Подложить Свинью Злодейке

Первое, что я чувствую после пробуждения, — шёлк.

Не метафорический. Не тот, которым в дешёвых романах называют голос загадочного незнакомца, хотя на деле автор просто не знает других приятных на ощупь существительных. Настоящий шёлк: прохладный, гладкий, скользящий под щекой и совершенно не похожий на отпечаток клавиатуры, который обычно остаётся у меня на лице после особенно удачной ночи.

Второе — запах.

Тёплый воск, старые книги, древесина, розы и что-то терпкое, похожее на дорогие духи. Так пахнет не моя квартира. Моя квартира пахнет растворимым кофе, нагретым ноутбуком и соседским котом, который считает лестничную площадку своей законной уборной.

Третье — тишина.

Ни будильника. Ни уведомлений рабочего чата. Ни сообщения от начальницы, отправленного в семь сорок утра и начинающегося с невинного: «Ася, доброе утро! Небольшая просьба…»

После слов «небольшая просьба» обычно следовало задание, способное похоронить три отдела и одного младшего менеджера.

Я лежу неподвижно и наслаждаюсь моментом.

Может быть, я умерла.

Не худший вариант.

Судя по отсутствию электронных таблиц, загробный мир уже превосходит мой офис.

Я пытаюсь потянуться.

Именно в этот момент всё идёт не так.

Правая рука не слушается.

Левая тоже.

Я посылаю мысленную команду пальцам, но вместо привычного движения ощущаю, как впереди меня что-то короткое и твёрдое царапает шёлк.

Открываю глаза.

Перед лицом — край подушки, расшитой серебряной нитью. Чуть дальше поднимаются чёрные деревянные ножки массивного кресла. Они кажутся ненормально высокими. За ними виднеется ковёр с узором из переплетённых роз и мечей.

Я моргаю.

Мир остаётся прежним.

— М-м…

Из горла вырывается странный звук.

Не голос.

Даже не хрип.

Скорее сдавленное похрюкивание существа, которому наступили на достоинство, но пока не на хвост.

Я резко вскидываюсь.

Точнее, пытаюсь.

Тело поднимается сразу в четырёх точках.

В четырёх.

Я замираю.

Медленно опускаю взгляд.

Там, где должны находиться мои руки, торчат две короткие светло-розовые ножки. На концах — маленькие раздвоенные копытца.

Несколько секунд я смотрю на них с безмятежностью сотрудника, увидевшего на экране сообщение «несохранённые изменения будут потеряны».

Потом поднимаю одну ногу.

Копытце тоже поднимается.

Опускаю.

Копытце опускается.

Поднимаю другую.

Ещё одно копытце.

Сзади обнаруживаются ещё две ноги.

Я не кричу.

Я девушка взрослая, разумная, прошедшая испытательный срок, квартальный отчёт и тимбилдинг с обязательным караоке. Меня трудно сломать.

Поэтому я лишь спокойно произношу:

— Какого чёрта?!

Получается:

— ХРЮ-И-И!

Звук разносится по огромной комнате, отражается от высоких стен и возвращается ко мне, дополнительно унизив.

Нет.

Нет-нет-нет.

Это сон.

Очевидно, я уснула за ноутбуком и теперь вижу кошмар, вызванный лапшой быстрого приготовления, съеденной в половине третьего ночи. Сейчас я проснусь. У меня будет затекшая шея, на экране останется финальная заставка «Ледяного венца», а под клавишей пробела обнаружится засохшая слеза.

Я зажмуриваюсь.

Считаю до трёх.

Открываю глаза.

Копыта никуда не исчезли.

Более того, одно из них начинает нервно постукивать по подушке.

Это даже не я решаю. Тело самостоятельно выражает недовольство ситуацией.

— Хрю, — говорю я более сдержанно.

Звучит почти официально.

Будто я миниатюрный розовый руководитель отдела и только что отклонила чей-то отпуск.

Надо осмотреться.

И, желательно, не паниковать до получения полной информации.

Я осторожно переставляю переднюю ногу, затем заднюю. Тело качается. Центр тяжести ощущается совершенно иначе. Живот находится пугающе близко к поверхности, голова кажется тяжёлой, а сзади происходит нечто отдельное и подозрительное.

Я поворачиваюсь.

За мной подрагивает короткий закрученный хвостик.

Хвостик.

У меня есть хвостик.

Он делает весёлую пружинку, словно не понимает серьёзности происходящего.

— Немедленно прекрати, — приказываю я.

— Хрю-хрю.

Хвостик ускоряется.

Предатель.

Я делаю первый шаг и едва не кувыркаюсь носом вперёд. Копытца скользят по шёлку. Подушка прогибается, её край неожиданно заканчивается, и я с торжественным достоинством съезжаю вниз.

Падение длится недолго.

И всё же его хватает, чтобы вспомнить все свои жизненные ошибки.

Приземляюсь на ковёр животом.

— Уф!

То есть:

— Фрух!

Лежу, распластавшись среди вытканных серебром роз.

Так.

Первая попытка передвижения завершилась падением с высоты примерно двадцати сантиметров.

Легендарное начало новой жизни.

Где-то сценаристы уже аплодируют.

Я встаю. На этот раз медленно. Расставляю ноги шире, пробую перенести вес. Ковёр шероховатый, цепкий. Идти по нему легче.

Делаю шаг.

Ещё один.

Потом третий.

Получается.

Я иду.

На четырёх ногах.

Если отбросить моральную сторону вопроса, навык осваивается быстрее, чем новая корпоративная система учёта.

Комната вокруг огромна. Потолок теряется в полумраке, между тонкими колоннами тянется резной карниз. У дальней стены возвышается кровать под чёрно-бордовым балдахином. Тяжёлые занавеси собраны золотыми шнурами. На покрывале лежат бумаги, раскрытые книги и свёрнутые карты.

Не одежда.

Не косметика.

Не романтические письма.

Государственные документы.

На одном листе виднеется печать в виде ворона с распростёртыми крыльями. Рядом — расчёты, списки, таблицы.

