Формула мести | 18+

Мирослава

Спустя два года. Весна. Универ

Будильник зазвонил ровно в семь утра. Мелодия была стандартной, резкой, неприятно въедающейся в мозг, и прозвучала она как раз на самом интересном моменте сна.

Я нащупала телефон, даже не открывая глаз. Сначала ладонь прошлась по прохладной простыне, потом упёрлась в сухой край деревянной тумбочки. Пальцы случайно задели стеклянный стакан с водой, и тот со звонким стуком качнулся на месте.

— Чёрт... — тихо пробормотала я, боясь пролить хоть каплю на пол.

Я нащупала корпус телефона ещё раз, наконец цепко взяла его в руку, поднесла ближе к лицу и смахнула будильник влево.

Музыка тут же оборвалась. Наступила глухая, тяжелая тишина.

Я положила телефон экраном вниз обратно на тумбочку и снова зажмурилась. Всего на минуту. По крайней мере, именно так я попыталась себя убедить, сильнее зарываясь носом в подушку и подтягивая одеяло к самому подбородку.

Прошло секунды три, перед глазами всё ещё стояли серые круги, но спать уже расхотелось. Я вздохнула, открыла глаза и уставилась в ровный белый потолок. Вставать не хотелось настолько, что в голову поползли совсем упаднические мысли: а что, если прямо сейчас написать Полине, что я тяжело заболела? Или старосте? Или преподавателю первой пары? Или сразу декану, чтобы наверняка? Да кому угодно, лишь бы прямо сейчас не сбрасывать с себя это тёплое одеяло.

После недели вынужденных каникул организм успел отвыкнуть от жестоких подъёмов. Ещё вчера можно было вальяжно проснуться в десять, пролежать в кровати с книгой до одиннадцати, потом спуститься вниз, спокойно выпить горячий кофе и только после этого вспомнить, что где-то в параллельной вселенной вообще существует такое понятие, как расписание.

А теперь на часах семь утра. И впереди целых четыре пары.

Я тяжело, со свистом вздохнула, зажмурилась, резким движением откинула одеяло в сторону и села на краю кровати. Ступни моментально коснулись прохладного паркета. По коже побежали мурашки.

— Ненавижу учёбу, — пробормотала я себе под нос, сжимая пальцы на руках в кулаки.

Сказала это больше для порядка, чем от реальной ненависти. На самом деле учёбу я любила — мне нравилось разбираться в сложных темах, сидеть над формулами, делать лабораторные. Вот возвращаться к этому графику после каникул — совершенно другое дело. Это всегда ощущалось как маленькая пытка.

Я учусь в легендарном Первом МГМУ им. И. М. Сеченова — той самой знаменитой «Сеченовке», куда мечтают поступить тысячи, но пробиваются единицы. Для нашей семьи это место всегда обладало почти сакральным смыслом: здесь в свое время училась моя мама. Её студенческие годы, отличный диплом, бесконечные истории про кафедры, сложнейшие экзамены и белые халаты — всё это с самого детства висело над моей головой как некая планка, которую я просто обязана была перепрыгнуть.

Но я не была бы Мирославой Волковой, если бы сделала всё так, как от меня ожидали.

Никакой педиатрии, терапевтического отделения, общей медицины или — не дай бог — какого-нибудь банального ухода и хирургии. Обычные врачебные направления казались мне слишком предсказуемыми, до тошноты правильными и скучными. Я выбрала факультет медицинской биохимии с узкой специализацией и упором на медицинскую токсикологию и фармакологию ядов.

Токсикология — это совершенно особый, темный и завораживающий мир на стыке химии, биологии и судебной медицины. Это наука о ядах, токсинах, смертельных дозах, химических реакциях органических тканей и том, как пара миллиграмм невидимого вещества может бесследно остановить человеческое сердце за считанные секунды.

И здесь сошлись сразу две причины.

Во-первых, мне это искренне, безумно нравится. Меня всегда тянуло к нетипичным задачам, к сложным формулам и к тому, чтобы разгадывать загадки, которые не видны невооруженным глазом. Понимать, как устроена грань между лекарством и смертельным ядом, разлагать сложные органические структуры на элементы — для меня в этом есть своя мрачная, но эстетичная поэзия.

А во-вторых... это была моя идеальная, филигранно проработанная тихая месть папе.

Когда отец узнал, на какую именно специальность я пошла, его лицо надо было видеть. Человек, который держит под контролем всё и всех, привыкший к абсолютной власти и силе, внезапно осознал, что его родная дочь на профессиональном уровне изучает вещества, против которых не поможет ни одна охрана, ни один бронированный джип и никакие связи. Он пытался спорить, пытался отговорить, предлагал перевестись на любой другой факультет, но я стояла на своем насмерть.

Каждый раз, когда я раскладываю перед собой тетради с формулами ядовитых соединений или иду на практические занятия в лабораторию Сеченовки, я чувствую едва уловимые уколы азарта. Я учусь в самом престижном медицинском университете страны, продолжаю династию по линии мамы, но делаю это исключительно на своих условиях — погружаясь в тайны токсинов, ядов и судебно-медицинской экспертизы.

Я поднялась с кровати, шаркающими шагами босиком прошла через спальню и толкнула дверь ванной комнаты. Дверь тихо щелкнула, закрывшись за моей спиной.

Я подошла к раковине, крутанула рычаг смесителя влево, дождалась, пока из крана пойдёт действительно холодная вода, набрала ее в ладоши и несколько раз с силой плеснула себе в лицо. Дыхание перехватило. Нахмурившись, я взялась влажными ладонями за никелированный край раковины, подняла голову и уставилась на своё отражение в широком зеркале.

Картина была так себе. Темные волосы после сна торчали в разные стороны, путаясь на затылке. Глаза выглядели сонными, слегка припухшими — папины глаза, светлые, большие. И вот подбородок достался мне от отца: прямой, чёткий, тяжёлый и какой-то слишком упрямый.

Я провела указательным пальцем по нижней челюсти и скривилась.

— Спасибо, папа, замечательное наследство.

Я сняла с крючка махровое полотенце, тщательно вытерла лицо и шею, вешая его обратно, и побрела обратно в спальню.

На улице стоял конец марта. Москва наконец-то начала постепенно приходить в себя после длинной и затяжной зимы, но назвать эту погоду весенней не решился бы даже самый отчаянный оптимист. Снег во дворе почти сошёл, зато оставил после себя серую, липкую грязь по обочинам и огромные, мутные лужи на асфальте. А пронизывающий мартовский ветер всё ещё умел так пробираться под легкую одежду, что уже через пять минут на улице хотелось плакать и бежать обратно в тепло.

Я подошла к дверям гардеробной, распахнула их и некоторое время просто тупо смотрела на полки с вещами. Доставать что-то громоздкое, зимнее не хотелось до тошноты. Надевать что-то лёгкое — было глупо и холодно.

В итоге я выудила с вешалки тёмно-синие прямые джинсы из плотного денима, с полки забрала белый трикотажный кроп-топ и графитовый кардиган крупной вязки на массивных пуговицах.

Сначала стянула через голову пижамную футболку и небрежно бросила её на застеленную кровать. Сняла шорты и натянула джинсы, просунув ноги в штанины, застегнула молнию и металлический болт на талии, поправила ткань на бёдрах. Потом взяла лифчик белого цвета со стула, застегнула лямку и надела топ, а сверху накинула кардиган, сразу застегнув его на две средние пуговицы.

Подошла к большому зеркалу в полный рост. Взяла с туалетного столика плоскую расчёску, тщательно расчесала спутанные волосы, провела по ним несколько раз, а потом попыталась собрать их сзади в высокий хвост. Посмотрела на результат, поморщилась и сразу же выдернула резинку. Волосы рассыпались по плечам.

— Нет, так лучше, — сказала я своему отражению.

Белые кожаные кеды стояли на нижней полке гардеробной. Я достала их, присела на край мягкого кресла у окна, натянула сначала левый, плотно затянув и завязав шнурок, затем надела правый.

После этого поднялась, подошла к рабочему столу, взяла свой тёмный кожаный рюкзак и расстегнула основную молнию. Начала по очереди складывать нужные вещи: планшет в чехле, плотный блокнот для записей, пару гелевых ручек из подставки, сетевую зарядку, пауэрбанк и небольшую косметичку. Я остановилась, заглянула внутрь рюкзака и ещё раз быстро всё пересчитала глазами, убеждаясь, что ничего не забыла.

Мой телефон всё так же лежал на столе экраном вниз. Я взяла его, нажала боковую кнопку блокировки. Экран вспыхнул. На нём висело несколько уведомлений из телеграмм-каналов и парочка пустых рекламных смс. Ничего важного.

