Carnival of rust

К одиннадцати часам утра солнце уже было высоко, газон под ногами начал приятно нагреваться, хотя до настоящего тепла было еще далековато. Над соседним тренировочным полем лениво крутились разбрызгиватели, ветер подхватывал мелкие капли, доносил их до поля, на котором бегала разогретая весной Барселона, и бросал футболистам в лицо, заставляя морщиться и стараться отвернуться.

Али подставила лицо очередной порции прохладных брызг и на мгновение зажмурилась. Такое утро было у нее самым любимым — простым и понятным. Без всяческих мудреных правил. На поле они существуют всегда — тебе отдали мяч — принимай и беги. Тебя закрыли — ищи свободное пространство. Арбитр свистит — ты тормозишь. А в такое приятное утро всегда казалось, что правил нет. Только солнце, капли воды и мяч. Мяч, совершенно равнодушный к человеческим переживаниям.

— Альварес! Ты спишь до сих пор? — голос Лучо вернул ее мысли на поле буквально за пару секунд до того, как Серхио успел выбить у нее мяч. Али выматерилась себе под нос, резко убрала мяч под правую ногу, а потом пасанула Ракитичу. Иван принял передачу и тут же пропустил между ног, отдавая Рафе и закрываясь от бросившегося к нему Маске — Хавьер пробежал мимо и показал большой палец.

— Красиво!

А через пару секунд, как только мяч снова вернулся к Ивану, бортанул его плечом так, что тот пятой точкой свалился на газон и возмущенно вскинул руки.

— Ты только что сказал, что красиво было, эй! Что за дела?!

— Красиво, но второй раз я так не лоханусь, — довольно сказал Маскерано. Не хватало только высунутого языка.

— После твоих комплиментов людям врач нужен, — проворчал Иван, кряхтя и поднимаясь, придерживая пострадавшее колено. — Страшный ты человек.

— Я страшный защитник блауграна. — Маске подло захихикал. Вездесущий Пике не мог удержаться и влез в эту полушутливую, полусерьезную перепалку — сложил руки рупором и прокричал:

— Внимание, зафиксировано нападение на мирного гражданина Хорватии! Внимание, внима...

— Жери, блядь! — прорычал Маскерано, делая страшное лицо. — Клянусь, ты следующий!

— Внимание, поступила угроза в адрес гражданина Испании! Все, кто стал свидетелем этой вопиющей ситуации, немедленно обратитесь...

— Я сейчас обращусь в оборотня и оторву тебе яйца, — пообещал Маске.

— Ты умеешь еще что-нибудь, кроме пиздежа? — поинтересовался у Жерара Бускетс.

— Жрать умею. Отстаивать свое мнение. И быть звездой.

— Последнее явно лишнее. — Серхио посмотрел на Пике с выражением вселенской усталости и желанием дать ему в челюсть, чтобы прекратить словесный понос.

Хави, слушая весь этот детский сад, не мог не усмехнуться себе под нос, но в то же время капитан Барсы оставался полностью включенным в тренировку. Одно касание — и мяч ушел на фланг к Жорди.

— Жорди, давай шире.

Альба послушался, но, конечно, съязвил, поддерживая всеобщее веселье.

— Еще шире — и я выйду с территории базы.

— И поедешь домой первым, — встрял явно нарывающийся Пике.

— Сейчас я до тебя доеду, только подожди, — пообещал Жорди, демонстративно пасуя мяч в сторону Жери и тут же устремляясь к нему, будто и правда собираясь надрать ему зад. Но Энрике свистнул раньше.

— Жерар!

— Чего изволите? — Али не сдержалась и тоже прыснула, до того комичное лицо состроил Жери.

— Раз у тебя сил хватает на бесполезный треп, тогда следующий отрезок бежишь первым, — распорядился Лучо. — И желательно с той же скоростью, с которой у тебя работает рот.

— Вообще-то я не бесполезно треплюсь, а поддерживаю здоровую атмосферу в нашем очень преочень дружном коллективе! — с видом оскорбленной невинности заявил Пике.

— Отлично, тогда на полной скорости как раз и будешь поддерживать. Вперед, не стой!

— Не переживай, брат! — с деланой скорбью в голосе поддержал его Алвес. — Великие люди всегда страдают.