Странно знакомые таблицы.

Даже в другом мире меня преследует отчётность.

Я отвожу взгляд и замечаю высокие витражные окна. Сквозь цветное стекло льётся холодный утренний свет, окрашивая пол алыми, фиолетовыми и синими пятнами. За окном поднимаются чёрные шпили, а ниже расстилается сад, наполненный тёмными розами.

Сердце пропускает удар.

Нет.

Не сердце.

Что-то маленькое и быстрое внутри моей округлой груди.

Я знаю этот вид.

Я видела его десятки раз.

Сначала — в рекламном трейлере. Потом на заставке третьей главы. Потом в сцене, где героиня игры тайком проникала в поместье Ашфорд, чтобы найти доказательства «коварного заговора злодейки».

Сад чёрных роз.

Восточное крыло.

Спальня Ровены.

Я поворачиваю голову к подушке, с которой недавно свалилась.

На ней вышит серебряный ворон, сжимающий в когтях розу.

Герб Ашфордов.

В висках становится пусто.

Хотя не уверена, есть ли у свиней виски в привычном понимании.

Нет.

Нет, это невозможно.

Я в игре.

Я попала в «Ледяной венец: тропа скорби».

В ту самую отомэ-игру, которую проходила шесть раз и вчера начала в седьмой, потому что считала себя взрослым разумным человеком, способным принять неизбежное.

Разумеется, я снова выбрала все варианты, повышавшие скрытую шкалу доверия Ровены.

Разумеется, снова не смогла её спасти.

Разумеется, рыдала над финалом, где «герои» стояли на фоне горящего дворца, а моя любимая злодейка умирала в снегу, потому что разработчикам понадобилась трагическая кульминация.

Я даже написала гневный комментарий на форуме.

«Почему нельзя выбрать сторону Ровены? Почему единственная женщина с работающим мозгом обязана погибнуть ради эмоционального развития трёх блондинов?»

Комментарий собрал сорок семь одобрений и ответ от пользователя с аватаркой кота:

«Потому что это игра про любовь, а не про разумное управление государством».

В тот момент я поняла, что цивилизация обречена.

А потом уснула.

И теперь нахожусь здесь.

В спальне Ровены.

В теле…

Я снова смотрю на копытца.

…домашнего скота.

— Нет, — пытаюсь сказать я.

— Хрю.

— Я отказываюсь.

— Хрю-хрю.

— Верните деньги.

— Фру-у.

Вселенная не отвечает.

Вместо неё отвечает мой живот.

Он издаёт низкое урчание.

Прекрасно.

У меня экзистенциальный кризис, а организм требует завтрак.

Приоритеты свиньи сформированы лучше, чем мои.

Мне нужно зеркало.

Я помню, где оно стоит. Во время четвёртого прохождения я провела в этой комнате около часа, разглядывая фон и пытаясь найти спрятанную подсказку. Подсказки не было, зато теперь я могу ориентироваться в спальне вымышленной герцогини лучше, чем в кабинете финансового директора.

У окна должен находиться туалетный столик.

А рядом — напольное зеркало.

Я двигаюсь вперёд.

По ковру получается неплохо.

На паркетном участке начинается катастрофа.

Первое копытце разъезжается вправо, второе — влево. Я пытаюсь удержать равновесие, но четыре ноги дают не устойчивость, а вчетверо больше возможностей опозориться.

Падаю на бок.

Встаю.

Снова иду.

Через три шага цепляюсь ухом за край свисающей скатерти.

Да, ухом.

Я чувствую его отдельно: мягкое, подвижное, треугольное. Оно дёргается от каждого звука и сейчас возмущённо складывается назад.

Я освобождаюсь и продолжаю путь.

До зеркала остаётся несколько метров.

На середине комнаты я наступаю задним копытцем на собственный хвост.

Не спрашивайте как.

Я тоже не знаю.

Вскрикиваю, разворачиваюсь, путаюсь в ногах и врезаюсь пятачком в ножку кресла.

Сижу на полу.

Цветные пятна витража медленно двигаются по ковру.

Где-то за стеной мелодично отбивают часы.

Если это героическое путешествие, то герой пока проигрывает мебели со счётом три-ноль.

Я поднимаюсь в третий раз.

— Давай, Ася, — мысленно говорю себе. — Ты справишься. Ты пережила внедрение новой CRM без инструкции. Ты сможешь пройти пять метров на четырёх ногах.

Имя звучит странно.

Ася осталась в другом мире. Там у неё были светло-пшеничные волосы, очки, рост сто шестьдесят восемь сантиметров и возможность открывать банки.

Здесь у меня есть копыта и цветок.

Стоп.

Какой ещё цветок?

Что-то щекочет макушку.

Я пытаюсь поднять взгляд, но вижу только размытое розовое пятно над глазами.

В зеркале разберусь.

Последний участок преодолеваю осторожно, переставляя ноги почти по одной. Наконец тёмная рама появляется передо мной. Зеркало начинается у самого пола и поднимается выше человеческого роста.

Сначала в отражении виден только край комнаты.

Потом туда входит маленькое розовое существо.

Я останавливаюсь.

Оно тоже.

Круглое тело. Короткие ножки. Крошечные ушки. Пятачок. Чёрные глаза-бусинки. Закрученный хвост.

А на голове — нежно-розовый цветок с пятью лепестками.

Я поднимаю правую переднюю ногу.

Существо поднимает копытце.

Поворачиваю голову.

Оно повторяет.

Цветок на его макушке медленно поникает.

— Это я, — осознаю я.

— Хрю…

Отражение выглядит настолько милым, что это почти оскорбительно.

Так не должен выглядеть человек, переживающий крах личности. Где мешки под глазами? Где растрёпанные волосы? Где выражение сотрудницы, только что получившей письмо с пометкой «срочно»?

Вместо этого передо мной стоит крошечный мини-пиг, розовый до неприличия, с пухлыми щёчками и цветком на голове.

Цветком.

На.

Голове.

Я наклоняюсь ближе.

