Формула мести | 18+

Артём

Я толкнул тяжелую дубовую дверь кабинета, пропустил Леонида вперед и вошел следом. Дверь за нами закрылась с глухим щелчком, сразу отсекая шум из коридора и банкетного зала.

В кабинете пахло старой кожей, дорогой древесиной и моим виски. Я прошел к рабочему столу, достал из кармана смокинга бархатную коробочку с отцовским перстнем и положил ее прямо по центру полированной столешницы.

Лео остался стоять посреди комнаты. Он сложил руки за спиной, выпрямился, но по его напряженным плечам я видел, о чем он думает. Напряжение после скандала за столом никуда не делось.

— Садись, — я указал рукой на кожаное кресло напротив.

Сам я зашел за стол, тяжело опустился в свое кресло, расстегнул пуговицу пиджака и откинулся на спинку.

Лео молча подошел, выдвинул кресло, сел и положил руки на подлокотники. Взгляд его карих глаз был устремлен прямо на меня.

— Обижен на меня за сестру? — спросил я прямо, глядя ему в глаза.

Лео выдержал паузу, чуть сжал пальцы на кожаных подлокотниках и тихо отозвался:

— Мира имела право разозлиться, пап. Ты мог сказать ей об этом заранее, а не вываливать всё перед всей семьей и итальянцами.

— Если бы я сказал ей заранее, она бы сожгла этот дом еще утром, — жестко ответил я. — Ты знаешь свою сестру. Она упрямая, как тысяча чертей. Но в бизнесе эмоциям не место. Я сделал так, как должно быть. И тема закрыта. Сейчас мы говорим о тебе.

Я подвинул бархатную коробочку ближе к нему, но крышку пока не открывал.

— В девять вечера мы выезжаем. Церемония пройдет не здесь.

— А где? — нахмурился Лео.

— В старом особняке.

Лео слегка удивленно поднял брови:

— В том самом? Где вы жили с мамой и дядей Димой, когда мы с Мирой только родились?

— В том самом, — кивнул я. — Там начиналась наша главная история. Там проливалась первая кровь, там давались первые клятвы. Это намоленное место нашей семьи, Лео. В новом доме слишком много ласки и быта. А старый особняк помнит всё. Там подвал помнит такие вещи, о которых не пишут в газетах.

Я сделал паузу, достал из стола пачку сигарет, вытащил одну и щелкнул бензиновой зажигалкой. Затянулся, выдохнул сизый дым в потолок и посмотрел на сына через прозрачную дымку.

— Слушай меня внимательно. Посвящение — это не просто красивый тост с бокалом виски. Это старый воровской обряд. Обряд на крови. Там будут только наши: я, Алессандро, Громов, Миша, Макс и несколько старших авторитетов Братвы. Никаких женщин. Ни мамы, ни Софии, ни тем более Миры там быть не должно. Это железный закон. Запомнил?

— Запомнил, — твердо ответил Лео. — Что от меня требуется?

— Во-первых, клятва, — я постучал указательным пальцем по столу. — Ты дашь клятву верности семье и Братве на Библии и на воровском клинке. С этого момента слова «предательство» для тебя не существует. Если ты нарушишь клятву, платой за это будет твоя жизнь. Наша же жизнь.

Лео даже не моргнул:

— Я понял.

— Во-вторых, — продолжал я, — тебе набьют татуировку. На левом предплечье. Оскаленный волк. Такой же, как у меня. У твоего дяди Димы был такой же, пока он не ушел в свою науку. И у твоего деда, моего отца, была эта татуировка. Это знак высшего круга Волковых. Набивать будут наживую, без всякой анестезии. Врач будет сидеть рядом, но обезболивать тебя никто не станет. Ты должен почувствовать, как эта семья входит в твою плоть через боль. И также у тебя должна быть своя кличка в обществе.

Лео посмотрел на свое левое предплечье, поправил манжет рубашки и снова поднял взгляд на меня:

— Я выдержу. А что за кличка? Ты упомянул про имя в обществе.

— В нашем мире у каждого босса есть имя, по которому его знают враги и закон, — сказал я, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу. — Меня зовут Ворон. Твоего дядю Димку, когда он был с нами, звали Вирус — за то, как он ломал любые компьютерные сети и системы охраны. Тебе нужно выбрать свое имя сегодня до девяти вечера. Подумай хорошо. С этим именем тебя будут либо уважать, либо бояться. Третьего не дано.

Лео задумчиво опустил взгляд на коробочку с перстнем. За окном кабинета уже совсем стемнело, и в стекле отражался только свет нашей настольной лампы.

— Пап... — тихо произнес Лео, не поднимая головы.

— Что?

— Ты никогда толком не рассказывал, как умер дед.

Я замер с сигаретой у губ. В кабинете стало так тихо, что было слышно, как на улице шелестит листва под порывами вечернего ветра.

— Почему ты спрашиваешь об этом именно сейчас? — спросил я, медленно выдыхая дым.

— Потому что я иду на то место, где он жил. Я надеваю его перстень. Я получаю его татуировку, — Лео поднял глаза, и в них прорезывалась та самая взрослая, жесткая осознанность. — Я имею право знать правду, пап. Не ту сказку про «погиб в аварии», которую вы с мамой нам с Мирой в детстве рассказывали.

Я вздохнул, потушил окурок в пепельнице и откинулся на спинку кресла. Пальцы сами собой сжались в кулак.

— Ладно, — сказал я тихим, глухим голосом. — Ты прав. Тебе восемнадцать, и ты вступаешь в этот мир. Ты должен знать, какая цена у этой власти.

Я положил локти на стол и подался к сыну.

— Твоего деда убили. Убили наши заклятые враги — Беркуты. Это был древний, кровавый клан, который годами пытался сожрать нашу Братву. Но самое паршивое не это.

Лео подался вперед, слушая каждое мое слово.

— Самое паршивое то, что предатель сидел в самом сердце нашей семьи, — продолжал я, и во рту появилось ощущение горечи от старых воспоминаний. — Один из них, человек, который называл себя Волковым, который годы жил с нами под одной крышей и которого мой отец считал своим близким... на самом деле носил фамилию Беркут. Он был неродным. Он притворялся дедом, отцом, верным псом. А сам просто выжидал момент, чтобы вогнать нож в спину твоему деду и подмять всю нашу империю под себя.

Лео сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки:

— И что произошло?

— Твоего деда застрелили. Нагло, в спину, прямо во время переговоров. Они думали, что со смертью главы Волкова империя рухнет, а мы с Димкой прогнемся или просто сдохнем. Но они просчитались. Я был молод. Но я собрал тех, кто остался верен, и выжег Беркутов дотла. Каждого, кто был причастен. Каждого, в ком текла их кровь. Я платил за смерть отца их тотальным уничтожением.

— Поэтому мафия не терпит чужаков? — тихо спросил Лео.

— Мафиозный мир не терпит сторонников и предателей даже внутри собственной семьи, Лео, — чеканил я каждое слово, глядя ему прямо в зрачки. — Здесь нет места жалости. Если ты дашь слабину хоть на секунду, если поверишь не тому человеку — тебя уничтожат. Все платили за это кровью. Твой дед заплатил своей жизнью. Я заплатил своими нервами, шрамами и годами страха за вашу с Мирой жизнь. Пока вы с сестрой были маленькими, я не мог вам этого рассказать. Вы должны были расти в тепле и безопасности. Но сегодня сказка кончилась.

Лео молчал пару минут. Он смотрел на свои руки, потом поднял взгляд на меня:

— Я не подведу тебя, пап. И деда не подведу.

— Я знаю, — я протянул руку через стол, схватил его за затылок и крепко прижал его лоб к своему. — Ты Волков. Запомни это.

В этот момент в дверь снова постучали.

— Войдите! — рявкнул я, отстраняясь.

Дверь открылась, и на пороге появился Громов.

— Артём Викторович, машины готовы. Восемь часов тридцать минут. В старом особняке всё подготовлено. Авторитеты уже съезжаются.

— Отлично, Саныч, — я встал из-за стола, взял бархатную коробочку с перстнем и убрал её во внутренний карман пиджака. — Народу много внизу?

— Основные гости уже разъезжаются, — ответил Громов. — Алина Игоревна с матерью в малой гостиной, с ними Димка и Амелия. Мирослава... Мирослава ушла к себе в комнату полчаса назад вместе с Элио.

— И слава богу, — проворчал я. — Главное, чтобы она не путалась под ногами. Едем.

Я поправил пиджак, поглядел на сына:

— Пошли вниз, Лео.

Мы вышли из кабинета. В коридорах второго этажа стояла непривычная тишина по сравнению с тем хаосом, что был час назад. Мы спустились по мраморной лестнице в главный холл.

Внизу стоял Алессо в сопровождении двоих своих сицилийских телохранителей, а также Макс, который допивал остатки минералки из бокала.

— Ну что, Волков? — усмехнулся Алессандро, поправляя манжеты. — Пора делать из пацана настоящего волка?

— Пора, Алессо, — ответил я, пожав ему руку. — Макс, ты с нами?

— А то! — воскликнул Макс. — Такое событие я точно не пропущу! Лиза меня, конечно, обещала прибить, если я задержусь, но я ей сказал, что иду на мужской совет.

— Где Алина? — спросил я у Громова.

— В гостиной, Артём Викторович. Я это уже упоминал. Выйти не пожелала, — тихо ответил Саныч.