— Вам вдвоем бежать надо, говнюки, — влез Маске, успевший уже помириться с Иваном.

— Плебей, у тебя нет чувства прекрасного, поэтому тебе невдомек, почему вселенная бережет мое бренное, но талантливое тело от пробежек! — с неприкрытым пафосом произнес Дани, это было очень в его стиле.

— Вселенная даже не знает, что существует Дани Алвес.

— Ты просто завидуешь, и ты плебей!

— Дани! — Алвес тут же осекся и оглянулся на Лучо. — Вместе с Жери, давай.

Пике тут же радостно заключил его в объятия и закружил над газоном.

— Вселенная заметила тебя, друг мой!

— Это все ты виноват, — мрачно фыркнул Дани. — Ты приносишь мне исключительно несчастья.

Они наконец расцепились и побежали вдоль бровки, продолжая громко спорить.

Неймар расхохотался и чуть не проворонил передачу от Рафы. Мяч отскочил от его ноги и откатился к Али, которая ушла от Бартры и прострелила в центр. Суарес кинулся на мяч, но Марк вышел из ворот до того, как Луис успел подставить ногу.

— Это тренировка вообще-то! — возмутился он.

Марк поднялся с газона, продолжая прижимать мяч к груди.

— И что? Мы тут работаем, а не в игрушки играем.

— Зачем так бросаться? Ты мог мне коленом зарядить и не говори, что не мог, я же не слепой. — Непонятно было, Луис правда злится или поддерживает всеобщую ненапряжную атмосферу подколов.

— Не зарядил же, я добрый, — улыбнулся Марк, но Суареса это не убедило.

— Ты немец! — это прозвучало до того обвиняюще, но в то же время смешно, что Марк даже не стал обижаться.

Рафинья рядом прыснул со смеху.

— Марк сегодня прямо само красноречие!

— Уже больше четырех слов подряд, — поддержал Марк Бартра.

Тер Штеген недовольно посмотрел на них обоих.

— Я все понимаю.У Марка плоховато с испанским было в первом сезоне.

— Почему-то это звучит угрожающе, тебе кажется? — сказал Рафа, поворачиваясь к Суаресу. Тот с готовностью кивнул.

— Он давно уже нам угрожает, просто раньше делал это молча или на своем немецком.

— Отвалите от человека! — крикнул Клаудио, разминавшийся неподалеку. — Он экономит слова на важные матчи, а пиздит попусту, как некоторые из присутствующих!

— Спасибо, коллега! — Марк с улыбкой махнул ему рукой.

— Я не собирался встревать и тебя защищать, — предупредил Клаудио. — Просто хочу, чтобы они переключились на что-то полезное. Например, на работу! — последнее слово он крикнул так, чтобы Энрике наверняка услышал.

Марк бросил мяч Али. Та приняла его и едва заметно улыбнулась.

Разговоры продолжали витать над полем — веселые и бессмысленные. Жери и Дани все еще нарезали круги, продолжая без остановки трепаться, Жорди требовал, чтобы им накинули еще парочку, Маске, услышав его, пообещал после тренировки им самим накинуть как следует. Суарес опять прицепился к тер Штегену — никак его не отпускала ситуация возле ворот.

Жизнь Барселоны не собиралась останавливаться ради чьей-то личной катастрофы.

Али рассмеялась вместе с парнями — чуть позже, но, как ей показалось, достаточно убедительно. Никто не заметил ее заминки или не придал ей значения.

Но Луис Энрике не мог не заметить.

Он ничего у нее не спрашивал. Он вообще редко задавал вопросы, если ответ был не нужен для следующего матча. Вместо разговоров Лучо несколько раз за тренировку переставил ее с одного фланга на другой, заставил индивидуально отработать рывки за спины защитников, но остановил упражнение, чтобы объяснить, что она торопится.

— Ты сама себе закрываешь пространство, — сказал он, делая резкие махи рукой, будто они стояли у тактической доски. — Выжди секунду, пусть защита решит, что ты останешься широко, только потом иди внутрь.

— А если защита не поведется?

— Возьми и заставь. Только не спрашивай, каким образом, ты футболистка или где? Обмани его.