Лепестки вздрагивают.

Я отступаю.

Они поднимаются.

— Ты живой?

Цветок поворачивается в сторону зеркала.

В сторону меня.

Я пытаюсь нахмуриться. Свиной лоб почти не справляется, но получается выражение оскорблённого пирожка.

Цветок топорщится.

Он показывает мои эмоции.

То есть теперь мне недостаточно контролировать лицо. У меня на голове установлен биологический индикатор настроения.

Отлично.

Прекрасно.

Всегда мечтала о системе, которая будет публично сообщать окружающим: «Внимание, пользователь нервничает!»

Я рассматриваю себя ещё несколько секунд.

Ростом с чайник.

Весом, вероятно, с переполненную рабочую сумку.

Никакой речи.

Никаких пальцев.

И я нахожусь в мире, где через несколько месяцев начнётся основной сюжет, а затем моя любимая злодейка окажется втянута в интригу, обвинена в государственной измене и погибнет в финале.

Хотя…

В какой момент я попала?

На столе лежат документы. За окном весна или раннее лето. В игре история начиналась в день королевского бала, когда оригинальная героиня, скромная дочь барона Элиза Ланье, впервые встречала трёх любовных интересов.

Если бал ещё не состоялся, у меня есть время.

Если состоялся…

Неважно.

Я найду способ.

Я знаю сюжет. Знаю предателей. Знаю, где спрятаны поддельные письма. Знаю, кто отравит короля. Знаю, что сэр Люциан носит в сапоге любовные стихи и кинжал, которым ни разу не воспользовался, потому что боится крови.

Я могу всё изменить.

Остаётся маленькая проблема.

Я не могу говорить.

Не могу писать.

Не могу указать пальцем.

У меня даже пальца нет.

Есть копытце, которое в лучшем случае способно поставить на документе грязный след.

Я смотрю на отражение.

Отражение смотрит на меня.

Цветок окончательно опускается.

— Мы в заднице, — сообщаю я.

— Хрю.

В этот момент дверь открывается.

Звук негромкий: мягкий скрип петель, шелест ткани, едва слышный стук каблуков.

Я оборачиваюсь.

И перестаю дышать.

В комнату входит она.

Леди Ровена Армандо дю Морван.

Герцогиня Ашфорд.

Главная злодейка «Ледяного венца».

Женщина, ради которой я семь раз добровольно пережила один и тот же трагический финал.

На экране она была красивой.

Спрайты передавали фарфоровую кожу, длинные бордовые волосы, тонкие черты лица и рубиново-сиреневые глаза. Художники прорисовывали каждую складку платья, каждую цепочку, каждую серьгу.

Вживую всё это оказывается жалкой попыткой.

Ровена ниже, чем я представляла. В человеческом теле я была бы выше неё на три сантиметра. Но сейчас, находясь возле пола, я вижу женщину, способную одним взглядом заставить комнату выпрямиться.

Она одета в тёмное домашнее платье из мягкого бархата. Корсет не такой жёсткий, как в игровых сценах, волосы не уложены в сложную причёску. Красно-бордовые пряди свободно падают до бёдер, перехваченные у виска тонкой цепочкой с рубином. На плечах лежит полупрозрачная накидка. В одной руке она держит папку с документами, в другой — чашку.

Под глазами заметны лёгкие тени.

Она устала.

Не театрально, не изящно, не тем видом усталости, который рисуют героиням перед красивой сценой под дождём. Настоящая усталость человека, спавшего слишком мало и работающего слишком много.

Герцогиня делает несколько шагов, замечает пустую подушку, затем переводит взгляд на меня.

Рубиново-сиреневые глаза чуть сужаются.

Я забываю, что являюсь разумным существом.

Цветок на голове расправляет все лепестки сразу.

Предатель номер два.

— Вот ты где, — произносит Ровена.

Её голос низкий, мягкий, с едва заметной хрипотцой.

Я слышала его в озвученной версии игры.

Нет.

Не слышала.

Там был голос актрисы.

А это её настоящий голос. Он живой. В нём есть дыхание, тёплые неровности, сонная усталость и странная нежность, которой в игре почти не показывали.

— Хрю, — отвечаю я.

Великолепно.

Женщина моей мечты обращается ко мне впервые, а я произвожу звук старой дверной петли.

Уголок её губ приподнимается.

Та самая улыбка.

Та самая.

Во втором эпизоде Ровена улыбалась так после победы на аукционе. В пятом — перед тем, как уничтожить репутацию министра-коррупционера. В финале — когда поняла, что никто не придёт её спасать.

Я всегда считала эту улыбку надменной.

Теперь вижу: она сдержанная. Будто герцогиня слишком давно привыкла скрывать всё настоящее.

— Ты решила изучить собственное отражение? — спрашивает она.

— Хрю!

Да! Именно! И у меня есть вопросы к отделу дизайна персонажей!

Ровена ставит чашку и папку на столик.

Приближается.

Я стою неподвижно.

Каждый шаг вызывает внутри новую волну паники.

Она живая.

Она идёт ко мне.

Она смотрит на меня.

Она сейчас…

Герцогиня наклоняется и подхватывает меня обеими руками.

Мир исчезает.

Остаются прохладные пальцы под животом, запах роз и пряностей, мягкий бархат платья, тепло её тела.

Меня прижимают к груди.

Я умираю.

Нет, не умираю.

Мне нельзя. Я уже один раз неизвестно что сделала, и результатом стала свинья. Следующий уровень реинкарнации может оказаться комнатным растением.

Ровена проводит ладонью вдоль моей спины.

От макушки до хвоста.

Хвост немедленно начинает вилять.

— Прекрати! — приказываю ему мысленно.

Он завивается сильнее.

Цветок на голове сияет распущенными лепестками.

Организм полностью сдаёт мою репутацию без сопротивления.

— Сегодня ты особенно довольна, — тихо замечает госпожа.

«Довольна» — не совсем точное слово.