Я лишь тяжелое вздохнул. На душе было муторно из-за нашей ссоры, но откладывать ритуал я не имел права. Мы вышли из дома через массивные парадные двери.

На широкой гравийной площадке перед особняком уже стоял наш кортеж: три черных бронированных «Мерседеса» и тяжелый внедорожник охраны во главе. Двигатели тихо урчали на холостых оборотах, фары разрезали темноту августовского вечера.

Я подошел к средней машине, охранник мгновенно распахнул перед нами заднюю дверь.

— Лео, садись, — скомандовал я.

Сын молча залез на заднее сиденье, подвинулся к левому окну. Я сел рядом с ним, хлопнула тяжелая дверь. На переднее пассажирское сиденье рядом с водителем сел Громов. Алессандро с Максом сели во вторую машину.

— Поехали, — сказал Громов водителю.

Кортеж медленно тронулся с места, шурша гравием, проехал через открывшиеся ворота КПП и выскочил на трассу, устремляясь в сторону города.

Я откинулся на подголовник кожаного кресла, вытащил телефон и проверил сообщения. Ничего важного. Пальцы привычно пролистали контакты до имени «Алина». Набрал короткое СМС: «Мы уехали. Будем поздно. Не жди, ложись спать. Люблю тебя, солнце». Отправил и убрал телефон в карман.

Лео смотрел в окно на мелькающие огни ночного города.

— О чем думаешь? — спросил я его.

— О кличке, — не поворачивая головы, ответил сын. — Ты сказал выбрать имя.

— И что надумал?

Лео повернулся ко мне, и в полумраке салона его глаза блеснули холодным огнем:

— Шторм.

Я на секунду замер, потом уголки моих губ сами собой поползли вверх:

— Шторм? Почему?

— Помнишь, что крестный как-то сказал за столом? «Шторма маловато». Ты у нас Ворон, ты держишь тишину и контроль. А я буду Штормом. Если кто-то пойдет против семьи — я буду приходить как стихийное бедствие.

Я хохотнул и похлопал его по плечу:

— Мне нравится. Лео «Шторм» Волков. Звучит вкусно. Авторитетам понравится.

Через сорок минут наш кортеж свернул с центральной улицы в старый, застроенный еще в советские времена частный сектор. Здесь улицы были узкими, освещение скудным, а за высоким кирпичным заборам прятался огромный старый особняк.

Мы остановились перед массивными коваными воротами старого дома Волковых.

Здесь прошло мое детство, здесь я учился воевать, здесь мы прятали Алину, когда на нас охотились все бандиты округа. Старый особняк выглядел мрачно: темный кирпич, тяжелые решетки на окнах, заросший диким виноградом фасад. Но внутри он был укреплен как настоящий бункер.

Ворота медленно отползли в сторону. Наш кортеж въехал во двор и парковался на вымощенной камнем площадке.

Я вышел из машины, глубоко вдохнул влажный ночной воздух. Здесь пахло старой хвоей и сырой землей.

Алессандро и Макс уже вышли из своей машины. Из внедорожника охраны высыпали четверо бойцов в черной тактической форме с автоматами наперевес. Они мгновенно рассредоточились по периметру двора.

— Всё чисто, Артём Викторович, — доложил подошедший Миша. — Внутри все собрались. Шестнадцать человек. Все старшие на месте.

— Отлично. Идем, — сказал я.

Мы поднялись по широким каменным ступеням крыльца. Громов достал связку ключей, отпер тяжелую железную дверь, обитую деревом, и мы вошли в дом.

Внутри стоял полумрак. Свет горел только в глубоком коридоре, ведущем к снайперской лестнице в цокольный этаж. Мы спустились вниз, в подземный зал.

Дверь в подземный зал закрылась за нами тяжелым металлическим звуком. Сухой глухой удар отдался в стенах узкого коридора и затих где-то внизу.

Я остановился на первой площадке лестницы. Сделал паузу, но не потому, что сомневался или хотел повернуть назад. Я просто проверял себя. Напряжение сжимало плечи. Я достал телефон, посмотрел на темный экран. Несколько пропущенных, ничего срочного. Но, Алина так и не просмотрела мое сообщение.

Я нажал боковую кнопку, заблокировал экран и убрал телефон обратно во внутренний карман.

— Все? — тихо спросил Громов.

Он стоял ступенькой ниже, слегка развернувшись ко мне плечом. Руки держит у пояса, взгляд собранный.

— Все, — ответил я.

— Врач приехал.

— Видел.

— Никого лишнего.

Я медленно перевел взгляд на Громова.

— Я тебя об этом спрашивал?

Громов на секунду замер, потом чуть качнул головой:
— Нет.

— Тогда пошли.

Громов кивнул и сделал шаг вниз.
Мы начали спускаться по бетонным ступеням. За моей спиной слышался негромкий гул шагов.

Алессандро разговаривал с Максом вполголоса — они шли чуть позади. Лео замыкал колонну. Он двигался почти бесшумно, как учился годами, но я все равно различал едва слышное шуршание его подошв по бетону.

Сегодня Лео впервые шел в этот зал не как ребенок, которого привели показать взрослый мир, а как человек, принимающий участие в происходящем наравне со всеми. И эту перемену я чувствовал сильнее всего.

Я спустился до последней ступени, остановился и поправил манжет рубашки.

Передо мной была вторая дверь — тяжелая, с поворотным запором. Громов шагнул вперед, взялся за ручку и тягуче потянул дверь на себя.
Из помещения сразу донеслись голоса. Мужчины разговаривали между собой, слышался гулкий смех, чья-то отрывистая ругань.

Я вошел первым.

Первым меня заметил Татарин. Он стоял у дальней стены, дергая пальцами стеклянный стакан с водой. Татарину было шестьдесят девять. Худой, вытянутый, с абсолютно седыми короткими волосами и глубоким рваным шрамом под правым глазом.

Он посмотрел прямо на меня. Сделал медленный глоток. Поставил стакан на маленький деревянный столик у стены.

— Артем, — произнес он. Голос звучал густо, с хриплыми нотами прокуренного горла.

— Татарин, — кивнул я в ответ.

Он качнул головой и промолчал. Но даже этого простого жесткого приветствия хватило: разговоры в зале начали гаснуть. Один за другим мужчины разворачивались в нашу сторону.

Я прошел еще пару метров по залу, давая остальным зайти и встать за моей спиной.

Теперь меня увидели все. В помещении собралось человек пятнадцать. Все старые — не столько по возрасту в паспорте, сколько по той жизни, которую они прожили. Некоторых я знал с самого детства, когда бегал по этому дому и слушал, как отец разговаривает с ними в кабинете. Некоторых отец в свое время жестко осаживал. Кого-то, наоборот, слушал и брал во внимание. Это были люди, которым уже давно никому и ничего не требовалось доказывать.

Я повел взглядом вправо. У первой колонны стоял Савельич. Настоящее имя — Николай Савельевич Корнеев. Старый вор, семьдесят четыре года. Он опирался двумя руками на тяжелую деревянную трость, но я отлично знал: со здоровьем у него получше, чем он любит показывать.

Савельич поднял на меня тяжелый, немигающий взгляд.

— Ну здравствуй, Артем, — проскрипел он с едва уловимой прищуренной усмешкой.

— Здравствуй, Николай Савельевич.

— А я уж было грешным делом подумал, не придешь.

Я остановился в трех шагах от него, опустив руки в карманы брюк.

— Зря думал. Сомнения — не лучшая привычка.

— И то верно, — Савельич чуть прищурился, прошел взглядом по моей фигуре и перевел его дальше, за мое плечо, где стоял Лео. — Вырос-то как.

— Давно, — отрезал я.
— Да я ведь не про тебя, Артем, — спокойно парировал Савельич, продолжая изучать парня.

Я понял, о ком он. Лео стоял у самого входа, плечи напряжены, подбородок чуть приподнят.

Савельич постучал тростью по полу.
— А ну-ка подойди ближе, парень. Дай на тебя взглянуть.

Лео не дернулся сразу. Он метнул короткий взгляд на меня. Я едва заметно кивнул. Только после этого Лео сделал несколько шагов вперед и остановился рядом со мной.

— Здравствуйте, — произнес он ровным, чеканным голосом.

Савельич усмехнулся, прочертив глубокие морщины вокруг рта.

— Здравствуй-здравствуй, коли не шутишь.
Пару секунд они просто смотрели друг другу в глаза.

— А ведь я помню тебя совсем крохой, — мягче проговорил Савельич.

— Мне рассказывали, — отчеканил Лео.

— И кто же?

— Отец.

Савельич перевел взгляд на меня, потом снова на парня.

— Врал много, небось?

— Не знаю, — без колебаний выровнял ответ Лео.
— Я не проверял.

— Правильно, — хмыкнул старик. — Так и отвечай. Здоровее будешь.

Лео едва заметно улыбнулся уголком губ. Савельич еще раз глухо стукнул тростью по темно-серому граниту пола.

— Иди пока. Не мозоль глаза.

Лео сделал шаг назад и вернулся к Алессандро и Максу.

Я шагнул ближе к Савельичу и тихо сказал:

— Не дави на него раньше времени.

— Я? — наигранно удивился тот, округлив глаза.

— Ты.

— Да я просто пригляделся. Посмотреть-то имею право?

— Я тебя слишком хорошо знаю, Николай Савельевич.

— А я тебя знаю еще лучше, Артем, — усмехнулся старик, подавшись вперед. — Потому и приглядываюсь. Чтобы понять, чье в нем взяло верх.