— Вы прямо очень понятно объяснили.

— Я тебе после тренировки персонально на доске нарисую, чтобы было понятнее.

— Ясно.

Лучо задержал на ней взгляд на одно мгновение, а затем свистнул, возвращая всех к работе.

Это было почти похоже на заботу. Во всяком случае, такой заботы Али на данный момент было за глаза.

Лионель сегодня тренировался в другой группе. Они всего несколько раз оказались рядом, обменялись передачами и снова разошлись в разные концы поля.

На газоне этого было достаточно.

Никаких попыток поговорить. Никаких вопросов. Никаких взглядов, которым Али должна была выдумывать значение. Она открывалась — он отдавал пас.

Сегодня Али была ему благодарна за молчание. И за это же молчание ненавидела. Но на газоне даже ее ненависть подчинялась строгим правилам. Пока мяч был между ними, от Али требовалось только вовремя начать движение, а от Лео — это заметить.

Это получалось у них лучше всего остального.

***

Тренировка закончилась около 12 часов. Команда еще не успела толком отдышаться, как Энрике объявил, что жеребьевка полуфинала начнется через несколько минут, так что им следует как можно быстрее принять душ и подняться в зал, где обычно проводились теоретические занятия.

Пике эта идея не очень понравилась — он попытался стянуть форму, но застрял на половине пути, поэтому его голос прозвучал еще недовольнее, чем могло бы быть:

— Предлагаю забить. Давайте лучше потом узнаем, по факту, хотя бы несколько минут поживем спокойно, а то сразу начнется.

Жорди, остановившийся рядом и наблюдавший неравный бой с футболкой, заметил:

— Футболку сначала сними, а потом уже предлагай коллективу сомнительного рода идеи. Знаю я тебя, не увидишь своими глазами, потом еще неделю будешь строить теории заговора вместо того, чтобы готовиться к игре.

— Когда... Да блядь! — Жери наконец-то высвободился из плена футболки. — Когда я какие теории строил? Все и правда подстроено! Зуб даю! Я наблюдательный и умею складывать два и два, в отличие от вас, дуболомов.

— Например? — с любопытством спросил Жорди.

Иван, проходивший мимо, бросил в Пике полотенце.

— Да это все как на ладони. Если Реал выпадет — скажешь, что УЕФА только рейтинги нужны. Если Ювентус — это чтобы мы перед финалом расслабились и налажали. Бавария — ради возвращения Пепа. Все очевидно!

Пике бросил полотенце обратно в Ракитича — тот не стал ловить, и оно свалилось на пол.

— Видишь, ты тоже зришь в корень, но не хочешь признавать масштабы происходящего. А ты знаешь, что мячи бывают горячие и холодные, чтобы по температуре было понятно, какой нужно взять? Или что Реалу всегда дают удобных соперников? Я поставлю все свои деньги, что им попадется Ювентус в этот раз!

— Господи, Жери, как же задрал, — простонал Бускетс, явно собиравшийся поднять полотенце и задушить им Пике. — У тебя и дождь во время игры — теория заговора.

— Конечно, потому что он начинается именно тогда, когда я выхожу из дома без куртки. Кто это вообще решает, я вас спрашиваю? — Пике делано воздел руки к небесам.

— Климат, Жери, климат, ты в школе вообще учился или прогуливал?

Пике решил оставить этот вопрос без ответа — мимо него быстрым шагом прошел Суарес, который словно куда-то опаздывал, Маскерано проводил его взглядом и усмехнулся.

— Человек, которому типа без разницы, несется быстрее всех.

Суарес развернулся и продолжил идти спиной вперед, сверля недовольным взглядом Маске.

— Хочу занять нормальное место, пока вы тут заняты обсуждением Жери и его климатических проблем.

— Нормальное место — это рядом с едой? — ехидно поинтересовался Ракитич. — Не съешь все до нашего прихода!

— Рядом с едой, — кивнул Суарес. — Я с утра позавтракать толком не успел, Софи была вся в орущих детях. Так что не лишайте меня обеда.

— Если он там все сожрет, то вместо жеребьевки мы будем его откачивать, готовьтесь, — предупредил всех Альба.