Я уже занесла руку, чтобы убрать его в передний карман рюкзака, но передумала. Расстегнула карман кардигана и сунула телефон туда. Так действительно удобнее — не придётся каждый раз лезть в рюкзак.

Я закинула рюкзак на правое плечо, толкнула тяжелую дверь спальни и вышла в коридор.

Со стороны лестницы, ведущей на первый этаж, уже доносились смутные голоса. А ещё долетал густой, насыщенный запах свежесваренного кофе и поджаренного в тостере хлеба. Я спустилась по широким маршевым ступеням, прошла по холлу и остановилась прямо перед приоткрытой двустворчатой дверью столовой.

На секунду в голове промелькнула трусливая мысль: развернуться, подняться к себе, подхватить куртку и тихо уйти через задний ход. Почему-то внутри уже блуждало липкое предчувствие, что спокойного утра сегодня не получится при всём желании.

Я вздохнула, заставила себя сделать шаг вперёд и толкнула дверь.

Все были в сборе.

Папа восседал во главе длинного обеденного стола с большой белой чашкой чёрного кофе в одной руке и с тонким планшетом в другой. Мама, стоявшая напротив моего младшего брата Лёни (люблю это слово — младший, хоть где-то я выиграла), аккуратно наливала себе из прозрачного чайника свежий чай. Сам Лёня, как обычно, упёрся лбом практически в экран своего смартфона, развалившись на стуле и лениво двигая большим пальцем по стеклу.

Я переступила порог.

— Доброе утро всем.

Мама тут же подняла голову от чашки, и её лицо мгновенно потеплело.

— Доброе утро, зайка! Иди скорей к нам. Я тебе твой любимый омлет оставила, он ещё горячий, под крышкой стоит.

— Спасибо, мам, — улыбнулась я. — А где Мария?

— Она вместе с другими горничными уехала в город на закупки, — ответила она.

— А, понятно.

Я подошла к столу, потянула на себя тяжелый деревянный стул и села прямо напротив Лёни. Рюкзак аккуратно пристроила на соседнее свободное сиденье.

Брат даже глазом не моргнул и не оторвал взгляда от экрана.

— Доброе, — еле слышно пробормотал он себе под нос.

Я посмотрела на его нахмуренную физиономию, взяла салфетку из салфетницы и развернула её.

— Ты когда-нибудь вообще умеешь нормально здороваться, а? С людьми, например?

— Я нормально поздоровался, — не меняя позы, ответил он.

— Нет, Лёнь. Ты не поздоровался. Ты буквально промычал что-то невнятное.

— Значит, у меня с утра такой голос. Я очень устаю.

— Ты вообще разговаривать-то связно умеешь по утрам?

— Умею. Но не со всеми подряд.

Я со вкусом закатила глаза и потянулась к стеклянному блюду.

— Какой же ты всё-таки приятный и милый человек, просто сказка.

Лёня наконец-то снизошел, опустил телефон на стол экраном вниз и посмотрел на меня своими карими, абсолютно равнодушными глазами.

— Ты тоже с утра ниче так. Свежая.

— Спасибо, оценил.

Я взяла тяжелую серебряную вилку, положила себе на тарелку пышный кусок омлета с зеленью и налила из графина полстакана апельсинового сока.

Несколько секунд в столовой висела вполне комфортная, домашняя тишина. Только тикали настенные часы, да тихо звякала мамина ложечка о фарфор. Я успела даже отправить в рот первый кусочек омлета и расслабиться.

А потом папа с тихим глухим звуком отложил планшет на полированный стол.

Я замерла. И по тому, как он медленно расправил плечи, сразу поняла: прямо сейчас начнется очередной раунд.

Он перевел на меня свой прямой, тяжёлый взгляд.

— Выспалась, Мирослава?

— Более-менее, — осторожно ответила я, не выпуская вилку из пальцев.

— Нормально себя чувствуешь? Голова не болит?

— Да нет, всё отлично.

— Хорошо.

Папа взял свою чашку, сделал спокойный, неторопливый глоток обжигающего кофе, поставил её обратно на блюдце и абсолютно будничным, ровным тоном добавил:

— Василий уже ждёт тебя на улице. Возле ворот.

Я мгновенно застыла. Вилка так и осталась висеть в воздухе в нескольких сантиметрах от тарелки. Я медленно, очень аккуратно опустила её на фарфор. Металл тихо звякнул.

— Что?

Папа с непроницаемым лицом посмотрел на меня.

— Вася ждёт тебя на улице. В машине.

— Я услышала слова, пап.

— Тогда зачем переспрашиваешь?

Я сделала глубокий вдох, опираясь ладонями о край стола, и уставилась на него.

— Потому что я была свято уверена, что мы еще вчера вечером обо всем окончательно договорились!

— О чём именно мы договорились, напомни мне?

— Пап, ну пожалуйста, давай только без этого тона. Не надо делать вид, что ты не помнишь.

— Я действительно хочу понять, как ты трактуешь наши договоренности, — спокойно отрезал он, сложив пальцы в замок.

Я положила локти на стол, полностью проигнорировав мамин укоризненный взгляд.

— Мы договорились, что в этом семестре я самостоятельно езжу в университет! На своей машине! Без сопровождения!

— Ты сама и едешь.

— Нет, пап! Я еду сама, а прямо за мной едет твой сотрудник охраны! Это не называется «сама»!

— Вася не сидит с тобой в салоне. Он не держит тебя за руку и не рулит.

— Какая, к черту, разница?!

— Большая, Мира. Большая разница.

— Для меня — абсолютно никакой!

Папа продолжал смотреть на меня тем самым взглядом, которым он обычно давил своих бизнес-партнёров на переговорах.

— Мирослава, ты управляешь своей машиной самостоятельно. Никто тебе не мешает, никто не диктует скорость, не сидит на пассажирском кресле. Вася просто находится рядом для подстраховки.

— За мной! — выделила я голосом.

— Да. За тобой.

— В огромном, чёрном, затонированном «Гелике»!

— Да. На служебном автомобиле.

— Который видят абсолютно все во дворе, на трассе и на парковке института!

— И? В чём проблема?

Я откинулась на спинку стула и всплеснула руками.

— В том, что это выглядит дико! Это выглядит абсолютно ненормально!

Лёня, всё это время молча сидевший рядом, тихо и очень ехидно усмехнулся, снова уставившись в телефон.

Я мгновенно развернулась к нему всем корпусом.

— Тебе смешно, да? Очень весело?

— Я вообще молчу, Мир. Ни слова не сказал, — открестился брат, поднимая открытые ладони.

— Но ты улыбаешься!

— Потому что ты с самого утра устроила тут полноценный семейный совет с элементами драмы.

— Я ничего не устраивала! Я просто пытаюсь донести до собственного отца банальную мысль: мне уже двадцать лет!

— Он в курсе, у него календарь есть.

— Тогда почему...

— Мира, — громко и отрывисто перебил папа.

Я мгновенно замолчала, прикусив язык.

Он аккуратно подвинул чашку к центру стола.

— Ты садишься в свою машину, заводишь двигатель и едешь в университет. Вася следует за тобой на безопасной дистанции. Он не вмешивается в твой маршрут. Не разговаривает с тобой без необходимости. Не ходит за тобой по аудиториям. Он просто обеспечивает твою безопасность на дороге и на парковке.

— Мне не нужна постоянная персональная охрана! Я не хрустальная ваза!

— Мне виднее, что тебе нужно, а что нет.

— Вот именно! — Я сама не заметила, как сорвалась на повышенный тон. — Тебе всегда всё виднее!

Мама, до этого молча переводившая взгляд с меня на отца, тут же обеспокоенно протянула руку через стол и положила мягкую ладонь поверх моих сжатых пальцев.

— Мирочка, успокойся, пожалуйста. Не нужно кричать за завтраком.

Я повернула к ней пылающее лицо.

— Мам, ну правда! Мне двадцать лет. Я взрослая, совершеннолетняя девушка. Я не ребёнок!

— Я знаю, солнышко, знаю...

— Тогда почему со мной в этом доме разговаривают так, будто мне всё ещё пятнадцать и я прогуливаю школу?!

Мама мягко, но ощутимо сжала мои пальцы.

— Потому что папа просто очень за тебя беспокоится.

Я со сдавленным смешком откинула голову назад.

— Нет, мам. Папа не беспокоится. Папа меня просто тотально контролирует.

За столом в ту же секунду наступила мёртвая тишина. Даже Лёня перестал щелкать пальцем по экрану и медленно поднял глаза.