Я не стал продолжать этот разговор и пошел дальше вдоль линии собравшихся.

Чуть в стороне стоял Кочет. Виктор Григорьевич Кочетов. Шестьдесят шесть лет. Высокий, сухой, идеально стриженный. На носу — тонкие очки в металлической оправе. Серый строгий костюм, безупречно белая рубашка, застегнутая на все пуговицы. Кочет всегда выглядел так, словно его только что вызвали с официального приема, даже если вокруг рушился мир.

— Артем, — кивнул он сдержанно.

— Виктор Григорьевич.

— Поздравляю.

— С чем именно?

Кочет чуть сместил взгляд за мою спину, на Лео.

— С сыном. Время быстро летит.
Я смолчал, просто глядя ему прямо в глаза. Кочет медленным движением поправил очки на переносице.

— Похож. Очень похож.

— На кого?

— На мать. Взглядом так точно.

Я на секунду обернулся, посмотрел на Лео, который отслеживал каждое движение в зале.

— А характер? — спросил я Кочета.

Тот коротко усмехнулся:

— А вот характер — это мы еще посмотрим. Порода проявляется в деле, а не во взгляде.

— Посмотрим, — согласился я и сделал шаг в сторону.

Следующим стоял Лебедь. Валерий Борисович Лебедев. Кличку получил еще по молодости, хотя глядя на него сейчас, сложно было понять, за что. Крупный, с солидным тяжелым животом, пышной седой шевелюрой и аккуратно подстриженной короткой бородой.

Лебедь широко улыбнулся, как только я подошел.

— Ну наконец-то! Дождались!

— Что «наконец-то», Валерий Борисович? — спросил я.

— Ты перестал опаздывать, Артем. Раньше тебя по получасу ждали.

— Я и сегодня не опоздал. Ровно в назначенное время.

— Значит, это я слишком рано пришел от терпящего нетерпения, — парировал Лебедь.

— Вполне возможно.

Он громко рассмеялся, качнув массивными плечами.

— Вот честное слово, в эти моменты ты точно копия своего отца! Спуску не дашь.

— Ты это уже сегодня второй раз повторяешь.

— Потому что оба раза попал в самую точку! —

Лебедь перевел взгляд на прошмыгнувшего за мной Алессандро. Улыбка на его лице стала еще шире. — Ого, кого я вижу... А вот и сам Рим пожаловал.

Алессандро остановился подле нас, заложив руки за спину.

— Не совсем Рим, Валерий, — спокойно ответил он с легким акцентом.

— А кто же тогда?

— Алессандро.

— Э-э, нет, для меня ты всегда будешь Римом, — хмыкнул Лебедь и протянул ему массивную ладонь. — Здравствуй, Лебедь.

— Рад видеть, Лебедь, — они обменялись крепким рукопожатием.

— Как там Италия? — поинтересовался Лебедь. — Не скучает без тебя?

— Не жалуется. Там есть кому присмотреть.

— А сам как?

— Я тоже в порядке.

— Значит, живы-здоровы, и слава богу.

— Пока да, — мягко улыбнулся Алессандро.

Я молча наблюдал за этой короткой сценкой. Алессандро не имел никакого отношения к нашей внутренней структуре. Он был человеком из совсем другого мира — со своими правилами, своими масштабами, своей властью.

Я перевел взгляд чуть левее, на Макса.
Макс стоял рядом со мной, сунув руки в карманы куртки, и рассматривал собравшихся авторитетов с заметным напряжением. Он был здесь единственным человеком, не принадлежащим к преступному миру.

Лебедь прищурился, глядя на Макса.

— А это что за молодой человек? Ранее не встречал.

Макс не стал ждать, пока я отвечу, и шагнул вперед:

— Максим.

— Это я услышал, Макс, — хмыкнул Лебедь, переведя вопросительный взгляд на меня.

— Друг нашей семьи и крестный отец Леонида, — коротко пояснил я.

— Из наших структур?

— Нет.

— Тогда разрешите поинтересоваться, что он делает на закрытом собрании? — с оттенком нескрываемого непонимания спросил Лебедь.

Я посмотрел на него ровным тяжелым взглядом.

— Я его пригласил. Лично.

Лебедь несколько секунд вглядывался в мое лицо, оценивая интонацию. Потом коротко кивнул:

— Раз ты пригласил — значит, имеет полное право быть. Вопросов не имею.

— Спасибо за понимание, — спокойно произнес Макс.

Лебедь усмехнулся:

— Не стоит благодарностей, парень. Я здесь уже давно ничего не решаю.

Макс чуть наклонился ко мне и вполуха шепнул:

— Вот теперь я окончательно понял, почему ты так искренне не любишь эти сходки. Атмосфера — врагу не пожелаешь.

— Поздно понял, — так же тихо ответил я и пошел дальше.

Возле дальней гранитной стены стоял Шмель. Михаил Шмелев. Пятьдесят восемь лет.

Настоящее имя выпадало из памяти даже у тех, кто знал его двадцать лет. Седые виски, короткий ёжик волос, массивный разворот плеч и глубокий кривой шрам через правую бровь.

Он не улыбался. Когда я приблизился, Шмель посмотрел мне в глаза долгим, тяжелым взглядом.

— Ворон.

— Шмель.

Мы пожали руки. Захват был сухим и крепким. Без демонстрации силы, просто по-мужски. Шмель задержал мою ладонь в своей на секунду дольше обычного, потом медленно отпустил.

— Давно не пересекались, — сказал он.

— Очень давно.

— Отец твой сегодня был бы доволен. Смотрел бы и гордился.

Я мгновенно сдвинул брови:

— Шмель, давай без ностальгии. Не начинай.

— А я еще ничего лишнего и не сказал, Артем.

— Я тебя знаю. Сейчас начнется.

Тот чуть выгнул изуродованную шрамом бровь и ухмыльнулся:

— Поэтому и молчу, — он глянул мне за спину, задерживая взгляд на парне. — Лео, значит...

— Да.

— Совсем взрослый мужик стал.

— Сам видишь.

Шмель кивнул, погрузившись на мгновение в свои мысли.

— Подойдет.

— В каком смысле? — переспросил я.

— Потом расскажу. Не гони лошадей.

— Сказал «А» — говори «Б». Сейчас.

— Нет.

Я сделал полушаг к нему:

— Шмель.

— Эх, Артем... У тебя эту дурную привычку от отца не вытравить, — усмехнулся он. — Хотеть знать все и сию секунду.

— Она помогает выживать.

— Не всегда. Поверь моему опыту — не всегда. Сегодня сам все узнаешь.

Мы смерили друг друга взглядами. Я кивнул:

— Хорошо. Посмотрим.

Мы разошлись.

Следом за Шмелем стоял Крест. Алексей Крестов, пятьдесят пять лет. Свое прозвище он получил еще в девяностые из-за огромного серебряного креста, который таскал на груди. Сейчас никакого креста не проглядывалось под темным джемпером, но имя прилипло намертво.

Широкоплечий, коротко стриженый, с тяжелыми кулаками.

— Артем, — произнес Крест.

— Крест.

— Как отец? — тихо спросил он.

Я задержал взгляд на его лице. Вопрос был бессмысленным, и мы оба это знали.

— Ты и сам все прекрасно знаешь, Алексей.

Крест вздохнул и кивнул:
— Знаю. Прости.

Мы смолчали несколько секунд. Крест был одним из немногих в этой комнате, кто действительно стоял рядом с моим отцом в самые жестокие, кровавые годы. Не по рассказам или легендам, а на деле.

— Рад тебя видеть в строю, — тихо добавил Крест.

— Я тоже рад.

— Не часто я такие слова говорю, сам знаешь.

— Потому и ценю, — ответил я.

Крест еще раз кивнул, перевел взгляд на Лео и поманил его рукой:

— А парень-то вылитый ты в молодости. Эй, Лео! Иди-ка сюда на пару слов.

Лео аккуратно обошел меня и подошел к Кресту. Тот протянул ему огромную клешню.

— Алексей.

— Леонид.

— Да знаю я, знаю, — Крест сжал его ладонь и не отпускал пару секунд, испытывая хватку. — Отца-то слушаешься? Или свой нрав показываешь?

Лео скосил глаз на меня, потом вернул взгляд Кресту:

— Иногда слушаюсь. Когда он прав.

Крест от души рассмеялся, звук гулко отдался от гранита.

— Ха! Хороший ответ! Дерзкий!

— Не учи его ерунде, — покачал я головой.

— Поздно, Артем, поздно! — хмыкнул Крест.
Лео отступил на шаг назад.

Следующим стоял Туман. Николай Мельников. Невысокий, худощавый, с совершенно незапоминающимся, спокойным лицом. Он всегда умел теряться в любой толпе, за что и получил свое имя.

Туман стоял у стены, словно тень. Когда я подошел, он ровно произнес:

— Артем.

— Туман.

— Все готово к началу.

— Я вижу.

— Марков уже на месте?

Туман качнул головой в сторону противоположного конца стола:

— На месте. Ждет твоего знака.

— Хорошо.

— Все приехали, кого ты просил в списке.

— Лишних глаз нет?

— Ни одного.

— Спасибо за работу.

Туман лишь коротко кивнул. Он никогда не тратил слова впустую. Именно за это молчаливое исполнение я его и ценил больше других.

Рядом с ним находился Грач. Сергей Грачев, шестьдесят один год. Темные волосы с проседью на висках, нос когда-то был жестко сломан и сросся чуть набок. Он посмотрел на меня и открыто улыбнулся.

— Матерь божья, вот ты какой стал!

— Какой еще?

— Матерый. Большой человек.

— Старый, хочешь сказать? — прищурился я.

— Да ну тебя! Какой старый?

— А жаль. Было бы хоть какое-то оправдание.

— Старый ты потом будешь, лет через двадцать, —
Грач посмотрел на Лео. — Это, стало быть, твой орел?

— Мой.

— Лео? Подойди-ка к старику.

Лео снова сделал шаг вперед. Грач впился в него внимательным взглядом.

— А ведь я видел тебя лет десять назад. Совсем пацаненком.

— Я не помню этого, — честно ответил Лео.

— И слава богу, что не помнишь.

— Почему?

— Зеленый совсем был, сопливый, — Грач улыбнулся. — Лет восемь тебе было, если память не изменяет.

Лео на секунду задумался, потом пожал плечами:

— Тогда мне действительно нечего помнить. Обычное детство.

— Вот именно, — Грач тяжелой ладонью похлопал его по плечу. — Хорошо вымахал. Настоящий боец.

Я мгновенно зафиксировал этот жест и поглядел на руку Грача. Тот заметил мой взгляд и усмехнулся:

— Ты чего так смотришь?

— Ничего.

— Ты все еще контролируешь абсолютно каждое движение вокруг сына? Не веришь никому?

— Пока да. И не собираюсь ослаблять хватку.

— Привыкнешь, отпустишь, — махнул рукой Грач.

— Не собираюсь.
Грач засмеялся:

— Ох, узнаю эту породу! Вот это уже говорит настоящий пахан!

Мы двинулись дальше. За Грачом стоял Седой. Михаил Федорович. Ему было шестьдесят восемь. Белые как лунь волосы, такие же белые густые брови и короткая аккуратная борода. Он стоял, чинно заложив руки за спину.

— Артем, — произнес Седой.

— Михаил Федорович.

— Давно не виделись.

— Очень давно.

— Я ведь тебя еще совсем мальчишкой помню, бегал тут по коридорам.

— Не ты один сегодня об этом вспоминаешь, поверь.

— А я не просто вспоминаю, — с хитринкой в глазах добавил Седой. — Я помню, как твой отец тебя за ухо таскал прямо вот на этом самом месте.

Я слегка усмехнулся:

— Было дело. Было за что.

— И ведь за дело таскал!

— Обычно да.

— И ты все равно ничерта не слушал, гнул свое.

— Я и сейчас не всегда слушаю, Михаил Федорович.

Седой посмотрел на меня с легким укором:

— Это плохо, Артем. Упрямство до добра не доводит.

— Пока жив — значит, работает, — ответил я.
Он кивнул:

— Твоя правда. Жив — и слава богу.

Я окинул взглядом помещение. Почти все места вокруг длинного стола были заняты. Но одного человека я пока так и не увидел.

— А где Рысь? — повернулся я к Туману.

— В дороге, — ответил тот, взглянув на циферблат.
— Должен подтянуться.

Я достал телефон, посмотрел на время.

— Опаздывает. На десять минут уже. Пусть знает, что я это заметил и зафиксировал.

— Передам без искажений, — спорить Туман не стал.

И ровно в этот момент сзади скрипнула тяжелая дверь. Все присутствующие синхронно повернули головы.

В зал вошел мужчина лет пятидесяти пяти. Невысокий, очень плотный, в черном строгом костюме. Темные волосы, короткая сернистая борода. Рысь.

Он замер у самого порога. Окинул зал быстрым взглядом, нашел меня, затем перевел взор на остальных.

— Артем, — произнес он, делая быстрые шаги вглубь помещения.

— Рысь. Задержался.

— Вижу. Дорога, черт бы ее драл. Пробки на въезде.

— Ладно. Главное — успел.

Рысь подошел к нашему кругу.

— Все на месте?

— Теперь да. Ты последний.

Он кивнул, затем зафиксировал взгляд на Лео:

— Это он? Твой?

— Он, — ответил я.

Рысь прищурился:

— Похож. Очень похож.

— Мне сегодня это уже раз десять сказали.

— Значит, не врут люди, правду говорят, — Рысь протянул руку Лео.

Лео пожал ее без колебаний:

— Лео.

— Рысь. Рад познакомиться лично, молодой человек.

— Взаимно.

Рысь отошел в сторону к Седому.

Я наконец подошел к головной части длинного полированного стола, стоящего в центре зала.

Мужчины начали медленно обступать его. Я встал во главе. Алессандро занял позицию справа от меня, Макс встал слева, а Громов остался чуть позади Макса, контролируя входы.
Лео остался стоять прямо перед столом.

— Братья! — громко сказал я, и мой голос эхом разнесся по бетонным стенам подземки. — Сегодня великий день для рода Волковых. Моему сыну, Леониду Артёмовичу Волкову, исполнилось восемнадцать лет. Он стоял перед вами ребенком, а сегодня он пришел сюда, чтобы принять присягу и войти в круг!

Седые авторитеты одобряюще прогудели, кто-то коротко кивнул.

— Есть ли среди присутствующих хоть один человек, который считает, что Леонид Волков не достоин носить фамилию своего отца и своего деда?! — переспросил я, обводя зал тяжелым взглядом.

Тишина была ответом. Никто не посмел произнести ни слова.

— Тогда приступим, — сказал я и посмотрел на сына. — Леонид, шаг вперед.

Лео сделал шаг к столу. Он был абсолютно спокоен, его лицо казалось высеченным из гранита.

— Назови свое имя в Братве, с которым ты будешь жить и править! — громко произнес я.

— Шторм, — четко, басисто ответил Лео.

По залу прокатился легкий одобрительный гул. Седой, сидевший в углу, улыбнулся: «Хорошее имя, Артём. Нашенское. Будет крушить врагов».

— Леонид «Шторм» Волков! — продолжал я ритуал. — Положи правую руку на Библию, а левую возьми на клинок!

Лео опустил широкую правую ладонь на старинный переплет, а левой крепко сжал холодную костяную рукоять воровского ножа.

— Повторяй за мной, — сказал я. — Клянусь честью рода Волковых...

— Клянусь честью рода Волковых... — громко и без дрожи в голосе повторил Лео.

— Стоять за Братву до последнего вздоха...

— Стоять за Братву до последнего вздоха...

— Не прощать предательства, не ведать страха и беречь семью пуще собственной жизни...

Лео отчеканил каждую букву, смотря прямо мне в глаза.

— Если я нарушу сию клятву, — продолжал я традиционную формулу, — пусть кара Братвы настигнет меня, и пусть кровь моя прольется на эту землю!

— Пусть кара Братвы настигнет меня, и пусть кровь моя прольется на эту землю! — эхом отозвался сын.

— Клятва принята! — громко объявил я.

Я достал из кармана бархатную коробочку, открыл её, вытащил тяжелый золотой перстень с оскаленной мордой волкодава и надел его на указательный палец правой руки Леонида. Перстень сел идеально, словно всегда там и был.

— Теперь — тату, — я повернулся к врачу. — Марков, начинай.

Лео молча снял смокинг, передал его Громову, загнул рукав белоснежной рубашки выше локтя и сел на деревянный стул рядом с столом.

Татуировщик Марков надел стерильные перчатки, обработал предплечье парня спиртом. Зажужжала машинка. Запахло спиртом и жженой кожей.

Марков приложил иглу к коже Лео. Первые проколы вошли глубоко.

Я внимательно смотрел на сына. Ни один мускул не дернулся на его лице. Он даже не нахмурился. Лишь пальцы правой руки чуть сильнее сжали золоченый перстень деда. Он сидел как каменный истукан, пока игла въедалась в его плоть, рисуя контуры оскаленного волка.

Алессандро наклонился ко мне и тихо шепнул по-итальянски:

— Порода, Артём. Настоящая волчья порода. Парень даже не морщится.

— Мой сын, — коротко и гордо ответил я.

Машинка жужжала уже минут двадцать. Краска ложилась густо, чернея на бледной коже предплечья. Марков работал быстро и профессионально.

***

В это время Мирослава вместе с Элио летели по трассе со скоростью под двести километров в час.

Дождь со снегом бил в лобовое стекло, дворники работали на максимуме. Фары «Ауди» вырывали из тьмы мокрый асфальт и серые полосы отбойников.

Элио сидел рядом, держась за поручень над дверью.

— Мира, сбавь скорость, — спокойно сказал он по-итальянски, а потом перешел на русский. — Дорога скользкая. Если мы разобьемся, твой отец убьет меня даже мертвым.

— Пусть попробует, — отрезала я, сильнее давя на газ. — Он думает, что может управлять моей жизнью! Думает, если он дал мне имя и деньги, я буду выполнять любые его капризы!

— Мира, он твой отец. Он любит тебя.

— Он любит свой контроль! — закричала я, и слезы снова подступили к глазам. — Он хочет сделать из меня копию мамы! Чтобы я сидела в тихой клинике, лечила благородных бандитов и молчала! А я хочу сама решать! Я тренировалась с его лучшими людьми с десяти лет! Я стреляю лучше половина его охраны! Почему Лео можно всё, а мне — ничего?!

Я заглушила двигатель. На приборной панели погасли красные циферблаты. В салоне установилась тишина, нарушаемая только тихим пощелкиванием остывающего трехлитрового мотора и шелестом капсул дождевых капель по крыше.

Я повернула голову вправо. Элио сидел на пассажирском сиденье, откинув затылок на кожаный подголовник. Его итальянский профиль в полутьме выглядел высеченным из камня: жесткая линия челюсти, темные густые брови и идеальный разворот плеч в дорогом пиджаке. Он медленно крутил на указательном пальце кольцо с печаткой своего рода.

— Готов? — тихо спросила я.

Элио повернул ко мне голову. Его карие глаза темно блеснули. Он скупо, еле заметно улыбнулся — той самой спокойной, уверенной улыбкой, от которой у меня всегда перехватывало дыхание.

— Я родился готовым, Мира, — ровно произнес он по-русски, без малейшего акцента. — Но твоя идея прорваться на закрытый совет твоего отца... Твой папа нас заживо закопает.

— Он не закопает, — я вытащила из подлокотника два тактических электрошокера нашей охраны, которые выкрала из оружейки еще на прошлой неделе. Один протянула Элио. — Он просто лопнет от злости. А это именно то, чего я хочу.

Элио взял шокер, проверил заряд по зеленому светодиоду и убрал его во внутренний карман пиджака. Затем левой рукой передернул затвор своего «Глока-19», поставил его на предохранитель и вернул в кобуру под мышкой.

— Каков план? — спросил он, натягивая на руки тонкие кожаные перчатки.

— Папина внешняя охрана — восемь человек по периметру, — я расстегнула замочек на своей маленькой сумочке, вытащила оттуда папину запасную связку электронных ключей-карт от всех дверей дома и положила в карман платья. — Первая пара дежурит у ворот. Вторая — на заднем дворе, у кустарников. Третья — в кухонном блоке первого этажа. И еще двое — Громов и Костя Пузырев — сидят прямо на входе в подземный бункер.

— С Громовым и Костей будет сложнее всего, — заметно прищурился Элио. — Костя — чемпион округа по рукопашному бою.

— Костю я беру на себя, — я расправила подол своего темно-изумрудного шелкового вечернего платья с глубоким разрезом по бедру. — А ты снимаешь парней в саду. Бесшумно. Без крови. Если мы прольем хоть каплю крови отцовских бойцов, разговор с папой вообще не состоится.

— Словно «Мистер и миссис Смит», — хмыкнул Элио, поправляя лацканы пиджака.

— Не сравнивай, — я чуть улыбнулась уголками губ. — Смиты работали за деньги. А мы работаем за мое право на собственную жизнь.

Я приоткрыла дверь машины. В салон ворвался влажный, холодный воздух. Я выскочила на мокрую плитку парковки, перехватила поудобнее тяжелый шокер и ринулась к живой изгороди. Элио двигался за моей спиной абсолютно бесшумно — как тень, обученная лучшими инструкторами Каморры.

Мы добежали до задней калитки. У высокого туевого куста стоял первый охранник — высокий парень по имени Серёга в черном дождевике с гарнитурой в ухе. Он держал в руках укороченный «Калашников» дулом вниз.

Элио сделал два быстрых, кошачьих шага из-за куста. Его левая рука мгновенно легла на рот охранника, глуша любой звук, а правая с шокером впилась Серёге прямо под лопатку. Раздался тихий, трескучий разряд. Охранник обмяк. Элио подхватил его тушу под мышки, не дав автомату звякнуть о гравий, и аккуратно уложил в густую траву у забора.

— Минус один, — шепнул Элио, забрав из его руки автомат и аккуратно положив рядом.

— Вторым займусь я, — ответила я.

Второй дежурный — Денис — стоял под навесом у заднего входа на кухню. Он натягивал капюшон, зажигая сигарету. Я вышла из-за угла не скрываясь, на высоких каблуках, слегка пошатываясь, будто заблудилась.

— Денис? — громко позвала я тихим, дрожащим голосом.

Парень мгновенно дернулся, рефлекторно опустив руку к кобуре, но, разглядев мое изумрудное платье, расслабился:

— Мирослава Артемовна?! Вы что здесь делаете? Артём Викторович же сказал...

Он не успел договорить. Я сделала быстрый шаг вперед, въехала ему острым каблуком прямо по подъему стопы, а когда он от боли нагнулся вперед, впечатала дугу шокера ему в шею. Треск — и Денис грудой осел на мокрую бетонную отмостку.

Я вынула из его кармана рацию, отключила питание, чтобы не фонила, и махнула рукой Элио.

Элио скользнул к кухонной двери, вытащил из кармана тонкую отмычку, дважды повернул в скважине замка, и тяжелая пластиковая дверь тихо отворилась. Мы проникли внутрь.

На кухне было темно. Пахло свежей заваркой и средствами для мытья посуды. У окна стояла третья пара охраны — два бойца из группы перехвата. Они пили кофе из пластиковых стаканчиков, о чем-то вполголоса разговаривая.

— Левый твой, правый мой, — шепнула я Элио.

Мы рванули одновременно. Элио подскочил к левому бойцу сзади, заломил ему руку за спину и сбил дыхание точным ударом колена под вздох, после чего вырубил шокером. Я зашла справа, с ходу крутанулась на каблуках и нанесла боковой удар локтем прямо в челюсть второму. Парень качнулся, я тут же впила электрод ему в бок. Оба бойца одновременно рухнули на линолеум, выронив стаканчики с кофе.

— Тридцать секунд, — тихо проговорил Элио, перешагивая через лежащего бойца и поправляя манжеты своей рубашки. — Идеальная синхронность, мадемуазель Волка.

— Не расслабляйся, Риццони, — ответила я, вытирая ладонь об подол платья. — Впереди коридор бункера. Там Костя.

Мы прошли через столовую, вышли в главный холл первого этажа и подошли к тяжелой дубовой двери, скрывающей спуск в подземный зал. У двери стоял Костя Пузырев, но Громова здесь не было. В руках он держал автомат АС «Вал» с установленным тактическим глушителем.

Костя мгновенно услышал стук моих каблуков по паркету и вскинул оружие.

— Стой! Кто... — выкрикнул он, но осекся, увидев меня в вечернем платье и Элио сзади. — Мирослава Артемовна?! Элио?! Вы сошли с ума?! Навстречу нам нельзя! Там идет...

Элио не дал ему договорить. Он сделал молниеносный выпад вперед, перехватил ствол «Вала» снизу и увел его в сторону от линии огня. Раздался глухой, едва слышный щелчок сорванного шептала. Костя попытался выбить руку Элио коленным блоком, но я тут же вклинилась в драку.

Я ушла под левую руку Кости, крутанулась вокруг своей оси и впечатала шокер ему прямо в сонный треугольник на шее. Разряд выбил из Пузырева воздух. Костя охнул, ноги у него подкосились. Элио подхватил выпадающий из его рук «Вал», скрутил глушитель за две секунды и оставил автомат на столике в прихожей, а самого Костю аккуратно опустил на пол.

— Всё, — сказала я, тяжело дыша. Воробей выбившихся волос упал мне на лицо. — Охрана по периметру снята. Восемь человек за четыре минуты.

Элио подошел ко мне вплотную. Его руки легла на мои талии. Он на секунду прижал меня к себе, вытирая подушечкой большого пальца сажу с моего подбородка.

— Ты безумна, Мира. Потрясающе безумна.

— Я просто Волка, — ответила я, вытаскивая из его кармана глушитель и шокер. — А теперь идем показывать папе, на что способна его «слабая» дочь.

Я толкнула металлическую дверь подземного спуска и на высоких каблуках начала спускаться вниз.

***

Марков уже набил половину татуировки, когда дом над нашими головами содрогнулся.

Это был не просто шум. Это был плотный, глухой удар, от которого с бетонного потолка подземного зала посыпалась мелкая белая пыль. Сразу за ним раздался треск разрываемого металла, грохот разбитого стекла и короткий, сочный хлопок — так звучит подрыв тактического пластида, когда им выбивают армированную дверь.

Жужжание тату-машинки оборвалось. Марков отдёрнул руку, споткнулся о ножку стула и чуть не уронил лоток с инструментами.

— Что за... — начал было Лебедь, но не договорил.

В подземном зале мгновенно исчезли все лишние звуки. Авторитеты — пятнадцать седых, стреляных волков — сработали на чистых инстинктах девяностых. Никакой паники. Никаких лишних движений. Сразу шуршание расстёгиваемых пиджаков, щелчки снимаемых с предохранителей затворов и глухой стук досылаемых в патронник патронов.

Громов и Миша за одну секунду оказались впереди нас. Оба выхватили пистолеты Ярыгина, перекрывая своими тушами проход к столу. Алессандро молча достал из-за пазухи компактный «Беретта-92», Кочет вытащил из внутреннего кармана легкий «Вальтер», а Шмель просто шагнул чуть в сторону, заслоняя собой Лео и положив ладонь на тяжелую рукоять австрийского «Глока».

— Что за дерьмо?! — рявкнул я, выхватывая из-за пояса мой проверенный «Стечкин». Металл рукояти привычно лег в ладонь. — Громов, что наверху?!

— Не знаю, Артём Викторович! — Громов уже прижимал рацию к уху, зажимая пальцем кнопку гарнитуры. — Внимание КПП! Что на объекте?! Ответить! Первому, второму — доклад!

Из динамика донеслось только едкое шипение, треск помех, а потом — глухой удар, будто рацию уронили на бетон, и запыхавшийся голос дежурного охранника:

— Саныч... тут... тут прорыв! С заднего двора! Нас сминают, мы не успели...

Связь оборвалась коротким сочным хлопком светошумовой гранаты.

— Кто прорвался?! Сколько их?! — закричал я, чувствуя, как внутри закипает бешеный, раскаленный деготь. Сорвать посвящение моего сына?! Зайти в мой дом?! Кто-то решил покончить жизнь самоубийством прямо сегодня?!

Сверху, со стороны лестницы, раздались очереди. Автоматическая стрельба. Не наши калибры — сухой, частый треск дозвуковых патронов 9х39. Потом короткий крик Кости Пузырева, звон падения тяжелого тела на паркет и глухой гул падающей оглушающей гранаты.

— Лео, за стол! — рявкнул я, передергивая затвор АПС. — Алессо, прикрой левый фланг!

Но не успели мы перестроиться в боевой порядок, как на лестничном пролете, ведущем из дома прямо в наш подземный бункер, раздались быстрые, ритмичные шаги. Шаги на каблуках.

Мы все замёрзли. Пятнадцать стволов нацелились прямо в темноту проема. Громов присел на одно колено, выравнивая мушку Ярыгина с уровнем груди входящего.

Из темноты лестницы прямо в залитый ярким светом ламп зал выплыла фигура.

На ней было темно-изумрудное вечернее платье с огромным разрезом по левому бедру. На ногах — дорогие туфли на высоких каблуках, слегка испачканные в садовой земле и белой штукатурке. В правой руке она небрежно, за кольцо на дульном срезе, держала черный армейский тактический глушитель от АС «Вал». В левой — выключенный, еще дымящийся электрошокер нашей охраны.

Сзади неё, вытирая испачканный в копоти пиджак и виновато пряча за спину оглушенного Костю Пузырева, шел Элио Риццони.

Это была Мирослава. Моя дочь.

В зале наступила тишина такого объема, что казалось, можно было услышать, как со лба Маркова упала и разбилась о кафель одинокая капля пота.

Я медленно опустил «Стечкин». Мое лицо мгновенно налилось багровой, душной кровью. Ярость, которая секунду назад предназначалась для штурмовой группы врага, перекинулась на мою собственную плоть и кровь.

— Ты... — зарычал я, делая три тяжелых шага вперед. — ТЫ ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?!

Мира даже не вздрогнула. Она прошла в самый центр зала, с громким металлическим стуком бросила глушитель и шокер прямо на полированный стол — рядом со старинной Библией и ритуальным клинком — и перевела холодный взгляд на брата. У Лео на предплечье красовался недобитый, окровавленный волк.

— Я пришла посмотреть на ваш мальчишник, папа, — ровным, ледяным тоном сказала она, поправляя выбившуюся прядь темных волос. — Ты же сказал, что женщинам здесь не место? А я решила, что это правило устарело.

— ТЫ С УМА СОШЛА?! — закричал я на весь зал так, что со стен сыпануло белилами. — ТЫ КАК СЕБЯ ВЕДЕШЬ?! ТЫ ОГЛУШИЛА МОЮ ОХРАНУ?! ТЫ ПРОРВАЛАСЬ НА ЗАКРЫТЫЙ ОБРЯД БРАТВЫ?!

— Твоя охрана слишком расслабилась, — отрезала Мира, сложив руки на груди. — Элио снял двоих на заднем дворе за три секунды, а я просто прошла через окно кухни и вырубила группу перехвата. Если бы на нашем месте были настоящие киллеры, вы бы тут все уже лежали с дырками в головах!

Алессандро медленно повернул голову к своему сыну:

— Элио... Ты помогал ей прорваться на святой обряд Волковых?!

Элио выпрямился, опустил подбородок, но честно и твердо ответил:

— Отец... Я не мог оставить её одну. И потом... она просила.

— Ты совсем идиотом стал от своей любви?! — рявкнул на него Алессо, пряча «Беретту».

— Артём, успокойся, — попытался шагнуть между нами Макс.

— МАКС, ЗАТКНИСЬ! — я рванул к дочери, тыча в нее пачкающим воздухом пальцем. — Ты перешла все границы, Мирослава! Ты плевала на мои приказы! Ты плевала на законы семьи! Ты сорвала посвящение своего брата!

— Я не сорвала, я его закончила! — выкрикнула Мира в ответ, и в ее глазах вспыхнули злые, раскаленные слезы. — Ты выгнал меня! Ты назвал меня ничем! Ты отправил меня учиться на медсестру, пока Лео здесь принимает клятвы! Чем я хуже его?! Скажи мне, папа! Чем я хуже?! Тем, что я не родился парнем?! Или тем, что у меня нет яиц?!

Я подошел к ней вплотную. Мы стояли нос к носу. Два абсолютно одинаковых, упертых Волка.

— Тем, что ты не понимаешь элементарных вещей! — чеканил я каждое слово, видя, как у нее дрожат губы. — Я защищаю тебя! Я делаю это не потому, что ты хуже, а потому что ты — МОЯ ДОЧЬ! Я жизнь за тебя отдам, не задумываясь! А ты устраиваешь тут цирк перед всеми авторитетами города!

— Мне не нужна такая защита, где меня заставляют жить чужой жизнью! — крикнула она мне прямо в лицо.

— ТИХО! — неожиданно для всех закричал Леонид.

Сын встал со стула. С его предплечья текла струйка черной туши вперемешку с кровью. Лео подошел к нам и встал ровно между нами.

— Хватит, — жестко сказал Лео, смотря на сестру. — Мира, ты не права. Ты сорвала ритуал. Это не игрушки.

Мира посмотрела на брата, на его окровавленное предплечье... и ее ярость внезапно сменилась тихой, глубокой болью.

— Ты тоже против меня, Лео? — тихо прошептала она.

— Я не против тебя, — ответил Лео. — Я твой брат. Я всегда буду за тебя. Но отец прав в одном: ты перегнула.

Савельич, стоящий у колонны, вдруг медленно постучал своей тяжелой деревянной тростью по граниту. Звук вырос в тишине, как выстрел. Старик прищурил немигающие глаза, переводя взгляд с растрепанной Мирославы на меня.

— Матерь божья... — проскрипел Савельич, и в его голосе прозвучало не осуждение, а глухое, потрясенное удивление. — Николай... А ведь она — вылитая Алина в молодости.

Шмель чуть подался вперед, положив локти на спинку стула:

— Точно. Помнишь, Артем? Когда нас в кабинете у отца обложили снаружи со всех сторон, а снайпер с крыши напротив выбивал каждого, кто к окну подходил? Твоя жена тогда одна среагировала быстрее всех. Схватила твой пистолет и просто подстрелила снайпера. Тот же характер. Тот же дерзкий нрав. И рука железная.

Кочет поправил очки на переносице и скупо ухмыльнулся:

— Вырубить семерых обученных бойцов Громова в одиночку с девчонкой и парнем... М-да. Порода не водицей разбавляется, Артем. Ты её в медсестры прячешь, а у тебя под боком готовый штурмовик растет.

Я сжал челюсти так, что зубы хрустнули. Слушать восхваления в адрес дерзости моей дочери сейчас было выше моих сил.

— Все замолчали, — отрезал я.

Мира молча оглядела зал. Седые авторитеты смотрели на нее с немым уважением, смешанным с укором. Элио виновато опустил взгляд. Я стоял, тяжело дыша. Она вытерла слезу тыльной стороной ладони, повернулась и молча пошла обратно к лестнице.

— Марков... — тихо сказал я, не поворачиваясь. — Добивай татуировку.

Я повернулся к авторитетам, глубоко вдохнул и вытер пот со лба:

— Простите, братья. Семейные неурядицы. Продолжаем.

Марков молча кивнул, обмакнул иглу в краску и снова включил машинку. Едкий треск заполнил полутёмный зал.

Я поправил манжеты рубашки, чувствуя, как пальцы подрагивают. Сделал шаг в сторону выхода, хладнокровно догнал дочь на первой площадке лестницы и схватил её за локоть.

— Пошла со мной, — процедил я сквозь зубы.

— Папа, отпусти! Мне больно! — прошипела она.

Я протащил её по длинному коридору на верхний пролет. Тяжелая дверь хлопнула.

Я отпустил локоть Миры, но отталкивать не стал — она сама отскочила в сторону, уперлась спиной в шершавую, крашеную серым суриком стену и замерла. В тонком изумрудном платье, с выбившимися из прически темными прядями, со следами белой штукатурной пыли на плече.

— Ты совсем с ума сошел?! — закричала она, и ее голос звонко отскочил от пролетов. — Я не твоя шестерка, чтобы ты меня за руку таскал!

— Заткнись, — тихо, но так, чтобы звук прорезал ее крик, сказал я. — Просто заткнись и послушай.

Я сделал шаг ближе, поднял руку и ткнул пальцем в сторону пролета, откуда мы только что поднялись.

— Ты хоть соображаешь, куда ты приперлась? Ты взяла машину без спроса, подмяла дежурку, прошлась по моим людям... В место, где сидят пятнадцать человек, которые за один кривой взгляд или не то слово режут горло без предупреждения! Там взрослые, тертые мужики. А ты влетаешь туда с глушителем в руках, как бандит из кино!

— А где мне тебя еще искать?! — перебила она, выпрямляясь и глядя мне прямо в глаза. В её взгляде не было страха. Вообще. Только чистая, злая упертость. — Ты меня игнорируешь! Ты всё решил за меня! Я не хочу в твой медицинский! Я всегда хотела работать в полиции! Слышишь?! В ПОЛИЦИИ!

Эти слова прозвучали как выстрел в упор. Ровно как тогда в пятилетнем возрасте она заявила тоже самое. Я даже замер на секунду. Воздух в легких будто превратился в сухой лед.

— В полиции? — медленно переспросил я, снижая
тон до опасного шепота. — Ты... дочь Артема Волкова... хочешь надеть ментовскую форму?!

— Да! Я хочу учиться на следователя!

Я подступил вплотную, не сдержался и коротко, ощутимо ткнул подушечкой указательного пальца ей в висок:

— Ты совсем мозгами поехала?! Менты и мы — это не просто разные берега, это война, Мира! Твой отец держит этот город. Каждую улицу, каждый занос, каждую стройку. Отец — воровской авторитет, а дочь нацепит погоны и будет протокольчики писать?! Да тебя в первой же подворотне твои же сослуживцы и пришьют, просто чтобы до меня добраться или компромат выбить! Ты об этом подумала?!

— Мне плевать на твою империю! — выкрикнула она, и из её глаз наконец брызнули слезы — злые, горячие. Она быстро смазала их тыльной стороной ладони, испачкав щеку копотью. — Я хочу жить своей жизнью! Нормальной! А не сидеть в золотой клетке и ждать, пока меня выгодно выдадут замуж за какого-нибудь сына твоих партнеров! Или за Элио!

— Твоя главная задача и мечта — быть живой! — отрезал я, перебивая её на полуслове. — Всё. Разговор окончен. Ты поступаешь в Мед. В Сеченовку. На хирургию или куда там вы с матерью смотрели. Как Алина.

Мира стояла прямо передо мной. Шелковая ткань платья чуть подрагивала на мелком сквозняке — в бункере было тепло, но здесь, на пролете, тянуло сыростью и ночной прохладой из вентиляции. Ее плечи заметно задрожали, губы начали слегка синеть, но она продолжала смотреть на меня снизу вверх — с вызовом, с закинутым подбородком.

Я поглядел на её дрожащие пальцы, сжатые в кулаки, на откровенный разрез платья, на штукатурку на туфлях... И вся эта злость, которая закипала во мне с самого момента взрыва, вдруг дала трещину.

Я глубоко вздохнул через нос, сжал челюсти, чертыхаясь про себя, расстегнул пуговицу своего тяжелого, дорогого пиджака из плотной шерсти. Снял его, шагнул к ней и разом накинул ей на плечи. Пиджак был огромен для её хрупкой фигуры — полы мгновенно закрыли и разрез на бедре, и открытые руки, а ткань сохраняла мое тепло.

Мира от неожиданности замерла. Она хотела было сдернуть его, но я жестко придержал лацканы у ее шеи, не давая снять.

— Стой и не дергайся, — уже мягче, без крика, произнес я. — Замерзнешь сейчас.
Она поджала губы, уткнулась подбородком в ворот моего пиджака, пахнущий дорогим парфюмом, табачным дымом и порохом, и отвернулась к стене.

Я достал из кармана брюк телефон, отыскал в контактах Костю Пузырева и нажал вызов. Костя ответил после первого же гудка — голос у него был хриплый, оглушенный после шокера.

— Да, Артем Викторович...

— Костя, поднимись на верхнюю площадку бункера. Забери Мирославу. Отвези её в дом, лично передай охране на периметре. Пусть сидит в своей комнате и никуда не дергается до утра. Понял?

— Понял, сделаю. Извините за дежурку, Артем Викторович, они с Элио как черти из табакерки...

— Потом разберемся. Поднимайся.

Я сбросил звонок и убрал телефон обратно в карман. Посмотрел на дочь.
В полутьме лестничной площадки, в этом огромном пиджаке, с растрепанной темной копной волос и этим непокорным, слегка обиженным взглядом... Господи.

Сердце у меня в груди резко перевернулось и тяжело ухнуло вниз.

Девятнадцать лет назад. Точно так же.
Я закрыл глаза на секунду, и перед глазами вспыхнула старая картинка. Мой кабинет. Нас тогда обложили со всех сторон — палили из всего, что стреляло, а снайпер с крыши противоположного дома выбивал каждых полметра у окна. Мы с пацанами лежали за перевернутым дубовым столом. И тут Алина — молодая, — вместо того чтобы визжать в углу, просто выхватила из моей расстегнутой кобуры запасной пистолет, поднялась на колено и через разбитое стекло всадила три пули ровно туда, откуда бликовала оптика. Без тени сомнения. С той же самой холодной, отчаянной упертостью в глазах.

Я тогда впервые понял, что эта девчонка либо убьет меня сама, либо спасать ее придется всю оставшуюся жизнь.

А сейчас передо мной стояла её копия. Не просто внешне — те же скулы, тот же разрез глаз, та же темная волна волос. Она повторяла её во всем. В каждом движении, в этом безумном бесстрашии, в готовности идти напролом против любой силы. Я-то думал, что прячу её от нашего мира, оберегаю, делаю из нее «чистую» девчонку с дипломом врача, а в ней бурлила та же самая волковская и морозовская кровь. Раскаленная, дикая, не поддающаяся никакой дрессировке.

Я протянул руку. Мира слегка дернулась назад, но я просто аккуратно поправил прядь волос, которая приклеилась к ее щеке, и тыльной стороной ладони осторожно вытер темное пятнышко копоти у нее над губой.

Пальцы у меня подрагивали.

— Ты сумасшедшая, Мира, — тихо сказал я, глядя ей прямо в глаза. Голос прозвучал совсем не так, как пару минут назад в зале. В нем не осталось ярости. Только глухая, тяжелая усталость и нежность, которую я привык прятать глубоко под броней. — Вся в мать. Такая же упертая. Сломать легче, чем переубедить.

Мира замерла. Её холодный взгляд на секунду оттаял. Она удивленно моргнула, явно не ожидая от меня этих слов и этого тона.

— Мама никогда не лезла под пули, — тихо буркнула она, опустив глаза на пол.

— Еще как лезла, — скупо ухмыльнулся я, хотя губы были сухими. — Ты просто этого не знаешь. Она тебя от этого дерьма защищала. И я защищаю. Понимаешь ты это своими глупыми мозгами или нет?

Снизу раздались тяжелые, неровные шаги — поднимался Костя Пузырев, держась за затылок.
Мира молча посмотрела на меня, сильнее кутаясь в мой пиджак.

— Езжай домой, — сказал я, отступая на шаг. — Завтра утром мы с тобой сядем и поговорим. Без этих твоих фокусов со штурмом. По-человечески.
Она ничего не ответила. Костя показался на площадке, виновато кивнул мне:— Артем Викторович...

— Вези, — коротко приказал я.

Мира повернулась и пошла вниз по ступеням. Каблуки снова застучали по бетону, но уже без той дерзкой стремительности. Я стоял на площадке и слушал, пока этот звук окончательно не затих за тяжелой металлической дверью верхнего этажа.

Оставшись один, я достал из пачки сигарету. Пальцы все еще слегка подрагивали — от пережитого адреналина и от этого резкого воспоминания об Алине. Щелкнул бензиновой зажигалкой, затянулся по-настоящему глубоко, давясь плотным дымом. Выпустил струю в потолок.

Черт бы побрал этих женщин. Одной я отдал свое сердце девятнадцать лет назад, и она до сих пор веревки из меня вьет. Вторая росла на моих руках — и теперь делает то же самое, только еще опаснее.

Я докурил сигарету до самого фильтра, обжег пальцы, аккуратно затушил окурок о бетонный угол стенки и бросил его в полупустую жестянку из-под краски, стоявшую у дверей.

Поправил жилет, расправил манжеты рубашки, с которых на мгновение слетел весь лоск, глубоко вдохнул, возвращая себе привычное, каменное выражение лица, и толкнул тяжелую дверь обратно в зал.

Подземный зал встретил меня все тем же гулом. Но картинка изменилась.

Когда я спустился по ступеням и ступил на полированный кафель, разговоры авторитетов утихли. Пятнадцать седых мужчин, привыкших брать от жизни все силой и оружием, развернулись в мою сторону. Не было ни насмешек, ни осуждения. В их глазах читалось лишь молчаливое, тяжелое понимание. Каждая семья в нашем бизнесе — это свой ад, и каждый из них прекрасно знал, как тяжело удерживать контроль, когда против тебя встают твои собственные дети.

Марков стоял у стола, держа машинку на весу. Провод вился по его локтю. Снаряжение было снова разложено на стерильной салфетке.
Леонид сидел на высоком деревянном стуле в центре. Его правое предплечье было красным от смешавшейся с тушью крови и антисептика, но сын сидел прямо, не шевелясь. Завидев меня, он слегка выпрямился, оперся левой рукой о колено и посмотрел мне прямо в глаза.

— Всё в порядке? — тихо спросил Лео.

— В порядке, — ответил я, проходя к главе стола. Мой голос снова звучал твердо и ровно, как и подобает главе семьи. — Мать встретит её дома. Продолжаем.

Я подошел к сыну, положил тяжелую ладонь ему на левое плечо и слегка сжал.

— Извини за паузу, сын.

— Все нормально, папа, — Лео скупо кивнул, коротко глянув на дверь, куда ушла сестра, а потом снова перевел взгляд на Маркова. — Заканчиваем.

Марков молча шагнул ближе, смочил иглу в черной туши, нажал педаль. Звонкое, въедливое жужжание снова заполнило пространство бункера. Мастер точным, уверенным движением вернулся к рисунку на коже Лео. Игла вгрызалась в эпидермис, оставляя четкие, темные линии: разверстую пасть оскаленного волка, жесткие шерстинки на загривке, глубокие тени под глазами зверя.

Лео даже не поморщился. Только желваки на его челюстях ходили туда-сюда. Он смотрел в одну точку перед собой — прямо на старинную клинок и Библию, лежащие на столе.

Алессандро подошел ко мне со стороны фланга. Нагнулся слегка к моему уху, доставая из кармана серебряный портсигар.

— Твоя девчонка — настоящий ураган, Артем, — тихо скалился Алессо, предлагая мне сигарету. — Мой Элио перед ней как шелковый. Сказала «идем штурмовать бункер Волковых» — и он пошел, даже не спросил зачем.

Я взял сигарету, но зажигать не стал — просто крутил ее в пальцах.

— Твоему Элио я еще ребра пересчитаю за то, что помог ей прорваться, — так же тихо сказал я, не меняя выражения лица. — А с Мирой я сам разберусь.

— Не злись на парня, — Алессо скупо хмыкнул, щелкнул своей зажигалкой и затянулся. — Мой отец всегда говорил: если женщина ведет тебя, а ты идешь и улыбаешься — значит, это твоя женщина.

Я ничего не ответил. Только тяжело вздохнул.
Марков тем временем сделал последний штрих. Протер окровавленную кожу стерильной салфеткой, брызнул прозрачным спреем-антисептиком и отступил на шаг, выключая машинку. Гудение стихло.

— Готово, Артем Викторович, — пробасил мастер.
На предплечье моего сына теперь горел свежий, темный, слегка припухший оскал волка — символа нашего рода, знака полного посвящения в дела семьи.

Я сделал шаг вперед. Взял со стола тяжелый старинный клинок с резной костяной рукоятью. Лезвие блеснуло под яркими лампами. В зале воцарилась полная тишина. Авторитеты шагнули ближе, образуя плотное кольцо вокруг нас с Леонидом.

Лео поднял руку, поворачивая предплечье окровавленной татуировкой вверх.
Я прижал острие к ладони своей левой руки, слегка надавил — металл привычно рассек кожу, пустив густую, темную каплю крови. Затем подал клинок сыну. Лео взял его без колебаний, надрезал свою ладонь и протянул руку мне.
Мы сжали ладони. Наша кровь смешалась, стекая по запястьям на полированное дерево стола.

— С этого дня, Леонид, — громко, чтобы каждое слово отскакивало от стен бункера, произнес я, — ты не просто мой сын. Ты — часть Братства. Твоя кровь — наша кровь. Твое слово — наш закон. Твоя жизнь принадлежит семье, а семья защищает тебя до последнего патрона. Клянешься ли ты хранить верность роду Волковых и законам наших отцов?
Лео смотрел мне прямо в глаза. В его взгляде не было колебаний.

— Клянусь, — твердо ответил он.

— Клянусь, — эхом отозвались пятнадцать седых мужчин вокруг нас, синхронно опуская правые руки на рукояти своего оружия.
Савельич сделал шаг вперед, оперевшись на трость, вытащил из кармана стопку плотных серебряных стопок, налил в каждую из хрустального штофа крепкий домашний самогон и раздал братьям.

— За нового Волка! — проскрипел старик, поднимая свою стопку над головой. — За Леонида! Пусть клык будет острым, а рука — не дрогнет!

— За Леонида! — подхватил зал глухим гулом.
Мы выпили одним глотком. Обжигающий спирт прошелся по горлу, выжигая остатки напряжения. Лео вытер губы тыльной стороной поврежденной руки, переглянулся со мной и скупо ухмыльнулся.

Обряд был завершен.

Мужики начали подходить по очереди — хлопать Лео по плечу, передавать подарки: кто старинный армейский кортик, кто памятные золотые часы, кто просто крепкое мужское рукопожатие. Конверты и символичные вещи посыпались на край стола.

Я стоял чуть в стороне, прижимая чистый бинт к надрезанной ладони, и смотрел на сына. Он взрослел на глазах. Еще вчера — мальчишка, а сегодня — наследник огромной, опасной, кровавой империи. Я гордился им. Но где-то в глубине души, под сердцем, ковыряла тупая боль.
Потому что на этом празднике силы не было еще одного человека. Моей дочери.

Я подошел к Громову, который стоял у дверей и тихо отдавал распоряжения по рации — наводить порядок на заднем дворе и менять смену дежурных.

— Громов, — окликнул я его.

— Да, Артем Викторович? — он мгновенно повернулся, вытянувшись во фрунт.

— Что с Костей? Доехали?
Громов глянул на экран своего телефона, быстро перелистал сообщения:

— Только что отписался. Подъезжают к главному дому. Мирослава Артемовна спокойна, на заднем сиденье молчит. Алина Игоревна уже уведомлена, ждет ее в гостиной.

— Хорошо, — я кивнул. — Выставь два дополнительных поста у ворот. И чтобы ни одна мышь без моего личного звонка из дома не выбежала.

— Сделаем.

Я повернулся к Лео.

— Сын, закончите тут с пацанами. Посидите, выпейте. Я пойду наверх.

Лео коротко кивнул, понимая всё без лишних слов:

— Иди, папа. Я тут сам все закончу. Спасибо за всё.
Я еще раз сжал его здоровое плечо, развернулся и пошел к выходу из бункера.

В доме стояла тишина.

Я не стал разуваться, бросил ключи на консольный столик у зеркала, снял жилет и остался в одной белоснежной рубашке с засученными рукавами. Ладонь все еще немного саднила, но кровотечение уже остановилось.

Пройдя через коридор, я вошел в огромную гостиную с высоким потолком и панорамными окнами в сад.

Опершись рукой о холодный мрамор каминной полки, я смотрел на то, как огонь пляшет на поленьях, и на мгновение полностью выпал из реальности.

Тридцать два года. Мне тогда было тридцать два. Половина жизни пролетела, а в памяти те дни стояли так отчётливо, будто это было только вчера.

Девятнадцать лет назад я был совсем другим чудовищем. Глухим к чужой боли, жестоким, привыкшим брать своё любой ценой. Мать умерла, когда я был ещё подростком, и в моём мире просто не существовало такого понятия, как «правильно обращаться с женщиной». Мой отец учил меня только подчинять, ломать и контролировать. Женщины в той жизни были либо обслуживающим персоналом, либо красивым аксессуаром. Я понятия не имел, что такое нежность, уважение или любовь. Думал, что всё на свете можно купить, заставить или взять силой.

А потом в моей жизни появилась Алина.
Это не была красивая сказка с первого взгляда. Это была настоящая, кровавая война. Всё началось с фиктивного брака — холодного, расчётливого договора, который нужен был для моих дел.

Я искренне думал, что покупаю себе послушную, тихую девчонку, которая будет молча сидеть в золотой клетке, открывать рот только по команде и делать то, что ей говорят.

Боже, как же сильно я тогда ошибался.

Алина не просто не стала послушной. Она возненавидела меня с первой секунды всеми фибрами своей души. Каждым взглядом, каждым движением она давала понять, что я для нее — ничто. Палач, оккупант, чудовище. Она не плакала в углу и не просила пощады. Вместо этого она устраивала мне такой ад, какого я не видел даже от заклятых врагов.

Она спускала мои деньги с каким-то особым, извращённым удовольствием. Покупала самые дорогие, нелепые вещи, скупала драгоценности, платила за какие-то безумные чеки просто для того, чтобы увидеть, как у меня дергается ГЛАЗ.

Вредила при каждом удобном случае, хамила моим людям, смотрела на меня с такой ледяной гордостью, будто это не я держал в страхе весь город, а она управляла моей судьбой.

А когда я попытался закрутить гайки и перекрыть ей воздух — она просто сбежала.

До сих пор помню тот день, когда вовремя церемонии Димы мне сообщили, что она сбежала. Внутри всё просто взорвалось раскалённым дегтем. Погоня за ней по всей Москве... Мы искали её по всем каналам, перерыли кучу съёмных квартир, подмяли под себя всех её знакомых. Я летел по трассе, сжимая руль так, что кожа на нем трещала, и в голове крутилась только одна мысль: «Найду — запру в подвале, ломать буду, пока не покорится».

А когда нагнал... Нашёл её в какой-то занюханной машине, с другом. Она была готова защищать его от меня. От меня черт подери...

И именно в тот момент во мне что-то надломилось. Впервые в жизни я увидел перед собой не добычу, не подчиненную, а человека. Живого, невероятно сильного, с чистой и непокорной душой.

Сколько мы с ней прошли после этого... Сколько было приключений, покушений, перестрелок, когда нас зажимали в углах, а мы выкарабкивались только потому, что держались друг за друга. Сквозь всю её ненависть, сквозь мои дикие, неотесанные попытки стать для нее хоть кем-то кроме монстра, сквозь кровь и грязь тех времен — она прожгла мою броню.

Алина буквально вдохнула в меня жизнь. Она научила меня чувствовать. Поставила на колени мою тушу, не сломав меня, а сделав настоящим мужчиной. Без нее я так и остался бы кровавым псом, которого в итоге застрелили бы в какой-нибудь подворотне. Она дала мне семью. Дала мне сына и дочь.

И глядя сейчас на то, как Мира и Лео похожи на мать, я понимал: все, что у меня есть — этот дом, эти дети, эта империя — существует и имеет смысл только потому, что девятнадцать лет назад эта упрямая девчонка не испугалась чудовища и осталась со мной.

Тгк: Руна Нуар и ее истории 🖤📚