— Да ну вас в жопу! — встряла Али, догоняя обиженного Суареса. — Лу, пошли, я тоже есть хочу. Пусть они тут языками чешут, нам же больше достанется. — Подхватив уругвайца под руку, Али утащила его в раздевалку, оставив дебильно ржущих парней снаружи.

В зале для тактических занятий уже царил привычный беспорядок, возникавший каждый раз, когда взрослые мужчины и одна женщина неожиданно получали карт-бланш на ничегонеделание и телевизор. Кто-то уже успел переодеться в клубный спортивный костюм, кто-то так и остался в тренировочной форме. Кое-где на спинках кресел валялись мокрые полотенца, на столах, сдвинутых к центру, стояли бутылки с водой, бумажные стаканчики для кофе и тарелки с нехитрыми сэндвичами и яблоками.

Суарес действительно, нисколько не стесняясь, занял место возле тарелок. Эта шутка про его любовь к еде, наверное, никогда Барселоне не надоест. Перед ним лежали два сэндвича, один был надкушен. Стоило Луису протянуть руку за вторым, как из ниоткуда возник Маскерано.

— Второй мой, Лу, я ходил взять кофе.

Суарес с невинным видом пододвинул к себе бутылку.

— Тут не написано, где чье.

— Я его в руках держал, не наглей, а.

— Да? — Суарес наклонился, внимательно разглядывая камень преткновения их беседы, мирно лежащий на тарелке. — Тогда почему он лежит здесь и смотрит на меня?

— Потому что я наливал кофе! У тебя не треснет? — Маске прищурился и обвиняюще указал на надкушенный край. — Блядь, ты его уже оприходовать успел?

Суарес быстро прикрыл сэндвич ладонью и подвинул тарелку ближе к себе.

— Нет, он уже такой был. И не надо на меня так смотреть, ты не стоматолог, чтобы определять, мои ли это зубы!

— Дай сюда! — тарелка с визгом проехалась по столу, но Луис дернул ее обратно на себя, сэндвичи чудом не улетели на пол. — Блядь, еще немного, и я стану хирургом, который вправит тебе челюсть в обратную сторону.

Али осторожно забрала с тарелки яблоко и отошла подальше. Чем ближе подходило время объявления результатов жеребьевки, тем более нервными становились парни. Отчасти Пике был прав, стоило ее пропустить и узнать результат из уст Луиса Энрике, так по крайней мере никто не пострадает.

— Ты свидетель, сэндвич был мой! — Маске ткнул пальцем в Али, но она обезоруживающе подняла руки вверх.

— Я не видела ничего, я просто тут стою.

— Ты сидишь в двух метрах, поддержи мое право на еду!

— Поэтому я ничего и не видела, не собираюсь я рисковать жизнью ради куска хлеба. Вы меня оба сожрете, вне зависимости кто тут прав.

— Если Хавьер Лу все-таки убьет, второй сэндвич освободится или автоматически перейдет убийце уругвайцев? — спросил Рафа, расположившийся на полу рядом с диваном.

— Второй вариант верный, — оскалился Маске. — Да, Рафа, жизнь — штука несправедливая. Что там за болтовня невнятная? — он отвлекся от борьбы за еду и посмотрел в сторону телевизора. — Мы смотрим или что?

Неймар в это время пытался отнять пульт у Алвеса, который зачем-то переключал каналы туда-сюда.

— Дани, уже парни просят, хватит щелкать.

— Я ищу, где трансляция лучше. Качество какое-то говно, у них там в Ньоне вообще есть профессиональные операторы? Я и то приличнее снимаю.

— Ты чего несешь, какие операторы, тут люди достают из шариков бумажки! — расхохотался Неймар, слова Дани его жутко развеселили, но смех отчасти был похож на нервный. — Какой еще профессиональный оператор?

— Именно так и проявляется талант. Любой дурак красиво снимет гол, а ты попробуй сделать настоящую драму из бумажки.

— Ее не надо делать, жеребьевка — это всегда драма из драм. Дай! — Ней потянул пульт на себя, но Дани поднял руку выше. Проходящий мимо Иван решил прекратить это безумие, выдернул пульт из его цепких пальцев и вернул нужный канал.

— Все, прекратите уже.