Я нахожусь на руках у любимой героини. Она гладит меня. Её волосы касаются моего уха. Если бы у меня сохранилось человеческое сердце, оно уже пробило бы рёбра, стену особняка и государственную границу.

— Хрю-у, — выдыхаю я.

Ровена приподнимает меня чуть выше.

Наши взгляды встречаются.

Вблизи её глаза ещё необычнее: у зрачков цвет густой, рубиновый, а к краям становится прохладным, сиреневым. Взгляд тяжёлый, внимательный. Она будто видит слишком много.

На мгновение мне кажется, что герцогиня понимает.

Что сейчас спросит: «Почему в моём питомце сидит офисная сотрудница из другого мира?»

Но она лишь касается пальцем цветка на моей макушке.

Лепестки дрожат.

Я тоже.

— Забавное создание, — шепчет она.

Забавное?

Госпожа, я в прошлой жизни умела составлять сводные таблицы.

Хотя, если подумать, это действительно не особенно впечатляет.

Ровена несёт меня к письменному столу. Садится в кресло, устраивает на коленях и придвигает папку.

Стол завален бумагами. Здесь лежат отчёты о поставках зерна, письма из северных владений, карты торговых путей, прошения арендаторов, проекты налоговых изменений.

Я узнаю печати нескольких провинций.

В игре спальня была показана романтически мрачной. Бумаги считались «доказательствами заговора». Элиза рылась в них под тревожную музыку, а внутренний монолог сообщал, что злодейка строит планы против короны.

Сейчас я вижу заголовок ближайшего документа:

«О ремонте западного моста через реку Эсса».

Ужасный заговор.

Починка моста.

Дальше лежит письмо:

«О недостатке лекарей в деревнях северного округа».

Рядом — расчёт стоимости зимних запасов.

Так вот чем занималась «бессердечная интриганка», пока герои устраивали балы, дуэли и случайные падения в фонтаны.

Ровена раскрывает папку.

— Себастьян, — произносит она, не повышая голоса.

Дверь открывается почти мгновенно.

На пороге появляется высокий сухопарый мужчина в безупречно чёрном костюме. Седые волосы зачёсаны назад. Лицо настолько спокойное, что, вероятно, не изменилось бы даже при падении особняка.

— Миледи.

Он говорит медленно.

Очень медленно.

Будто каждое слово перед подачей проходит согласование у трёх юристов.

— Ответ из казначейства?

— Прибыл… сегодня… на рассвете.

Я настораживаюсь.

Ровена перелистывает бумаги.

— И?

— Министр… вновь… отказал… в выделении средств.

Между его словами можно успеть прожить небольшую жизнь.

Мой живот урчит.

Себастьян опускает взгляд.

— Полагаю… юная госпожа… желает завтрак.

Юная госпожа?

Я?

Повышение состоялось быстро.

— Хрю! — подтверждаю я.

Да. Желает. Очень. Немедленно. До того, как начнёт есть государственные документы.

— Принеси ей кашу, — говорит Ровена. — Не слишком горячую.

— Разумеется… миледи.

Дворецкий поворачивается.

— И яблоко, — добавляет герцогиня.

Он останавливается.

— Красное… или зелёное?

Я смотрю на него.

Он смотрит на Ровену.

Мой живот издаёт звук раненого чудовища.

— Любое, Себастьян.

— Будет… исполнено.

Дверь закрывается.

Я поворачиваю мордочку к госпоже.

Неужели он всегда разговаривает с такой скоростью? В игре у него было три реплики, и все сопровождались многоточиями. Я думала, это особенность перевода.

Оказывается, переводчики передали характер достоверно.

— Ты нетерпелива, — замечает Ровена.

— Хрю.

Я не нетерпелива. Я просто не готова состариться, пока дворецкий выбирает фрукт.

Герцогиня проводит пальцами между моими ушами и возвращается к письмам.

— «Средства не могут быть выделены в связи с подготовкой весеннего фестиваля», — читает она вслух. — Разумеется. Мост подождёт. Главное, чтобы у столицы было достаточно позолоченных фонарей.

Я вскидываю голову.

Она говорит это сухо, но в голосе слышится раздражение.

В игре весенний фестиваль был важнейшим событием: Элиза танцевала с принцем, Люциан дарил ей цветы, маг Кассиан показывал фейерверк.

Никто не упоминал, что деньги на праздник забрали у герцогства, где рушится мост.

Ровена берёт перо.

Её пальцы движутся быстро и уверенно. Она делает пометки на полях, сверяется с картой, подсчитывает расходы.

Я лежу у неё на коленях и постепенно понимаю страшную вещь.

Игра врала.

Не полностью. События, вероятно, происходили. Персонажи говорили знакомые фразы. Но всё было показано глазами оригинальной героини, которая видела интриги там, где Ровена решала государственные проблемы, и жестокость там, где та просто не желала участвовать в чужом романтическом цирке.

На экране герцогиня казалась холодной.

Сейчас её ладонь каждые несколько минут машинально находит мою спину и гладит, будто это помогает сосредоточиться.

На экране она была избалованной.

Сейчас завтракает остывшим чаем.

На экране она строила планы захвата власти.

Сейчас пытается найти деньги на мост.

Я смотрю на её лицо.

Тень от ресниц ложится на скулы. Между бровями появилась тонкая складка. Несколько прядей упали на плечо, цепочка в волосах тихо звенит при движении.

Цветок на моей голове медленно раскрывается.

— Не начинай, — предупреждаю я его.

Он распускается ещё сильнее.

Ровена замечает.

— Тебе нравятся бумаги?

— Хрю.

Мне нравитесь вы.

Бумаги я терпела восемь лет образовательной системы и два года офисной жизни.

— Удивительный вкус, — говорит она. — Возможно, ты единственное существо в этом доме, которое не убегает при виде отчёта.

Я бы убежала.

Но, во-первых, короткие ноги.

Во-вторых, колени любимой злодейки.

У каждого человека есть принципы, но некоторые обстоятельства требуют гибкости.

Дверь снова открывается.

Себастьян входит с серебряным подносом. На нём стоит маленькая миска, блюдце с нарезанным яблоком и стакан воды.

Запах каши ударяет в нос.

И здесь выясняется, что свиной нюх — это проклятие.

Я ощущаю овёс, молоко, масло, мёд, яблоко, древесину подноса, воск на полу, чернила на столе и едва заметный аромат чая Ровены.

Мой организм принимает решение раньше разума.

Я срываюсь с колен.

— Осторожно, — успевает сказать герцогиня.

Поздно.

Я прыгаю на стол, скольжу по документу, задеваю печать, пролетаю мимо подноса и оказываюсь носом в миске.

Каша тёплая.

Не горячая.

Себастьян выполнил приказ идеально.

Я начинаю есть.

Не из-за отсутствия самоконтроля.

Это научный эксперимент.

Мне необходимо выяснить особенности нового организма.

Они заключаются в том, что каша с мёдом — величайшее достижение цивилизации.

— Полагаю… ей понравилось, — медленно говорит дворецкий.

— Твоё наблюдение поражает глубиной, — отвечает Ровена.

Я замираю, подняв мордочку.

Герцогиня только что пошутила?

Себастьян не меняется в лице.

— Благодарю… миледи.

Похоже, он тоже пошутил.

Дом Ашфорд опаснее, чем казался.

Я доедаю кашу, оставляя на пятачке светлое пятно. Ровена берёт салфетку и вытирает мне мордочку.

Я терплю.

То есть наслаждаюсь.

То есть сохраняю достоинство.

— Не торопись, — говорит она. — Никто не отнимет твою еду.

Внутри что-то сжимается.

Фраза простая, но сказана слишком тихо.

Будто раньше кто-то отнимал.

У неё или у меня — не знаю.

Я осторожно тыкаюсь пятачком в её ладонь.

Ровена замирает.

Потом гладит меня большим пальцем между глаз.

— Вот и договорились.

Именно в эту минуту с нижнего этажа доносится грохот.

Следом — громкий мужской голос:

— Я не уйду, пока леди Ашфорд не услышит моё сердце!

Я давлюсь яблоком.

Нет.

Этот голос я знаю.

В игре он сопровождал половину романтических сцен и все моменты, которые я проматывала на максимальной скорости.

Сэр Люциан Грейвз.

Наследник маркиза.

Золотой рыцарь столицы.

Любимец публики.

Ходячая причина отключить звук.

Ровена медленно закрывает глаза.

Впервые её лицо выражает не холодность и не усталость.

Чистое страдание.

— Себастьян.

— Да… миледи.

— Почему он в доме?

— Сэр Люциан… преодолел ограду.

Я перестаю жевать.

Преодолел ограду?

— Охрана?

— Не ожидала… что гость прибудет… верхом на декоративной статуе грифона.

Я смотрю на дворецкого.

Потом на Ровену.

Потом снова на Себастьяна.

Как можно прибыть верхом на статуе?

— Статуя была на повозке, — поясняет он, видимо заметив даже мой вопрос. — Сэр Люциан утверждает… что это символ его чувств.

Снизу что-то снова падает.

— Ровена! — гремит голос. — О прекраснейшая из ночных роз!

Герцогиня прижимает два пальца к переносице.

Вот она.

Та самая деталь, которую игра не показывала.

На экране Люциан появлялся у ворот с букетом белых лилий. Музыка становилась романтичной. Он произносил фразу о ночной розе, и Элиза умилялась его смелости.

В реальности он въехал во двор на каменном грифоне.

Без приглашения.

Утром.

Пока женщина работает.

Это не романтический интерес.

Это административное нарушение с волосами.

— Передай ему, что я занята, — говорит Ровена.

— Уже передавал… трижды.

— Тогда передай в четвёртый.

— Он угрожает… читать стихи.

Герцогиня открывает глаза.

В них появляется ужас.

Настоящий.

— Не здесь.

— Боюсь… он уже начал.

Снизу раздаётся:

— Твой взгляд — рубин в сиреневом тумане! Твоя душа — кинжал в моей груди!

Я медленно поворачиваюсь к Ровене.

Она смотрит в пустоту.

Вероятно, мысленно рассматривает возможность эмиграции.

— Я спущусь, — произносит она.

— Миледи, охрана может…

— В прошлый раз он вызвал капитана на дуэль.

— Капитан… победил.

— После чего Люциан прислал ему семнадцать страниц жалобы на недостаточно благородный стиль фехтования.

Я закрываю глаза.

В игре этого не было.

Почему разработчики скрыли лучшую комедию?

Ровена встаёт.

Я остаюсь на столе.

Она делает шаг к двери.

Нет.

Куда это она без меня?

Я прыгаю на пол.

Почти удачно.

Приземляюсь на все четыре ноги, только слегка покачнувшись.

Госпожа оборачивается.

— Останься здесь.

— Хрю.

Нет.

— Это не просьба.

— Хрю-хрю.

Она приподнимает бровь.

Я топаю копытцем.

Цветок на голове встаёт торчком.

Ровена смотрит на него, затем на меня.

— Ты споришь?

— Хрю!

Да.

И я настроена серьёзно.

За два часа свинской жизни я научилась ходить, падать, есть кашу и возражать герцогине. Темпы личностного роста превосходят все корпоративные курсы.

Уголок её губ едва заметно дрогнул.

— Хорошо. Но не мешай.

Обещать не могу.

Мы выходим в коридор.

Особняк Ашфордов ещё роскошнее, чем в игровых фонах. Высокие арки, тёмные панели, витражи с воронами, серебряные светильники. По стенам тянутся портреты суровых предков, каждый из которых выглядит так, будто лично запретил веселье в радиусе ста километров.

Слуги расступаются перед Ровеной.

Мне приходится ускорять шаг, чтобы не отстать. Её каблуки звучат ровно и спокойно. Мои копытца цокают часто и торопливо.

Цок-цок-цок-цок.

Я чувствую себя мелким телохранителем.

Очень мелким.

На лестнице возникают трудности.

Ступени выше моих ног.

Ровена спускается на две, затем замечает, что я осталась наверху.

— Что случилось?

Я смотрю на лестницу.

Потом на неё.

Потом снова на лестницу.

— Хрю.

Герцогиня возвращается, поднимает меня и устраивает на сгибе руки.

План работает.

Не то чтобы я специально…

Но план работает.

Снизу голос Люциана становится громче.

— Ни стены, ни стража, ни холод твоего сердца не остановят меня!

— К сожалению, — тихо отвечает Ровена.

Я прижимаюсь к её руке, чтобы скрыть восторг.

Она снова шутит.

Почему игра не дала ей отдельную ветку?

Почему вместо этого предлагала выбирать между блондином с грифоном, принцем с комплексом спасителя и магом, который считал тайной любую информацию, произнесённую шёпотом?

Мы входим в главный холл.

Сэр Люциан стоит посреди мраморного пола, окружённый слугами и охраной.

Он выглядит точно как на иллюстрациях: высокий, светловолосый, в белоснежном камзоле с золотой вышивкой. Волосы уложены безупречно. Улыбка сияет. В одной руке он держит букет белых роз, в другой — свиток.

За открытыми дверями видна повозка.

На ней действительно лежит каменная статуя грифона.

У грифона отсутствует крыло.

Рядом двое садовников смотрят на происходящее с выражением людей, решивших уволиться.

— Леди Ровена! — Люциан распахивает руки. — Вы снизошли!

— Я спустилась по лестнице, — отвечает она. — Не преувеличивайте.

Он смеётся.

Слишком громко.

— Ваш острый язык ранит меня!

— Недостаточно глубоко.

Я открываю рот.

Госпожа.

Вы великолепны.

Цветок на голове радостно колышется.

Люциан наконец замечает меня.

— Что это?

Я прищуриваюсь.

Что значит «это»?

— Моё животное, — отвечает Ровена.

Моё.

Слово разливается внутри теплом.

Я официально её.

Можно заканчивать книгу.

Хотя нет. Сначала спасение.

— Оно смотрит на меня с неприязнью, — говорит сэр Люциан.

— Значит, обладает здравым смыслом.

Кто-нибудь, вручите этой женщине отдельную концовку.

Люциан решает не замечать оскорбления. Он делает шаг вперёд, прижимает свиток к груди и начинает:

— Ровена, я пришёл, потому что больше не могу молчать. Моё сердце…

— Вы читали стихи в моём холле семь минут.

— Это другое молчание.

— Удивительно.

Он подходит ещё ближе.

Ровена слегка напрягается.

Я чувствую это, потому что лежу у неё на руке. Пальцы сильнее прижимают меня к бархату платья.

В игре этот момент показывали иначе.

Люциан должен был встретить герцогиню после бала и объявить, что видит её одиночество. Игроку предлагали восхититься его проницательностью.

Сейчас я вижу назойливого мужчину, который проник в чужой дом, игнорирует отказы и приближается к женщине, не желающей разговаривать.

Музыки нет.

Романтики тоже.

Есть только усталость в её глазах.

— Я принёс вам доказательство своей преданности, — продолжает он и указывает на повозку. — Грифон символизирует силу нашей будущей любви.

— Это статуя из городского фонтана?

Люциан кашляет.

— Временно позаимствованная.

— Вы украли муниципальное имущество.

— Ради вас.

— Верните его.

— Но…

— Сегодня.

— Ровена, почему вы прячетесь за холодностью? Я знаю: внутри вас бушует пламя.

— Внутри меня бушует желание вызвать городскую стражу.

Охранник у двери опускает голову, скрывая улыбку.

Люциан не сдаётся.

Разумеется.

В игре у него была характеристика «настойчивость».

В реальности она называется иначе и обычно заканчивается запретительным предписанием.

Он опускается на одно колено.

— Я спасу вас от тьмы в вашем сердце!

Ровена смотрит на него сверху вниз.

— Моё сердце в порядке.

— Вы не обязаны притворяться.

— А вот бюджет герцогства действительно нуждается в спасении. Если желаете быть полезным, убедите своего отца вернуть долг за поставки древесины.

Люциан моргает.

— Я говорю о чувствах.

— Я — о двадцати тысячах золотых.

— Деньги не имеют значения перед лицом любви!

— Тогда верните долг сегодня.

В холле становится тихо.

Я готова аплодировать.

К сожалению, копыта не предназначены для аплодисментов. Приходится выразительно хрюкнуть.

Люциан переводит на меня взгляд.

— Уберите это существо.

Я вскидываю голову.

Это существо?

Ровена гладит меня по спине.

— Нет.

— Оно мешает нашему разговору.

— Это лучшее, что с ним может произойти.

Сэр Люциан поднимается.

Его улыбка становится напряжённой.

— Вы позволяете животному стоять между нами.

Технически я лежу.

Но суть верная.

И останусь между вами до конца своих свинских дней.

Он протягивает руку.

Не к Ровене.

Ко мне.

— Позвольте, я передам его слуге.

Меня собираются убрать.

Цветок на макушке резко топорщится.

Я прижимаюсь к госпоже.

— Не прикасайтесь, — говорит она.

Голос становится холодным.

Не громким.

От этого страшнее.

Люциан замирает, но лишь на мгновение.

— Ровена, вам не идёт эта мрачная суровость. Я уверен, что рядом со мной вы сможете стать мягче.

Что?

Она должна стать мягче для мужчины, который украл грифона и залез через ограду?

Я чувствую, как внутри поднимается ярость.

Небольшая.

Компактная.

Весом четыре-шесть килограммов.

Но очень решительная.

Люциан снова тянется к руке Ровены.

На этот раз хватает её за пальцы.

Герцогиня отдёргивает ладонь.

— Отпустите.

— Я лишь хочу…

— Я сказала: отпустите.

Он не отпускает сразу.

И тут во мне что-то переключается.

Нет больше бывшего младшего менеджера Аси, которая молча читала пассивно-агрессивные письма и отвечала: «Благодарю за обратную связь».

Нет беспомощного питомца.

Нет зрителя перед экраном.

Есть я.

И моя госпожа.

И блондин, совершающий ошибку.

Я извиваюсь в руках Ровены.

— Тише, — говорит она.

Поздно.

Я отталкиваюсь задними ногами и прыгаю.

Полёт получается не героическим.

Скорее округлым.

На долю секунды я зависаю между бордовым платьем и белым камзолом, растопырив все четыре ноги.

Люциан успевает сказать:

— Что за…

Я врезаюсь ему в грудь.

Он отшатывается.

Я скатываюсь по золотой вышивке, цепляюсь копытцем за пояс, падаю на пол и мгновенно оказываюсь между его сапогами.

— Уберите её!

— ХРЮ-У-У!

Это мой боевой клич.

Возможно, потом его будут изучать военные историки.

Люциан отступает.

Я бросаюсь вперёд.

Он переставляет ногу.

Я путаюсь у него под сапогами.

Он машет руками.

Локтем задевает узкий столик у стены.

Столик качается.

На нём стоит чернильница.

Мир замедляется.

Я вижу, как серебряный сосуд наклоняется.

Как чёрная капля вылетает наружу.

Как глаза Себастьяна едва заметно расширяются.

Чернильница падает прямо на белоснежный камзол Люциана.

Чернила расползаются по ткани огромным пятном.

В холле царит тишина.

Сэр Люциан смотрит вниз.

Я тоже.

Клякса напоминает ворона.

Символично.

— Мой камзол, — шепчет он.

— Хрю, — отвечаю я.

Да.

Именно он.

— Он был сшит королевским портным!

— Теперь он расписан герцогской свиньёй, — замечает Ровена. — Его ценность возросла.

Кто-то из слуг кашляет.

Очень подозрительно.

Люциан краснеет.

— Это демоническое животное напало на меня!

Демоническое?

Я?

Маленькая розовая свинка с цветком?

Впрочем, звучит неплохо.

Я делаю второй заход.

На этот раз осознанно.

Он замечает меня слишком поздно.

Я открываю рот и впиваюсь зубами в край его сапога, чуть выше лодыжки.

Кожа дорогая.

На вкус отвратительная.

Но искусство требует жертв.

— А-а-а!

Люциан подпрыгивает.

Я не отпускаю.

Он трясёт ногой.

Меня мотает из стороны в сторону.

Цветок на голове развевается боевым знаменем.

— Уберите её! Она пожирает меня!

Не преувеличивайте.

Пока только обувь.

Ровена произносит:

— Отпусти.

Я разжимаю челюсти.

Не потому что Люциан победил.

Потому что госпожа приказала.

Он отскакивает к двери, прижимая руку к испачканному камзолу.

— Вы ещё пожалеете! Я вернусь! Я спасу вас, несмотря на эту порождённую бездной тварь!

— Верните грифона, — напоминает Ровена.

— Мои чувства…

— И долг.

— Вы не понимаете…

— Себастьян.

Дворецкий делает шаг вперёд.

— Сэр Люциан… выход находится… позади вас.

Он произносит это настолько медленно, что угроза становится почти церемониальной.

Охрана приближается.

Люциан пятится.

— Наш разговор не окончен!

— Он не начинался, — отвечает герцогиня.

Сэр Люциан отступает во двор, спотыкается о край ковра и едва не падает. Слуги закрывают за ним двери.

Через мгновение снаружи слышится:

— Осторожнее с символом моей любви!

Затем грохот.

Вероятно, грифон потерял второе крыло.

Я стою посреди холла.

Гордо.

Насколько вообще может гордо стоять существо с кашей на пятачке и кусочком белой кожи между зубами.

Адреналин отступает.

И я осознаю, что только что:

прыгнула с рук герцогини;

испортила одежду наследника маркиза;

укусила аристократа;

возможно, спровоцировала международный скандал;

ослушалась приказа не мешать.

Медленно поворачиваюсь к Ровене.

Она смотрит на меня.

Лицо непроницаемо.

Цветок на моей голове поникает.

Хвост перестаёт вилять.

Я сажусь.

Наверное, сейчас меня выгонят.

Или передадут повару.

Или отправят в свинарник, где мне придётся строить карьеру с нуля.

Герцогиня подходит.

Каждый стук каблука звучит приговором.

Она останавливается передо мной.

Я поднимаю мордочку.

— Значит, демоническое животное, — произносит она.

— Хрю…

Прошу учесть смягчающие обстоятельства.

У меня стресс.

И плохое отношение к нарушителям личных границ.

Ровена наклоняется.

Поднимает меня на руки.

Осматривает уши, лапы, пятачок.

— Ты не ушиблась?

Я моргаю.

Она беспокоится обо мне?

Не о камзоле. Не о скандале. Не о маркизе.

Обо мне.

— Хрю.

Нет.

Наверное.

Только достоинство, но оно пострадало ещё у зеркала.

Госпожа проводит пальцем по моему боку.

— Безрассудная.

Я опускаю голову.

— Смелая, — добавляет она.

Цветок медленно поднимается.

Ровена замечает это.

В её глазах появляется что-то тёплое.

Не та едва заметная насмешка, которой она встречала героев. Не холодная вежливость. Настоящее веселье.

Она улыбается.

Шире, чем прежде.

И тихо смеётся.

Я перестаю функционировать.

В игре Ровена смеялась один раз.

В воспоминании о детстве.

Эта сцена длилась девять секунд и открывалась только при высоком уровне наблюдательности. Я сохраняла её отдельно и пересматривала после тяжёлых рабочих дней.

Теперь она смеётся из-за меня.

Из-за свиньи.

Я готова принять это как высшее достижение жизни.

— А ты, оказывается, с характером, — говорит она. — И без имени.

Себастьян стоит рядом.

— Прикажете… подобрать подходящее?

— Нет. Я сделаю это сама.

Внутри раздаются фанфары.

Имя.

Она даст мне имя.

Это важнее паспорта.

Важнее диплома.

Важнее корпоративной должности, которая звучала солидно только до тех пор, пока никто не спрашивал о зарплате.

Ровена несёт меня обратно по коридору.

На лестнице я уже не изображаю самостоятельность. Устраиваюсь у неё на руках и слушаю ровный стук сердца.

Да.

Сердце у неё есть.

В полном порядке.

А всем сценаристам, называвшим его ледяным, следовало пройти медицинскую комиссию.

Мы возвращаемся в спальню. Герцогиня закрывает дверь, кладёт меня на шёлковую подушку и садится рядом.

Некоторое время она просто смотрит.

Я стараюсь выглядеть достойно.

Цветок дрожит от волнения.

Хвост стучит по подушке.

Достоинство не пришло.

— Тебе необходимо имя, соответствующее твоей отваге, — произносит Ровена.

Я выпрямляюсь.

Готова.

— И происхождению.

Какому происхождению?

Порода «бывший менеджер»?

— Отныне ты будешь именоваться…

Она делает паузу.

Неужели сейчас прозвучит что-то величественное? Розалия? Виолетта? Эстель?

Ровена серьёзно продолжает:

— Её Светлость леди Порцеллина Розамунда Флоренсия фон Хрюгельберг, Первая Защитница Лодыжек, Гроза Непрошеных Женихов, Хранительница Чёрных Роз и Почётная Кавалерственная Дама Серебряного Копытца.

Я молчу.

Комната тоже.

Даже цветок перестаёт двигаться.

Она придумала это только что?

Герцогиня сохраняет безупречно серьёзное выражение.

— Хрю? — осторожно спрашиваю я.

Ровена склоняется ближе.

— Но я буду звать тебя Порси.

Порси.

Я повторяю имя мысленно.

Порси.

Маленькое. Тёплое. Смешное.

Моё.

Цветок на макушке распускается так широко, что лепестки касаются ушей.

Ровена смеётся снова.

— Значит, нравится.

— Хрю!

Очень.

Она гладит меня по голове.

— Тогда решено, Порси.

От звука имени внутри становится тесно.

В прошлой жизни меня называли Асей родители, коллеги и курьер, который постоянно путал мой подъезд. Это было обычное имя обычной девушки.

Здесь я Порси.

Ручная свинка злодейки.

Защитница лодыжек.

Гроза женихов.

Звучит нелепо.

И почему-то правильно.

День проходит рядом с Ровеной.

Она возвращается к документам. Я лежу на подушке у её ног, временами поднимаюсь и обхожу стол, привыкая к новому телу. К вечеру падений становится меньше.

Всего два.

Одно — из-за ковра.

Второе — из-за собственного хвоста.

Я учусь управлять ушами. Правое поворачивается на звук бумаги. Левое реагирует на голос госпожи. Оба прижимаются, когда Себастьян сообщает о письме от маркиза Грейвза.

— Он требует возмещения стоимости камзола, — медленно произносит дворецкий.

Ровена не отрывается от отчёта.

— Вычтите её из долга его семьи.

Себастьян склоняет голову.

— Великолепное… решение.

Я гордо фыркаю.

Моя первая диверсия приносит финансовую выгоду герцогству.

Очень эффективная свинья.

Поздно вечером Ровена наконец откладывает перо. За окнами темнеет, витражи превращаются в чёрные силуэты. Слуги зажигают свечи и уходят.

Госпожа переодевается за ширмой, затем ложится в кровать, оставляя на прикроватном столике несколько писем.

Я остаюсь на своей подушке.

Шёлк тёплый. Живот наполнен кашей, яблоком и чувством выполненного долга.

В комнате тихо.

Слышно только дыхание Ровены и далёкий шум ночного сада.

Я смотрю на неё.

На женщину, которую игра назначила злодейкой.

На уставшую герцогиню, занятую мостами, лекарями и долгами.

На человека, которого никто не попытался понять, потому что героям было удобнее спасать её от выдуманной тьмы.

Я вспоминаю финал.

Белый снег.

Разрушенную башню.

Рубиново-сиреневые глаза, медленно теряющие свет.

Последнюю реплику:

«Надеюсь, теперь вы довольны».

Я не позволю этому случиться.

Пусть у меня нет рук.

Пусть я не умею говорить.

Пусть мой боевой арсенал состоит из копыт, зубов, цветка-информатора и способности опрокидывать предметы интерьера.

Сегодня я изменила маленькое событие.

В игре Люциан должен был уйти после романтического разговора, уверенный, что между ним и Ровеной существует особая связь. Вместо этого он покинул поместье в чернилах, без части сапога и с требованием вернуть городской фонтан.

Значит, сюжет не высечен в камне.

Его можно толкнуть.

Укусить.

Испачкать.

Если понадобится — столкнуть с лестницы. Невысокой. Я всё-таки не чудовище.

Я поднимаюсь и подхожу к кровати.

Она слишком высокая.

Приходится тихо хрюкнуть.

Ровена открывает глаза.

— Что такое, Порси?

Я встаю передними копытцами на край покрывала.

Она понимает.

Протягивает руку и поднимает меня.

— Решила спать здесь?

— Хрю.

Только сегодня.

И завтра.

И все последующие дни до вашего спасения.

Госпожа устраивает меня рядом, на краю подушки. Её волосы рассыпаются по ткани бордовыми волнами. От них пахнет розами.

— Не кусай меня за лодыжку, — говорит она.

Я возмущённо фыркаю.

Никогда.

Ваши лодыжки находятся под государственной защитой.

Ровена закрывает глаза.

Через несколько минут её дыхание становится ровным.

Я лежу рядом, смотрю в темноту и чувствую, как маленький цветок на макушке медленно складывает лепестки.

В прошлой жизни я кричала в экран: «Осторожно, там подвох!»

Теперь кричать бесполезно.

Но у меня есть другое.

Я могу быть рядом.

Могу слушать.

Могу замечать то, что пропускают остальные.

Могу кусаться.

Особенно кусаться.

Я подложу свинью каждому, кто попытается обидеть мою госпожу.

Буквально.

Потому что я и есть та самая свинья.