Я мгновенно поняла, что ляпнула лишнее. Перегнула.

Но слова уже вылетели, вернуть их назад было нельзя.

Папа смотрел на меня совершенно спокойно. Без гнева, без раздражения, без повышающихся интонаций. И именно это его ледяное, абсолютное спокойствие почему-то бесило меня сильнее всего на свете.

— Хорошо, — произнес он тихим, глубоким голосом. — Раз ты хочешь поговорить об этом нормально и по-взрослому, давай поговорим.

Он откинулся на высокую спинку своего кресла и скрестил руки на груди.

— Что конкретно тебя не устраивает в твоем текущем положении?

— Всё.

— Отвечай конкретнее, Мирослава. Без девичьих заламываний рук.

— Охрана. Меня не устраивает постоянная охрана.

— Почему?

— Потому что она мне не нужна! Я способна доехать от дома до корпуса и обратно без конвоя!

— Откуда у тебя такая уверенность?

— Оттуда! Я двадцать лет прожила без того, чтобы за мной по пятам ездил какой-то мужик на бронированной машине!

— И сколько раз за эти двадцать лет ты сталкивалась с реальными, серьезными угрозами?

Я поперхнулась воздухом и замолчала, судорожно подбирая слова.

— Ни разу, — наконец буркнула я, опуская глаза.

— Вот именно, — чеканно произнес папа.

— Это не аргумент! Это просто значит, что ничего не происходило!

— Это единственный и главный аргумент, который тебе сейчас нужно знать.

Я сильно сжала губы, ощущая, как к горлу подступает подлая волна обиды.

— Ты вообще понимаешь, как это всё выглядит со стороны в институте? Как это выглядит перед другими студентами?

— Меня абсолютно не интересует, как это выглядит в глазах твоих однокурсников.

— А меня интересует!

— Почему?

— Потому что я там учусь! — выкрикнула я. — Я там нахожусь каждый день! Я должна нормально общаться с людьми, заводить друзей, а не ходить по коридорам с невидимой табличкой «Опасно, не подходить»!

Лёня не удержался и коротко фыркнул.

— С табличкой «Дочь Волкова» ты и без Васи неплохо справляешься, поверь.

Я резко повернула голову в его сторону, сжимая кулаки.

— Лёня, я тебя сейчас реально чем-нибудь тяжелым ударю!

— Что? — Он демонстративно вскинул руки ладонями вперёд. — Я что, неправду сказал? Я же не виноват, что в твоем вузе любой дурак знает, кто твой отец и чем он занимается.

— Ты можешь хотя бы один раз в жизни не вмешиваться, когда я разговариваю с родителями?!

— Могу. Но тогда ты будешь в одиночку ругаться с отцом, а это скучно.

— Отлично! Вот и сиди молча!

Брат усмехнулся, ничуть не обидевшись, и тянулся за куском поджаренного тоста.

— Скажи спасибо, Мир, что тебе вообще разрешили самой ездить на такой машине. В твои годы люди на метро катаются и не жужжат.

Я испепелила его взглядом.

— Мне подарили эту машину, Лёня!

— И?

— И подарили её именно мне! Это моя машина!

— Я вижу. В гараже стоит, блестит.

— Тогда зачем ты сейчас говоришь со мной так, будто мне сделали великое одолжение?!

— Потому что тебе действительно сделали одолжение, дурёха.

Я нахмурилась, чувствуя подвох.

— В каком это смысле?

Лёня откусил край тоста, с чувством прожевал его, не торопясь, и только после этого снизошел до объяснений:

— В том смысле, что если бы отец действительно хотел контролировать тебя на все сто процентов, как ты тут расписала, ты бы сейчас вообще за рулём не сидела. Ездила бы на заднем сиденье с водителем и уткнувшись в книжку. И уж точно не спорила бы с ним за завтраком о своих правах.

Я открыла рот, чтобы выдать какую-то колкость, но внезапно осознала, что у меня нет готового ответа.

Лёня пожал плечами и продолжил:

— Вася — нормальный, адекватный мужик. Он к тебе в душу не лезет, глупых вопросов не задает. Просто делает свою работу. Если, не дай бог, что-то случится на дороге или во дворе, отвечать перед головой будет он, а не ты.

— Я не просила его за меня отвечать!

— А тебя никто и не спрашивал, чего ты просила, — быстро отрезал брат.

— Лёня!

— Что «Лёня»? Я факт констатирую.

— Ты просто невозможен!

— Это у нас семейное, привыкай.

Мама только тяжело покачала головой, переводя дух.

— Господи, ну вы оба... Нашли время и место.

Я снова повернулась к отцу, пытаясь вернуть разговор в конструктивное русло.

— Я вообще не понимаю, почему мне нельзя хотя бы в мелочах самой принимать решения. Я уже не маленькая девочка.

— Тебе можно принимать решения, — ответил папа.

— Правда? И в чём же?

— В пределах разумного.

— А кто, позволь спросить, определяет эту грань разумного?

— Я.

Я не выдержала и громко, нервно рассмеялась.

— Ну конечно! Кто бы сомневался!

Папа даже не бровью не повел.

— Не вижу абсолютно ничего смешного.

— А мне вот очень смешно! Я учусь на токсиколога! На сложном, тяжелом факультете. Сама выбрала это направление. Сама готовилась, сама поступила, сама сдаю сессии без единой тройки. Но управлять собственной жизнью и водить машину без надзора мне, оказывается, нельзя!

— Машину водить тебе можно.

— С личным конвоем!

— Да. С сопровождением.

Я бессильно покачала головой, чувствуя, как внутри всё закипает от глухой беспомощности.

— Я изначально хотела поступать в Академию МВД. На следственный.

Мама тихо, едва слышно вздохнула.

— Мира, ну мы же уже сто раз это обсуждали...

— Помню я!

— И мы с папой тебе подробно объяснили, почему категорически нет.

— Вы не объяснили! Вы просто сказали, что мафия и менты не друзья!

Папа поднял на меня глаза.

— Потому что это действительно так.

— А токсикология, по-твоему, абсолютно безопасная ясельная группа?!

— Существенно безопаснее, чем оперативная работа.

— Я работаю с ядами, папа! С опаснейшими химическими соединениями!

— Ты работаешь с ними в оборудованной стерильной лаборатории под присмотром профессоров.

— Это не делает их менее смертоносными!

Лёня рядом тихонько усмехнулся.

— Сильный контраргумент, уважуха.

Я бросила на него свирепый взгляд.

— Ты можешь хотя бы один раз в жизни встать на мою сторону и поддержать?!

— Могу, — легко согласился он.

— И?

— Но явно не сейчас. Ситуация не та.

— Спасибо, братик. Очень ценю.

Мама чуть заметно, тепло улыбнулась.

— Мирочка, ну ты же сама прекрасно знаешь, что папа не пытается испортить тебе жизнь или привязать к себе.

Я перевела на неё уставший взгляд.

— Мам, иногда это выглядит именно так.

Она на секунду замялась, подбирая правильные слова.

— Просто ты для него...

— Я знаю! — перебила я.

Я опустила глаза и уставилась на остывающий омлет на своей тарелке.

— Я знаю, что я его единственная дочь.

— Дело не только в этом, Мира.

— А в чём ещё? Скажите мне уже хоть кто-нибудь!

Мама не ответила. Она опустила глаза на свою чашку. Папа тоже хранил непроницаемое молчание.

Я почувствовала, как волна раздражения внутри вспыхивает с новой силой.

— Вот именно! — громко сказала я. — В этом доме никто и никогда ничего нормально не объясняет! Нам просто выдают инструкции и ставят перед фактом. «Делай так, потому что я так сказал».

Папа медленно, тяжело вздохнул, будто я заставила его разгружать вагон.

— Хорошо. Ты хочешь честное объяснение?

— Да! Хочу!

— Я не хочу, чтобы ты однажды оказалась в ситуации, из которой потом не сможешь найти выход. Или из которой тебя некому будет вытащить.

Я уставилась на него.

— И поэтому ты хочешь тотально следить за каждым моим шагом? Проверять геолокацию? Посылать охрану?

— Я просто хочу твердо знать, что с тобой всё в порядке. Каждый час.

— Для этого придумали мобильный телефон! Я всегда на связи!

— Телефон можно выключить. Или потерять. Или его могут отобрать.

— Я никогда не выключаю телефон!

— Пока, — веско уронил он.

Я замолчала, потому что воздуха в груди резко не хватило.

Он говорил абсолютно спокойно, без единой эмоции в голосе, но спорить с ним было всё равно что пытаться пробить лобной костью бетонную стену. За каждым его ровным словом стоял какой-то огромный, тяжелый пласт прошлого, о котором мне никто не рассказывал. И именно этот невидимый барьер раздражал меня сильнее всего.

Я взяла со стола стакан и сделала маленький глоток сока.

— Я выбрала эту чертову токсикологию вообще только из-за вас. Чтобы хоть как-то компромисс найти.

Папа чуть нахмурился.

— Не говори так, Мира. Это был твой выбор.

— А как мне ещё говорить? Я хотела на следственный в МВД — вы встали стеной: «Нет». В итоге я судорожно искала направление, где есть хотя бы чистая химия, сложнейшие формулы, лаборатории и глубокие анализы. И знаешь что? Мне понравилось.

Я с тихим стуком поставила стакан на стол.

— Мне действительно это безумно нравится! Я не страдаю там каждый день, мне дико интересно. Я сама погрузилась в это с головой, сижу над учебниками ночами.

Папа едва заметно кивнул.

— Я знаю. Я вижу твои оценки.

— Тогда почему ты всё ещё продолжаешь обращаться со мной так, будто я пятилетний ребенок, который может потеряться в трех соснах или пропасть в любую секунду?!

Он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. Глаза в глаза.

— Потому что ты действительно можешь пропасть, Мира. В любую секунду. Особенно в детстве, ты была прям настоящим вихрем.

Я замерла.

Вот и всё. Без ора. Без длинных нотаций и размахивания руками. Просто четыре коротких слова, от которых по спине пробежал неприятный ледяной сквозняк.

Я первой не выдержала этого взгляда и отвела глаза в сторону окна.

Через несколько длинных секунд Лёня негромко, без обычной своей иронии проговорил:

— В этом он, кстати, абсолютно прав, Мир.

Я резко повернулась к брату.

— Я тебя вообще сейчас не спрашивала, Лёнь!

— Я знаю, что не спрашивала.

— Тогда зачем ты влезаешь?!

— Потому что ты сейчас злишься вообще не на то, что Вася едет за тобой на машине.

Я нахмурилась, чувствуя подвох.

— А на что я, по-твоему, злюсь?

— На то, что тебе кажется, будто отец тебе не доверяет.

Я застыла, не пытаясь ничего возразить.

Лёня смотрел на меня совершенно серьезно, без тени привычной насмешки.

— Я лично тебе доверяю, — тихо добавил он. — Но я прекрасно понимаю, почему он делает именно так, а не иначе.

Я ничего не ответила. Просто опустила взгляд на свои сжатые пальцы.

Папа тем временем снова взял свою чашку.

— Всё. Эта тема на сегодня закрыта.

Я вскинула голову.

— Но, пап...

Он едва заметно, но повелительно поднял ладонь.

— Нет, Мира. Больше никаких дискуссий за завтраком.

Голос его оставался ледяным и спокоен.

— Вася едет с тобой. Ты спокойно доезжаешь до универа. Сидишь на парах. После окончания всех занятий ты сразу садишься в машину и возвращаешься домой.

— Пап, ну мне...

— И никаких спонтанных заездов куда-либо ещё, — отрезал он, глядя на меня в упор.

— Я и не собиралась никуда заезжать!

— Замечательно.

— Тогда зачем ты мне сейчас читаешь эти инструкции?!

— Чтобы потом не было никаких досадных недоразумений.

Я до крови прикусила губу изнутри.

— А если я после пар захочу заехать на полчаса к Полине? Просто выпить кофе и переписать конспект?

— Нельзя.

— Это еще почему?!

— Потому что ты не сообщила об этом маршруте заранее. Вчера вечером.

— Господи милосердный... — я молитвенно сложила руки.

— Мира.

Я заставила себя замолчать.

— Любое самовольное отклонение от согласованного маршрута — и твоя машина ровно с этого момента остается стоять в гараже.

Я уставилась на него в полном изумлении.

— И на сколько же, интересно?

— До твоих двадцати пяти лет.

— Ты сейчас это серьезно говоришь?! — у меня даже голос перехватило.

— Абсолютно серьезно.

— Пять лет?!

— Да. Ровно пять лет.

— За то, что я просто заеду на полчаса к подруге?!

— За то, что ты сознательно нарушишь прямую договорённость со мной.

Я бессильно откинулась на спинку стула, поджала ноги и задрала голову к потолку.

— Это просто невероятно. Какая-то тюрьма строгого режима.

Лёня сбоку тихонько хмыкнул. Я мгновенно вернулась в исходное положение и развернулась к нему.

— Тебе опять смешно, да?

— Ну, немного есть, признаю, — улыбнулся брат.

Я развернулась, цапнула с соседнего стула его тяжелый кожаный рюкзак и с размаху влепила им брату по плечу.

— Эй! Ты чего драться-то сразу?!

— Не вмешивайся, когда не просят!

— Это вообще-то мой рюкзак!

— А теперь сиди и продолжай спокойно завтракать!

Лёня поморщился и с улыбкой потёр ушибленное плечо.

— Психованная какая-то. Точно токсикологом станет, будет яды подсыпать.

— Вот лично тебе и подсыплю. И ты зануда редкая.

— Зато я езжу без персонального конвоя!

— Потому что ты не умеешь выглядеть настолько подозрительно и привлекать внимание!

— Я выгляжу точь-в-точь как наш отец в молодости, между прочим.

— Вот именно! Один в один!

Мама прикрыла рот изящной ладонью, сдерживая рвущийся наружу смех.

— Всё, всё, дети, хватит вам уже цепляться друг к другу...

Я строго посмотрела на неё.

— Мам, даже не начинай заступаться!

— Я вообще ничего не сказала!

— Но ты явно собиралась!

— Вовсе не собиралась.

— Мам!

Она не выдержала и тихо, заразительно засмеялась. Я посмотрела на её смеющееся лицо, не удержалась и тоже уголочком рта улыбнулась.

На несколько коротких секунд висевшее в воздухе тяжелое напряжение рассеялось. Но, конечно же, ненадолго. Папа снова оторвался от экрана и посмотрел на меня.

— Вопросы по маршруту и правилам ещё есть?

Я прекрасно понимала, что дальше спорить — это просто раздувать скандал на пустом месте. Он уже всё решил, и менять свое решение не станет ни при каких обстоятельствах.

— Нет, — сухо ответила я. — Вопросов нет.

— Вот и отлично.

Я допила остатки сока, аккуратно положила вилку параллельно ножкам на тарелку и отодвинула стул.

— Спасибо за завтрак, мамуль, всё было очень вкусно.

— Мирочка, ты же почти ничего не съела! Половина омлета осталась!

— Я больше правда не хочу, честно.

— Возьми хотя бы бутерброд с сыром с собой, перекусишь на перерыве.

— Мам, я сейчас элементарно опоздаю на первую пару.

Она уже поднялась с места и потянулась к тарелке с фруктами.

— Тогда хотя бы яблоко возьми. Зеленое, ты любишь.

— Ладно, давай яблоко.

Мама быстро завернула мытое яблоко в маленький прозрачный пакетик и протянула мне. Я взяла его, ощущая прохладу кожуры.

— Спасибо, мамуль.

Папа уже снова полностью ушел в свой планшет, изучая какие-то сводки. Лёня посмотрел на меня снизу вверх и едва заметно подмигнул.

Проходя мимо его стула к выходу, я снова легонько стукнула его рюкзаком по плечу.

— Эй! Опять?!

— До вечера, братик.

— Вот теперь нормально, пока.

Я вышла из столовой, прошагала по холлу и оказалась в прихожей. Взяла с деревянной вешалки своё длинное бежевое пальто из плотной шерсти и надела его прямо на ходу. Просунула сначала правую руку в рукав, потом левую, расправила плечи и аккуратно поправила воротник кардигана.

Ключи от машины лежали на зеркальной консоли у дверей.

Я взяла их. Металл был приятным, прохладным. Я сжала брелок в ладони. На полированной поверхности ярко блестела известная всем эмблема — встающая на дыбы лошадь Ferrari.

Достала из кармана телефон, взглянула на экран.

7:40.

— Да чтоб тебя... — тихо ругнулась я.

Я быстро сунула яблоко в пакетике в боковой сетчатый карман рюкзака, закинула его на плечо, сняла с крючка снять снять ключи и нажала на массивную ручку входной двери.

Холодный, сырой мартовский воздух моментально ударил в лицо, заставив зажмуриться.

Я вышла на широкое каменное крыльцо и остановилась, застегивая пальто на все пуговицы.

Моя белоснежная Ferrari Roma стояла прямо перед домом на мощёной площадке. Красивая, низкая, с хищными линиями кузова. Подарок от моего любимого крестного на мой маленький юбилей. Он прекрасно знал, как сильно я люблю спортивные машины и мотоциклы. Он и сам люблю гонять, когда был помоложе.

А чуть дальше, у самых распашных автоматических ворот, уже замер тяжелый, угловатый чёрный Гелентваген. Двигатель его тихо, басисто урчал.

Ну конечно. Кто бы сомневался.

Я посмотрела на эту сцепку и тихо, тяжело выдохнула носом.

— Ни одного утра в этом доме не может пройти спокойно...

Массивная дверь «Гелика» с характерным оружейным кликом открылась. Из салона грациозно выбрался Вася.

Высокий, широкоплечий, крепко сбитый парень лет двадцати пяти. На нём была простая чёрная куртка, тёмные джинсы, короткая армейская стрижка и абсолютно спокойное, непроницаемое лицо.

Он неторопливым шагом подошёл ко мне.

— Доброе утро, Мирослава Артемовна.

— Доброе, Вася.

— Готовы ехать?

Я демонстративно взглянула на наручные часы.

— Если мы прямо сейчас не тронемся с места, я гарантированно опоздаю на первую лекцию.

— Тогда лучше действительно не задерживаться, — ровно проговорил он.

— Очень мудрая мысль, Василий.

Он чуть заметно улыбнулся самыми уголками губ.

— Я стараюсь.

Я остановилась перед ним и посмотрела снизу вверх прямо в его серые глаза.

— Василий.

— Слушаю вас.

— Ты ведь прекрасно понимаешь, что я абсолютно не виновата в том, что мой отец решил отправить тебя за мной хвостом?

— Понимаю, конечно.

— И ты ведь понимаешь, что я не собираюсь сегодня устраивать побеги и пытаться от тебя оторваться?

— Тоже понимаю.

— Тогда почему ты смотришь на меня так, будто я сейчас сяду в заведённую машину и попытаюсь на полной скорости пробить закрытые ворота?

Вася даже не мигнул.

— Потому что вы уже пробовали так сделать.

Я слегка прищурилась, чувствуя, как щеки обжигает легкий румянец.

— Это было один раз! И вообще давно!

— Два раза, Мирослава Артемовна.

— Один!

— Первый раз вы уехали через закрытые задние хозяйственные ворота, пока охрана меняла смену. А второй, когда ваш отец выезжал за ворота и вы также выехали за ним, только в другую сторону.

— Это был один случай!

— Для меня это были два абсолютно разных маршрута эвакуации, — не поддался он.

Я невольно хмыкнула и покачала головой.

— Ладно, защитник. Иди уже в свою машину.

— Уже иду.

Он развернулся и теми же широкими шагами направился к своему Гелендвагену.

Я подошла к Ferrari, протянула руку и нажала круглую кнопку на брелоке. Боковые зеркала плавно развернулись, дверные замки сочным щелчком разблокировались.

Я потянула на себя легкую дверь и осторожно опустилась в низкое спортивное кресло. Рюкзак сразу сбросила на соседнее пассажирское сиденье. Телефон вытащила из кармана и положила в нишу рядом с подстаканником.

Хлопнула дверью, отсекая внешние звуки. В салоне пахло дорогой кожей и было довольно прохладно.

Я протянула руку и нажала ярко-красную кнопку запуска двигателя на руле.

Двигатель V8 мгновенно ожил с сочным, басовитым рыком. Сочная вибрация пробежала по кузову и отдалась в ноги. Я пристегнула ремень безопасности, вытянув его через плечо, включила обогрев своего сиденья на максимум и выставила климат-контроль на комфортные двадцать два градуса.

Поправила салонное зеркало заднего вида. В нём отчётливо отражалась морда чёрного «Гелика», застывшего у ворот.

Я положила обе ладони на обтянутый кожей руль и крепко сжала его.

— Просто доехать до университета. Без происшествий, — произнесла я вслух, будто пыталась убедить саму себя.

Перевела подрулевым лепестком коробку передач в режим движения, сняла машину с электронного стояночного тормоза и медленно покатилась вперед.

Высокие металлические ворота усадьбы плавно поехали в стороны. Я дождалась, пока образовался достаточный проезд, и выехала на асфальтированную улицу посёлка. Через пару секунд в зеркале заднего вида прогнозируемо появились квадратные светодиодные фары Васиной машины.

Я покачала головой.

— Ну естественно. Куда ж ты денешься.

Утренний поток машин на въезде в город постепенно становился все плотнее и плотнее. Я вовремя перестроилась в средний ряд, включила поворотник и направилась в сторону центра по привычному маршруту.

Первые минут пятнадцать я просто ехала, тихо подпевая радио и наслаждаясь тем, как послушно машина откликается на малейшее нажатие педали газа.

А потом мысли невольно снова вернулись к разговору за завтраком и к моему обучению.

Токсикология ведь действительно изначально была моим бунтом. Моим личным, эгоистичным способом сделать хоть что-то наперекор отцовской воле. Я категорически не хотела становиться обычным врачом. Не хотела идти на хирургию, обтирать халатом стены в больницах, стоять на ночных дежурствах и нести страшную, давящую ответственность за человека, который может умереть прямо у тебя под скальпелем.

Мне хотелось чего-то более чистого, точного. Химии. Формул. Сложнейших лабораторных анализов. Глубокого понимания того, почему одно и то же вещество в микроскопической дозе становится смертельным ядом, а в другой — спасительным антидотом.

И самое смешное во всей этой истории — со временем я действительно безумно втянулась. Теперь это было уже не глупое «лишь бы сделать не так, как хочет папа». Это стало реально моим любимым делом.

Я плавно повернула руль, сворачивая на Большую Пироговскую улицу. По краям проезжей части всё ещё лежали грязно-серые, слежавшиеся островки снега. На тротуарах уже мелькали стайки студентов, спешащих к главному корпусу Сеченовки.

Я взглянула на электронные часы на приборной панели. 8:15. Ещё вполне успеваю занять нормальное место.

Завернула на парковку возле корпуса. Нашла свободное место у самых деревьев сквера, включила правый поворотник и аккуратно припарковалась задом к бордюру.

Буквально через десять секунд позади меня мягко затормозил «Гелик». Вася встал через три машины от меня, абсолютно не маскируясь.

Я заглушила двигатель. В салоне мгновенно стало тихо. Сняла ремень безопасности. Забрала из ниши телефон, подхватила с пассажирского кресла рюкзак.

Открыла дверь и вышла на улицу.

Ледяной мартовский ветер тут же с силой ударил по щекам, заставив съёжиться.

— Великолепно, просто весна мечты, — прошипела я.

Я плотнее запахнула пальто, нажала кнопку на брелоке. Ferrari коротко и чисто пикнула, фары мигнули. Я сунула ключ глубоко в карман пальто и пошла к широкому крыльцу корпуса.

Вася из машины так и не вышел. Он остался сидеть в салоне, разглядывая улицу через затонированное стекло. И это было даже хорошо. Хотя я всё равно спиной ощущала, что он провожает меня взглядом.

В этом-то и заключалась вся главная проблема. Даже когда рядом физически никого не было, я всё равно подсознательно ощущала этот невидимый поводок.

Я толкнула тяжелую стеклянную дверь и вошла в просторный холл института.

Здесь уже стоял привычный, оглушительный гул. После недели каникул студенты словно пытались перекричать друг друга и вывалить все новости разом. Кто-то громко обнимался у колонн, кто-то смеялся, кто-то сбился в кучу прямо посреди прохода и бурно обсуждал вредность предстоящего преподавателя.

Я расстегнула пальто, сняла его с плеч и поправила съехавший кардиган.

И тут над этим шумом отчетливо прозвучало:

— Мира!

Я обернулась.

Полина буквально вынырнула из густой толпы первокурсников. На ней была светлая дутая куртка и смешная яркая вязаная шапка, которую она на ходу стянула с головы. Русые непослушные волосы тут же рассыпались по плечам.

— Привет! — закричала она.

Она налетела на меня и крепко обняла за шею. Я засмеялась и обняла её в ответ, уткнувшись носом в её куртку.

— Привет, Поль!

— Господи, как же я рада тебя видеть! Живую!

— Почему «живую»? Мы всего одну неделю не виделись.

— Ты не понимаешь! Я эту неделю буквально прожила в обнимку с учебником по биохимии! Я чуть не свихнулась!

— Ты сама выбрала это добровольное издевательство, напоминаю.

— Я искренне надеялась, что если буду учить днями и ночами, то хоть что-то задержится в моей голове!

— Ну и как? Задержалось?

Полина посмотрела на меня с таким непередаваемым выражением тоски и обреченности на лице, что я не выдержала и громко рассмеялась на весь холл.

— Вообще ничего, — призналась она. — Ноль.

— Тогда зачем ты мучилась?

— Чтобы с чистой совестью всё забыть сразу после сдачи зачёта!

— Логично, не спорю.

Мы неторопливо пошли в сторону гардероба. Полина привычным движением взяла меня под руку.

— А ты чем всю неделю занималась? На моря летала?

— Какие моря, репетиторы, Поль.

— Все каникулы?! Серьёзно?!

— Почти. Без перерывов на обед.

— И тебе вообще отдыхать не дали?

— Дали, почему же.

— И когда это, интересно?

— В промежутке между двумя репетиторами, минут пятнадцать.

Полина остановилась и уставилась на меня круглыми глазами.

— Мира, скажи честно: твой отец вообще в курсе существования слова «отдых»? Или у него в лексиконе только «работа» и «контроль»?

— Думаю, он считает это слово ругательным.

— Он хотя бы помнит, что ты учишься не на выпускном курсе ординатуры, а пока только на втором?

— Сильно в этом сомневаюсь.

Мы подошли к длинной стойке гардероба. Отстояли небольшую очередь, сдали свои куртки и пальто. Я получила пластмассовый номерок с цифрой 42 и привычно убрала его в задний карман джинсов. Полина сделала то же самое.

— Слушай, — заговорила она, пока мы не торопясь поднимались по широкой мраморной лестнице на второй этаж, — я вот искренне не понимаю, как ты вообще со всем этим справляешься и не сходишь с ума.

— С чем именно?

— С твоей семейкой. С этими их загонами.

Я покосилась на неё.

— Абсолютно нормально живу. Привыкла уже.

— Ага, конечно. У тебя во дворе институтском опять та машина стоит.

Я тяжело вздохнула и закрыла глаза на секунду.

— Поль, пожалуйста. Не начинай только ты.

— Я ничего такого не говорю!

— Ты именно это сейчас и делаешь.

— Мне просто искренне интересно!

— Мне тоже, поверь.

Мы поднялись на второй этаж и пошли по длинному коридору. Возле нужной нам аудитории уже кучковалась группа парней с нашего потока.

Я увидела Гошу практически сразу. И почти одновременно боковым зрением заметила, как Полина рядом со мной тяжело вздохнула и тихо прошептала:

— О нет... Только не он. Снова.

Я повернула голову к подруге.

— Что там?

Она выразительно кивнула подбородком вперёд.

— Смотри сама. Он подготовился.

Гоша уже отделился от компании парней и уверенным шагом шел прямо к нам. На нём был дорогой тёмно-синий пиджак поверх белой рубашки, волосы безупречно уложены гелем, аккуратная короткая борода идеально подстрижена.

А в руках он держал пышный букет свежих весенних тюльпанов. Я остановилась как вкопанная посреди коридора.

— Только не это. Пожалуйста.

— Я же тебя предупреждала, — тихо хмыкнула Полина.

— Он что, вообще человеческий язык не понимает?

— Судя по букету — вообще нет.

Гоша подошёл вплотную, ослепительно улыбаясь.

— Мирослава, привет! С возвращением с каникул.

— Привет, Гоша.

— Я хотел поздравить тебя с началом новой учебной недели.

Он с щегольским жестом протянул мне букет. Я посмотрела на яркие красные бутоны, потом на него.

— Спасибо, Гоша. Очень красиво.

Но руку, чтобы взять цветы, так и не протянула. Он пару секунд подождал, удерживая букет в воздухе. Я стояла не шелохнувшись. Напряжение между нами можно было резать ножом.

Гоша первым не выдержал этой паузы, улыбка на его лице немного померкла.

— Возьми. Цветы завянут.

— Не хочу, Гоша.

— Почему? Это же просто цветы.

— Потому что если я принесу их домой, меня ровно через пять минут спросят, от кого они и по какому поводу.

— Ну так скажи правду. Скажи, что я подарил.

— Вот именно поэтому я их и не возьму.

Улыбка с его лица сползла окончательно.

— Понятно, — он медленно опустил букет вниз. — Хорошо. Тогда давай хотя бы просто нормально поговорим.

— Мы и так разговариваем.

— Я серьезно, Мира.

— Я тоже абсолютно серьезна.

— В эту субботу у моего отца будет небольшая вечеринка, — быстро заговорил он, будто боясь, что я уйду. — Мы собираемся за городом, на даче. Ничего официального. Хорошая музыка, шашлыки, правильные люди. Ты могла бы приехать. Познакомилась бы со всеми.

— Не могу, Гош.

— Почему? Опять учеба?

— Потому что я занята в субботу.

— Чем именно, если не секрет?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Гоша.

— Что?

— Зачем ты меня устроил этот допрос?

— Потому что ты постоянно, от каждого моего предложения отказываешься!

— Потому что я не хочу ехать на дачу к твоим родителям.

Он несколько секунд молчал, разглядывая меня с легким раздражением.

— Я тебя чем-то обидел? Или сделал что-то не так?

— Нет, ты меня ничем не обидел.

— Тогда почему ты мне даже банального шанса не даешь?

— Какого еще шанса, Гоша?

— Просто нормально пообщаться! В неформальной обстановке! Не в шумном коридоре институте и не в перерыве между парами!

— Гоша, мы с тобой и так нормально общаемся. Как однокурсники.

— Нет, Мира! Ты разговариваешь со мной так, будто я тебе денег должен и не отдаю!

— Я разговариваю с тобой ровно так же, как и со всеми остальными парнями на потоке.

— Нет. Со всеми ты улыбаешься, а со мной — как с врагом народа.

— Тебе кажется.

Он горько усмехнулся и качнул головой.

— Хорошо. Если всё так идеально, тогда почему ты за три месяца так и не дала мне свой личный номер телефона?

Я устало вздохнула.

— Потому что не хотела его давать.

— А номер твоего брата Лёни?

Я нахмурилась.

— А при чём тут вообще Лёня? Зачем тебе его номер?

— Познакомиться хотел. Мы же в одной сфере, пересекаемся.

— Он не хочет знакомиться.

— Ты у него спрашивала?

— Мне не нужно спрашивать, я и так знаю своего брата.

— А номер твоего отца?

Я не удержалась и тихо, саркастично рассмеялась.

— Ну вот мы наконец-то и дошли до самой сути нашего искреннего общения.

Гоша мгновенно нахмурился, в глазах проскочило злое разочарование.

— До какой еще сути?

— До той самой, ради которой ты уже три месяца бегаешь за мной по всем этажам с букетами.

— Я не бегаю!

— Гоша, ну хватит.

— Хорошо! Допустим! — взорвался он, снизив голос до шепота. — Допустим, я хочу познакомиться с твоей семьей. Что в этом плохого или преступного?!

— Ничего. Просто давай хотя бы не играть в романтическую влюбленность.

— Я искренне хочу познакомиться с Волковыми!

— Я верю.

— Почему ты сразу думаешь обо мне в самом худшем ключе?!

— Потому что я не вчера родилась, Гоша. Я прекрасно знаю, как устроена жизнь.

Полина за моей спиной тихо и очень демонстративно кашлянула, изо всех сил пытаясь состроить серьезное лицо и не заржать. Марк метнул на неё быстрый, злой взгляд, потом снова перевел взор на меня.

— Ты все-таки могла бы подумать и приехать в субботу. Хотя бы на час.

— Нет.

— Даже если я за тобой сам заеду?

— Нет.

— С братом приезжай!

— Нет.

— Просто подумай до завтра.

— Я уже всё обдумала.

Я решительно сделала шаг в сторону, обходя его по дуге.

— Мирослава, подожди!

Я даже не повернула головы.

Полина быстро прибавила шаг и поравнялась со мной. Когда мы отошли на приличное расстояние к дверям аудитории, она наклонилась к моему уху:

— Слушай, а он реально настолько непробиваемый или просто притворяется? Ему же прямым текстом сказали «нет»!

— Он считает, что «нет» — это просто начальный этап переговоров.

— И как, успешные переговоры?

— Пока не очень, как видишь.

Мы вошли в просторную аудиторию, поднялись по ступеням и сели на привычный третий ряд у окна. Я сняла рюкзак, расстегнула молнию и достала планшет, плотный блокнот и гелевую ручку. Полина устроилась рядом, разложив свои вещи.

— Знаешь, что меня во всей этой истории больше всего поражает? — прошептала она, доставая тетрадь.

— Что?

— Он реально, искренне верит, что ты однажды придешь домой, встанешь перед своим отцом и скажешь: «Папа, познакомься, это Георгий. Он очень хочет войти в наш семейный бизнес и получить контракт».

Я тихо засмеялась, представляя эту картину.

— Ты представляешь лицо моего отца в этот момент?

— О-о-о, я бы отдала все свои сбережения, чтобы купить билет на это шоу!

— Он бы минут пять просто молча смотрел на него сверху вниз.

— А потом?

— А потом тихо так спросил бы: «Ты кто такой вообще и как сюда прошел?»

Полина тихо завалилась на стол от хохота.

— Всё, хватит! Я уже безумно хочу это увидеть вживую!

— Поверь мне, Гоша этого точно не хочет.

Я открыла планшет и разблокировала экран.

— Ладно, всё. Пока мы не придумали еще пару сценариев, лучше сосредоточиться и пережить первую лекцию.

— А потом вторую... — тоскливо подхватила Полина.

— А потом двухчасовую лабораторию.

— А потом еще одну пару по биохимии.

Я строго посмотрела на неё.

— Ты сейчас специально меня добиваешь?

— Да. Чтобы одной не так страшно было.

— Спасибо, подруга.

Через пару минут в аудиторию вошел преподаватель. Гулом ходившие до этого студенты постепенно затихли и расселись по местам. Я открыла чистый лист в блокноте, поставила дату. Началась лекция.

Первые двадцать минут я действительно очень внимательно слушала, записывая тезисы и формулы. А потом боковым зрением заметила, что Полина уже минуты три подряд непрерывно витает где-то в облаках, водя пальцем по одной и той же строчке в тетради.

Я наклонилась к ней.

— Эй, ты пишешь вообще?

Она медленно, как в замедленной съемке, повернула ко мне голову с абсолютно остекленевшим взглядом.

— Я пытаюсь, Мир.

— Что именно ты пытаешься?

— Выжить. Просто физически выжить на этой лекции.

Я прикусила губу, чтобы не засмеяться на всю аудиторию.

— Тише ты! Слышно же.

— Я больше не могу, честно.

— Почему?

— Потому что я перед парой выпила две чашки крепчайшего кофе и сока, а меня всё равно рубит так, будто я вагон грузила!

— Значит, твоя теория с кофе терпит крах.

— Не говори так! Не рушь мои иллюзии!

— А то что?

— А то мне придется искать другие, более радикальные способы не уснуть.

— Это какие же, интересно?

Она ненадолго задумалась, глядя в потолок.

— Энергетик. Две банки.

— И умереть от инфаркта прямо на второй паре?

— Зато умереть проснувшейся и с конспектом!

Я улыбнулась и ткнула её ручкой в плечо.

— Пиши давай, философ.

— Ты слишком жестокая женщина, Волкова.

— Какая есть. Учись.

Она тяжело, со стоном вздохнула и снова уткнулась в тетрадь.

Время тянулось медленно, словно густой кисель. Когда в коридоре наконец-то оглушительно прозвенел долгожданный звонок, аудитория почти синхронно зашевелилась. Захлопали крышки ноутбуков, зашуршали сумки, кто-то сразу подорвался к выходу.

Полина быстренько сгребла свои вещи.

— Так, срочно пойдём за водой, иначе я усохну.

— Пойдём.

Мы вышли в шумный коридор. После душной аудитории здесь казалось непривычно свежо. Большинство студентов толпой устремились вниз, в буфет. Мы тоже спустились на первый этаж. Я шла рядом с Полиной, слушала её непрекращающийся монолог про препода по биохимии и почти перестала думать о Гоше и его цветах.

Почти.

Мы дошли до ряда металлических шкафчиков для личных вещей. Я остановилась перед своим.

Номер 114.

Достала из глубокого кармана джинсов маленький плоский ключик. Вставила его в замочную скважину, повернула по часовой стрелке.

Щёлк.

Я потянула металлическую дверцу на себя.

И застыла на месте, не в силах сделать даже вдох. На верхней полке шкафчика, прямо поверх моего белоснежного лабораторного халата, лежал конверт.

Плотная крафтовая бумага. Квадратный. Без имени получателя. Без подписи отправителя. Без единого слова на лицевой стороне.

Я несколько секунд просто стопорилась, уставившись на него.

— Это ещё что такое? — подала голос Полина, останавливаясь рядом.

Я не ответила.

— Мира? Ты чего зависла?

Она подошла вплотную и любопытно заглянула мне через плечо.

— О-о-о, у нас тут тайный поклонник завелся?

Я заставила себя выдавить сухую усмешку.

— Наверное.

— Опять Гоша креативит?

— Может быть.

— Он что, теперь еще и любовные послания под дверцу подбрасывает?

— Не знаю, Поль.

Я медленно протянула руку вперед. Пальцы коснулись сухой поверхности бумаги. Конверт был совсем легким. Я аккуратно достала его с полки. Клапан конверта был просто аккуратно заправлен внутрь, а не запечатан клеем.

Я отогнула бумагу и раскрыла его.

Внутри лежала фотография. Обычная глянцевая карточка стандартного размера.

Я достала её двумя пальцами за самые края. Сначала автоматически посмотрела на оборотную сторону. Чистая белая бумага.

Потом перевернула.

И дыхание перехватило. Сердце сделало болезненный кувырок и куда-то провалилось.

На фотографии была запечатлена наша семья.

Папа. Мама. Я. Лёня.

Прошлое лето. Открытая терраса нашего дома. Я прекрасно помнила этот день — помнила, как мама почти силком заставила всех выйти на улицу, потому что после трех дней проливного дождя наконец-то вылезло солнце. Помнила, как Лёня долго бубнил, что его заставляют фотографироваться вместо того, чтобы дать поработать. Помнила, как папа с редкой, но очень теплой улыбкой положил руку маме на плечо.

Все на том снимке искренне улыбались. Все выглядели абсолютно счастливыми и живыми.

Кроме одного.

Лицо моего отца было напрочь, с какой-то садистской яростью перечёркнуто толстым чёрным перманентным маркером.

Фото в тгк (ваттпад не пропускает)

Не просто одной жирной линией. Кто-то с силой провел маркером с десяток раз. Жирный, уродливый крест. Еще один поверх. Линии перекрывали друг друга, въевшись в глянцевую поверхность бумаги так, что лица папы под ними не было видно вовсе.

Я неслышно сжала фотографию в кулаке. Края бумаги смялись и загнулись под моими пальцами. Внутри, в районе живота, всё резко похолодело.

— Мир?.. — тихо позвала Полина.

Я не отозвалась, продолжая гипнотизировать скомканный конверт.

— Мира! Да что там такое?!

Я заставила себя моргнуть и мгновенно перевернула фотографию лицевой стороной вниз.

— Ничего.

— Что значит «ничего»? Показать можешь?

— Нечего показывать, Поль.

— Ты побледнела вся!

— Всё в порядке.

— Мира, ты буквально белая как стена стала!

Я попыталась выдать самую непринужденную улыбку, на которую только была способна. Получилось, наверное, ужасно.

— Просто глупость какая-то. Чей-то идиотский розыгрыш.

— Какая глупость? Чей розыгрыш?

Я посмотрела на конверт в своей руке.

— Кто-то решил глупо пошутить. Найти снимок и подбросить.

— С твоей семейной фотографией?!

— Видимо, да.

— А смысл? Зачем кому-то это делать?

— Не знаю, Полин.

— И почему... почему лицо твоего отца там?

Я пожала одним плечом, заталкивая дрожащие руки в карманы.

— Потому что кому-то очень хочется казаться крутым и страшным.

Полина сильно нахмурилась, вглядываясь в мое лицо.

— Ты сейчас серьезно это говоришь?

— Что именно?

— Это ни разу не выглядит как невинная шутка, Мира.

Я быстро, едва не порвав крафтовую бумагу, убрала фотографию обратно в конверт.

— Полин, правда. Давай не будем раздувать из мухи слона.

— Я не раздуваю! Я просто задаю логичные вопросы!

— А я не знаю на них ответов!

— Ты должна прямо сейчас позвонить отцу и всё рассказать!

Я резко подняла на неё глаза.

— Нет! Категорически нет!

— Это еще почему?!

— Потому что я не хочу!

— Мира, ты с ума сошла?!

— Полина, пожалуйста! Молчи!

Она мгновенно осеклась и замолчала, пораженная моим тоном.

Я сунула скомканный конверт в самый дальний, темный угол шкафчика. Достала халат, шапочку и быстро натянула его. Захлопнула металлическую дверцу. Вставила ключ, повернула.

Щёлк.

Полина в это время также вытащила халат и шапочку из своего шкафчика под номером 118.

— Вот и всё, — произнесла я, вытирая вспотевшие ладони о джинсы.

Полина продолжала молча, с тревожным опасением смотреть на меня.

— Что «вот и всё»?

— Ничего. Забыли.

— Ты мне врёшь.

— Я не вру тебе.

— Врёшь, Мира! Я же вижу по твоим глазам!

Я тяжело, со свистом выдохнула весь воздух из легких.

— Просто какой-то местный придурок решил поиграть в опасного парня. Поняла?

— Но там лицо твоего отца зачёркнуто маркером! С особой жестокостью!

— И что дальше?

— Мира, ну ты же не глупая девочка, ты прекрасно понимаешь, что это прямая угроза!

— Все в институте знают, кто мой отец и чем он занимается.

— Да далеко не все!

— Те, кому надо — знают!

— И что из этого следует?!

Я посмотрела подруге прямо в глаза.

— Вот и всё. Тема закрыта.

Она молчала несколько секунд, кусая губы.

— Пошли. У нас через пять минут начинается лабораторная.

— Ты правда хочешь просто сделать вид, что ничего не произошло?!

Я сунула ключ от шкафчика обратно в глубокий карман джинсов.

— Да. Именно так я и хочу сделать.

— Почему, Мира?! Объясни мне!

Я остановилась и посмотрела на неё.

— Потому что если я прямо сейчас позвоню отцу и скажу, что в моем личном шкафчике кто-то оставил изуродованную семейную фотографию, он не скажет: «Ой, как нехорошо, доченька, я разберусь».

— А что он сделает, по-твоему?

— Он с этой же секунды закроет меня дома под замок!

Полина застыла.

— Серьезно?

— Более чем. Поверь мне, я знаю своего отца лучше, чем кто-либо.

Я развернулась и пошла к лестнице. Полина быстро догнала меня, подстраиваясь под шаг.

— Но если это действительно кто-то реально опасный? Кто-то из его врагов?

— Не знаю я, Поль!

— Тогда тем более ему нужно сказать! Это же твоя безопасность!

Я остановилась прямо на первой ступеньке лестницы и повернулась к ней.

— Полин, ты просто не понимаешь, как устроена моя жизнь.

— Так объясни мне!

— Если я скажу отцу, завтра с самого утра перед входом в этот корпус будут стоять три его службы безопасности с рациями и досматривать каждого студента!

— Ну и пусть стоят! Если это спасёт тебе жизнь!

— А если это просто тупая, дебильная шутка какого-нибудь Гоши или другого идиота?! Ты представляешь, во что превратится моя жизнь?!

Полина замялась, опустив взгляд. Я продолжила подниматься по ступенькам.

— Я сначала сама спокойно во всём разберусь и пойму, что это такое.

Она шла следом.

— А если не разберёшься? Если не поймёшь?

— Тогда скажу ему. Честно скажу.

— Обещаешь мне?

Я повернулась и посмотрела ей в глаза.

— Обещаю, Поль.

Она молча кивнула.

— Ладно. Договорились.

Мы дошли до дверей лаборатории. Я остановилась на пороге. Застегнула все пуговицы до самого верха. Полина сделала то же самое. Я убрала длинные волосы за спину, надела шапочку, спрятав виски.

— Всё, — жестко сказала я. — Входим и работаем.

— Ты точно уверена?

— Нет, — честно ответила я.

Полина посмотрела на меня с сочувствием.

— Но другого выхода у меня сейчас всё равно нет.

Я толкнула тяжелую дверь.

В лицо моментально ударил знакомый, въедливый запах фенола, медицинского спирта и дистиллированной воды. На длинных столах уже стояли металлические штативы с прозрачными пробирками. Наш преподаватель, профессор Смирнов, что-то быстро писал мелком на доске.

Мы быстро, не привлекая внимания, прошли к своим местам на втором ряду. Я сняла рюкзак, поставила его под стол, достала толстый лабораторный журнал и положила рядом гелевую ручку. Села на стул. Полина устроилась рядом.

Смирнов закончил писать, вытер руки тряпкой и повернулся к аудитории.

— Так, коллеги. Раз уж вы все благополучно вернулись после своих замечательных каникул, сегодня будем работать на совесть, а не обсуждать, кто в каких барах отдыхал.

Кто-то на задней парте тихо прыснул.

— Я искренне надеюсь, что вы все безумно соскучились по нашей лаборатории, — продолжал профессор.

— Ваще нет... — тихонько пробормотал кто-то сбоку.

Смирнов мгновенно повернул голову.

— Кто это сказал?

В аудитории воцарилась гробовая тишина.

Профессор слегка усмехнулся.

— Вот и прекрасно. Тема сегодняшней практической работы — экспресс-анализ токсинов в биологических жидкостях. Работаем максимально внимательно и аккуратно. Любая ошибка в расчётах — и вы переделываете всю работу с самого начала.

Я открыла журнал. Записала сегодняшнюю дату. Номер работы. Название темы. Поставила жирную точку.

Потом вытянула из штатива первую пробирку с прозрачной жидкостью. Проверила цифровой маркер на стекле. Записала код в журнал. Поставила пробирку обратно.

Взяла следующий образец.

Раствор. Показатель кислотности. Запись.

Следующий.

Подключила микроскоп, настроила резкость окуляра. Зафиксировала результат.

Я изо всех сил пыталась полностью погрузиться в работу и отключить мозги. И у меня даже почти получилось...

Пока Полина не наклонилась к самому моему уху.

— Мира.

— Что такое? — не отрываясь от окуляра, спросила я.

— У тебя ручка не пишет.

Я замерла, потом подняла голову и посмотрела на свой журнал.

— Что?

— Ты уже минуты две подряд с умным видом пишешь абсолютно сухой ручкой.

Я опустила взгляд на белоснежную страницу. Там действительно вилась только едва заметная, бесцветная царапина от металлического наконечника. Чернила кончились.

— Чёрт... — сквозь зубы прошипела я.

Достала из рюкзака запасную ручку, расписала её на полях. Чернила появились.

— Вот. Теперь пишет.

Полина сочувственно улыбнулась.

— Уже лучше. Держись.

Я кивнула и снова уткнулась в журнал.

Но теперь концентрироваться на формулах стало невыносимо трудно. Мысли со свистом возвращались назад — к металлическому шкафчику № 114. К конверту из плотной бумаги. К смятой фотографии. К глубоким, злобным порезам чёрного перманентного маркера. К лицу моего отца, которое кто-то так тщательно старался стереть из реальности.

Я ведь могла прямо сейчас подняться, выйти из лаборатории под предлогом «в туалет», найти на парковке Васин «Гелик», постучать в стекло и показать ему этот снимок.

Могла прямо отсюда набрать отца.

Могла сбросить фотку Лёне.

Могла сделать всё это за две минуты.

Но перед глазами вставала совершенно четкая картина того, что произойдет дальше.

Папа бросит все дела и приедет лично. Поднимет всю свою службу безопасности. Потребует у ректора записи со всех камер наблюдения за неделю. Перевернет весь институт вверх дном. И если он решит, что нахождение здесь угрожает моей жизни хоть на один процент — на этом моя учеба закончится.

Машина навсегда останется в гараже.

Я буду передвигаться по городу только с вооруженным водителем. А потом, скорее всего, меня переведут на домашнее удаленное обучение.

Дом. Охрана. Полный контроль. Один и тот же согласованный маршрут. И жизнь по кругу.

Я с такой силой надавила ручкой на бумагу, что шарик едва не провал страницу насквозь.

— Только не это... Пожалуйста, только не это... — прошептала я.

Полина мгновенно повернула голову.

— Что ты сказала?

Я подняла на неё глаза и заставила себя выровнять дыхание.

— Ничего, Поль. Всё в порядке.

Она внимательно разглядывала меня еще секунды три, но потом всё же отвернулась к своему микроскопу.

Я тоже снова нагнулась к окуляру. Навела резкость на препарат. Изменила угол подсветки. Сделала очередную запись в журнале.

Но избавиться от отвратительного, липкого чувства больше не могла. Чувства того, что прямо сейчас, за стенами этой стерильной лаборатории, кто-то посторонний знает обо мне гораздо больше, чем ему положено.

И эта фотография с зачёркнутым лицом отца оказалась в моем шкафчике вовсе не случайно.

Я провела ручкой ровную линию по следующей строке. Записала итоговый показатель. Перепроверила цифры.

Тгк: Руна Нуар и ее истории 🖤📚