Дани недовольно плюхнулся в кресло. Неймар довольно устроился рядом на подлокотнике, улыбаясь Ивану.

— Спасибо, наконец, человек, который способен навести порядок!

— Ты явно хотел оторвать Дани руку, так что я спас ему жизнь.

— Но не оторвал же, я его отпустил сразу, как ты подошел! — Неймар выглядел оскорбленным до глубины души. — Я чист перед законом, Дани цел и невредим.

— Какие все сегодня великодушные, — со смешком заметил Серхио. — Лу не получил коленом, Дани остался при своей руке. Растет команда на глазах, перевоспитывается.

Раздался громкий и заметно уставший вздох — за Неймаром и Дани устроился Матье, возвышавшийся горой над креслом, которое явно было ему маловато. Он медленно пережевывал яблоко и смотрел на происходящее с выражением человека, который случайно оказался на детском празднике с аниматорами и теперь терпеливо ждет, когда ему разрешат уйти.

Клаудио, по обыкновению, сел рядом с Марком Андре, вратари должны были держаться вместе и сохранять остатки адекватности. Они обменялись несколькими фразами, после чего Браво без разрешения забрал у Марка стаканчик, сделал глоток и поморщился.

— Без сахара? Что за добровольный садизм, пить такое пойло!

— Чтобы чувствовать вкус кофе, сахар все портит.

— Он же премерзкий. Похоже на помои.

— И часто ты пьешь помои? — иронично поинтересовался Марк. — Ничего не знаю, обычный вкус.

— Нет, это вкус наказания за грехи, которых я не совершал.

Тер Штеген молча забрал чашку обратно и не стал вступать в полемику.

Хави занял кресло ближе к экрану. Он сидел, слегка наклонившись вперед и сцепив пальцы, хотя церемония еще толком не началась. Иньеста устроился рядом и держал бумажный стаканчик с кофе обеими руками. Они вдвоем выглядели на фоне общего бардака и не в меру развеселившейся команды как единственный оплот адекватности. Будто папа и мама в игровой комнате со своими взбесившимися детьми.

Пике встал у них за спиной и ехидно сказал:

— Если нам выпадет Пеп, Хави обязательно заплачет, а потом будет делать вид, что ему что-то попало в глаз.

Хави даже бровью не повел. Такое часто бывало — его подкалывали, а он делал вид, что не слышит. Зато потом отыгрывался на тренировках, начиная гонять проштрафившихся наравне с Лучо.

Али наконец решила перестать стоять столбом и оглядела помещение в поисках места, где ее никто не будет доставать приколами. Ракитич, сидевший на краю дивана, сразу заметил это и подвинулся.

— Иди сюда, пока свободно. Только осторожно: Рафа расставил ноги и теперь считает половину пола своей личной территорией.

— Я вообще-то никому не мешаю, друг мой. Это вы ходите там, где я сижу.

Али страдальчески закатила глаза и плюхнулась рядом с Иваном. Она очень хотела спокойно устроиться на диване и наконец как следует прочувствовать свое волнение, но атмосфера в зале была до того напряженной, что отлично скрывалось за шутками, что у нее никак не получалось сосредоточиться.

Она уставилась в телевизор и постаралась отключить голову.

На экране показали зал в Ньоне: людей за столами, блеск софитов, прозрачные чаши с шарами. Все выглядело значительно торжественнее, чем ощущалось здесь, где Суарес продолжал препираться с Маскерано из-за сэндвича, Неймар крутился в поисках пульта, а Пике пытался убедить Хави, который его не слушал, что личная встреча с Пепом потребует от команды специальной психологической подготовки, так что его речь больше напоминала занудный монолог.

Эмблемы Барселоны, Баварии, Ювентуса и Реала появились в нижней части экрана. Али подумала, что сейчас кто-нибудь обязательно начнет заводить шарманку про, то кто какую команду хочет себе в соперники, и посмотреть жеребьевку в тишине получится.

— Мне, пожалуйста, Ювентус заверните, — немедленно заявил Рафинья.

— Почему именно их? — поинтересовался Суарес. — Ты почитал аналитику или тебе просто форма черно-белая нравится?

— Не угадал. Я никогда против них не играл, поэтому мне интересно.

— Потрясающий анализ соперника, — с сомнением произнес Маскерано. — Можно же съездить в Турин и удовлетворить любопытство без риска для здоровья.

— Это разные вещи.

— Ага. Туристом тебя хотя бы не будут по очереди бить по ногам Видаль и Кьеллини!

Услышав фамилию Кьеллини, Али украдкой посмотрела на Суареса — тот невозмутимо жевал под пристальным взглядом Маскерано, и на упоминание своего визави внимания не обратил. И сделал вид, что не обратил. Али мысленно позавидовала его выдержке.

Лионель сидел далеко от нее, но она физически чувствовала его присутствие и постоянно контролировала выражение лица, будто кто-то мог заметить, что она о нем подумала. Так маскироваться, как Суарес, у нее не получалось никогда.

— Меня и здесь постоянно бьют, — пожал плечами Рафа. — Особенно мои собственные одноклубники.

— Здесь тебя не бьют, а воспитывают, — встрял Маске, с лицом голодной акулы следя за жующим Суаресом. — Безвозмездно.

Пике вытянул свои бесконечно длинные ноги и заявил:

— Хочу Реал. Представьте: полуфинал, два Класико подряд, весь мир сходит с ума, а мы снова доказываем, кто в Испании папа.

Али аж передернуло от такой перспективы — Класико в Лиге Чемпионов. Мир содрогнется и слюнями истечет, наверное, Жери отчасти прав, что УЕФА любит красивые картинки. Но она не думала, что до этого дойдет, скорее вкусное оставят на финал, а в полуфинале фанатам придется довольствоваться тем, что есть, точнее, тем, что выпадет.

— Конечно, тебе нужен Реал, ты же у нас главный любитель скандалов и лишнего внимания, — она все же решилась прокомментировать мнение Пике, прекрасно понимая, чем это грозит. Естественно, Жерар тут же отреагировал, причем довольно бурно.

— Что плохого в большом матче? Финал до финала, шикарная картинка, разрыв пятых точек по всей планете! Ты ничего не понимаешь в искусстве, плебейка.

— Мне это уже не нравится, а про плебейку будем считать, что я этого не слышала — проворчала Али. — И не говори мне, что у меня маловато воображения. Ты после Класико еще неделю рот закрыть не можешь.

— Вообще-то команде нужно обсуждать результаты важных матчей.

— После Реала команде нужны тишина и лед для жопы, а не твой анализ.

— Лед обычно нужен Дани, потому что он обязательно с кем-нибудь собачится, а нам бежать разнимать каждый раз! — фыркнул Альба. — Ну, или тебе, Жери.

— Не надо меня втягивать в ваши разборки! — прокричал Дани с дивана. — Я хоть и маленький, но очень злобный.

Пике ответил бразильцу что-то колкое, перепалка и не думала заканчиваться. Али решила больше не участвовать в этом цирке. Мда, кажется, вечный двигатель изобретать уже не нужно — он есть, и он сине-гранатовый.

Она с тоской посмотрела на четыре эмблемы на экране. Ювентус был бы самым простым вариантом. Не слабым, не удобным — простым. Там Буффон, Тевес, Пирло, Видаль, Кьеллини — люди, выход против которых не будет ощущаться предательством. Будут только футбол, тактика и желание непременно победить.

Реал означал Криштиану. После их последнего разговора Али меньше всего хотелось видеть его соперником. Ведь он знал то, чего не знал никто. Понимал, насколько сильно она себя ненавидит.

Но Криштиану хотя бы был Криштиану. Он мог разозлить Али за секунды, довести до крайней степени злобы жестким подкатом, а потом сразу рассмеяться, не стесняясь, стараться забить Барселоне как можно больше. Игра закончится, и они, втайне от всех, снова станут Али и Кришем, людьми, которые звонят друг другу, когда сил не остается.

Третьей была Барселона. А на четвертую эмблему Али старалась не смотреть.

Иван слегка пихнул ее коленом, выдергивая из тяжелых мыслей.

— Ты кого хочешь? Только не отвечай, как Жери, а то и до нас эта волна дойдет.

— Ювентус, — ответила Али, не задумавшись ни на секунду.

— Ювентус? — удивленно переспросил Иван. — