Мендакс: Там, где кончается зов Книга 1

За бескрайними просторами солёных вод, там, где карты обрываются белым пятном, а компас теряет стрелку, вращаясь в безумном танце, лежит остров, не отмеченный ни на одной навигационной скрижали. Далеко-далеко, за грядами штормов, что громоздятся до самых небес, и туманов, что стерегут границы известного мира, словно живые, голодные стражи, покоится эта земля. О ней слагают лишь шёпотом — и то в самые тёмные ночи, когда даже луна прячется за облаками, боясь потревожить покой этого места.

Мореплаватели, достаточно безрассудные, чтобы приблизиться к тем водам, рассказывают странные вещи. Они говорят, что за несколько миль до острова вода перестаёт быть водой. Она становится чем-то иным – тягучей, как время, и текучей, как сон. В ней отражаются не лица, а то, что скрыто за лицами: страхи, надежды, обрывки воспоминаний, которые человек пытался похоронить на дне своей души. Некоторые клянутся, что видели в тех водах собственных умерших матерей, которые манили их в глубину, обещая покой. Другие – что слышали голоса ещё нерождённых детей. Третьи – что вода пела им песни на языке, которого они не знали, но который понимали сердцем.

На том острове обитают создания, которых смертный глаз никогда не видывал. У них свой язык – певучий и текучий, как морская зыбь, но полный шипящих и гортанных звуков, что заставляют слух дрожать от первобытного ужаса. Этот язык не похож ни на один из известных на материке. Лингвисты, которые пытались его расшифровать по обрывкам записей, сошли с ума, утверждая, что слова имеют не значение, а вкус, не смысл, а цвет, и что каждое произнесённое предложение меняет реальность вокруг говорящего. Говорят, что тот, кто выучит язык Ментирозо до конца, перестанет быть человеком – он станет частью острова, его голосом, его памятью.

У них своя культура, сотканная из обрядов и молчаний, где каждый жест имеет сакральный, часто зловещий смысл. Они не здороваются рукопожатием – это считается вторжением в чужую суть. Вместо этого они касаются кончиками пальцев собственного виска, как бы открывая себя для собеседника, но лишь на мгновение. Они не празднуют дни рождения – они празднуют дни, когда впервые увидели своё отражение в водах океана Снов и поняли, что это отражение – не ложь. Они не хоронят мёртвых – они отпускают их в туман, и туман забирает их, растворяет, переплавляет в новые лица для тех, кто ещё жив. Ибо у них нет смерти в том смысле, в каком понимают её люди. Есть только переход. Только смена облика. Только вечное становление.

Свои ценности – непонятные чужакам. Они не ценят золото, ибо золото для них – это просто застывший свет заката, который можно найти на любом берегу. Они не ценят власть, ибо власть для них – это иллюзия, созданная теми, кто боится потерять лицо. Они ценят память. Они ценят лица, которые носили до того, как стали теми, кто они есть сейчас. Каждый Ментирозо носит в себе сотни, тысячи лиц – лица своих предков, лица тех, кого они любили, лица тех, кого они потеряли, и даже лица тех, кого они убили. Всё это хранится в их изменчивых сердцах, как в библиотеке, где каждая книга – это чья-то жизнь.

И свои заботы, о которых они не говорят вслух, предпочитая хранить тайны в глубине своих изменчивых сердец. Одна из таких забот – остров сам. Он умирает. Медленно, но верно. Каждое утро его берега становятся чуть меньше, туман съедает скалы, и те, кто живёт на нём, чувствуют, как их собственные лица становятся более прозрачными, более зыбкими. Они не знают, почему это происходит. Они знают только, что их время истекает. И единственная надежда – ритуал слияния, который может провести только тот, кто связан кровью с двумя древними родами. Но кровь тех родов давно смешалась, и теперь только одна девушка носит в себе ту самую силу, которая может спасти остров. Или погубить его навсегда.

В древних фолиантах, что хранятся под замком в библиотеках забытых городов, где пыль веками оседает на страницах, как пепел, пишут, что эти существа не имеют определённого облика. Ибо каждое утро они пробуждаются иными, чем накануне: переливаются всеми оттенками света, принимают черты ветра или камня, подражают формам снов и страхов. Один из таких фолиантов, написанный неизвестным монахом, утверждает, что Ментирозо – это не раса и не народ, а состояние. Состояние души, достигшей такого уровня отчаяния или просветления, что она больше не может удерживать одну форму. Она становится текучей. Она становится всем и ничем одновременно.

И только им самим ведомо, что таится под этой вечной маской, какова их подлинная суть, – но ни единая душа, ни единый манускрипт не хранит этого знания. Истинный облик Ментирозо остаётся тайной за семью печатями, и пытаться разгадать его – всё равно что ловить отражение луны в пригоршне воды: тщетно и бессмысленно. Но некоторые утверждают, что те, кто слишком долго жил среди них, начинали видеть их настоящие лица во сне. И эти лица были пусты. Не злы, не добры, не красивы и не уродливы – просто пусты. Как будто под каждой маской не было ничего, кроме бесконечной, зияющей пустоты, в которой тонули все попытки человеческого разума найти смысл.

Остров этот зовут Мендакс – имя, которое звучит одинаково и как вопрос, и как ответ, заключая в себе парадокс бытия. На древнем языке, который не используется уже тысячи лет, «Мендакс» означало «край, где начинается истина». Но на языке современных мореплавателей оно звучало как «Ложь, ставшая явью». Ибо этот остров – воплощённое противоречие. Он есть, и его нет. Он реален, и он – иллюзия. Он ждёт тебя, и он избегает тебя. Ты можешь плыть к нему годами, и он будет отступать, как горизонт. Или ты можешь шагнуть в туман и оказаться на его берегу, даже не заметив, как это случилось.

Однако никто на свете не знает, насколько он далёк: одни говорят – три дня пути, другие – три жизни, третьи – что он вообще лежит вне времени, в той точке, где мир смыкается с вечностью. Старые карты, которые можно найти в пиратских портах за большие деньги, иногда показывают его, но всегда в разных местах. Иногда его рисуют к северу от океана Снов, иногда – к югу, иногда – прямо в центре. Каждый капитан, который видел его своими глазами, описывает его по-своему. Один говорил, что он покрыт ледяными горами, которые отражают свет так, что глаза слепнут. Другой – что он весь в джунглях, где листья поют, а деревья двигаются, когда на них не смотрят. Третий – что это просто голая скала, на которой ничего нет, кроме тумана и ветра.

И как он выглядит – тоже загадка, ибо Мендакс, словно верный своему народу, тоже каждое мгновение преображается: то он горит изумрудными скалами, пронизанными жилами чистого золота, то тонет в молочных испарениях, становясь призрачным и невесомым, то вырастает до небес, касаясь облаков своими пиками, то сжимается до крошечного атолла, где едва помещается одинокий, забытый храм. Говорят, что тот, кто однажды увидел Мендакс, никогда не сможет забыть его. Он будет сниться ему каждую ночь, звать его, манить, и этот зов будет сильнее любых уз, любых обязательств, любой любви. Тот, кто видел Мендакс, уже не принадлежит себе. Он принадлежит острову, который ждёт его возвращения.

Он дышит, он изменчив, он неуловим – и потому никто не может похвастаться, что ступал на его берег дважды в одном и том же обличье. Те, кто пытался вернуться, говорили, что остров встречал их иначе. В первый раз он был дружелюбным – тихие волны, мягкий песок, тёплый ветер. Во второй – он был враждебным: скалы, острые как зубы, вода, которая обжигала холодом, ветер, который сбивал с ног. В третий – он просто не появлялся. Как будто он выбирал, кому открываться, а кому нет. Как будто он был живым существом, которое уставало от гостей, от их любопытства, от их жадности.

Так и блуждает молва о нём по морям, обрастая легендами, но правда остаётся там, где её никто не ищет, – в сердце самого Мендакса, которое бьётся в ритме приливов и никогда не повторяется. Легенды, однако, имеют обыкновение менять тех, кто их слушает. Многие капитаны, наслушавшись историй о Мендаксе, начинали видеть его даже там, где его не было. Они сходили с ума от миража, бросали свои корабли в открытом море, пытаясь доплыть до него вплавь. Их находили мёртвыми на обломках, с широко открытыми глазами и улыбками на лицах. Они умирали счастливыми. Они умирали, веря, что нашли его.

Но те, кто действительно находил Мендакс, никогда не возвращались, чтобы рассказать об этом. Они оставались там, становясь частью острова, его тумана, его песка, его вечного молчания. Или они становились Ментирозо – теряли свои лица, свою память, свою человечность и начинали новую жизнь, в которой каждое утро было началом и концом одновременно. Никто не знает, каково это – жить без лица. Никто не знает, каково это – просыпаться каждый день с чужими чертами, с чужими воспоминаниями, с чужими снами. Никто не знает, каково это – быть частью острова, который сам себя не помнит.

И только одна девушка знает правду. Та, которую привезли на этот остров три года назад, которую заперли в замке из мрамора и золота, которая молчит, потому что её голос – единственное оружие, которое у неё осталось. Она знает, что Мендакс умирает. Она знает, что ритуал слияния – не спасение, а проклятие. Она знает, что её капитан плывёт к ней, и она знает, что он должен успеть. И она знает, что даже если он успеет – это будет только началом конца. Но она всё равно ждёт. Потому что надежда – это единственное лицо, которое нельзя потерять, даже если ты Ментирозо.

Ветер над океаном Снов дул с востока, и на горизонте, там, где туман встречался с водой, мерцал слабый серебряный свет. Кто-то плыл туда. Кто-то шёл по следу, оставленному книгой, снами и обещаниями. Он ещё не знал, что ждёт его впереди. Он ещё не знал, что его ждёт она. Но он чувствовал это – как чувствуют приближение бури, как чувствуют смену ветра, как чувствуют, что кто-то в эту самую минуту смотрит в ту же сторону и ждёт.

И в этом ожидании было больше смысла, чем во всех картах, чем во всех легендах, чем во всех словах, которые когда-либо были сказаны о Мендаксе. Потому что ожидание – это тоже путь. И этот путь был длиннее, чем все моря, вместе взятые.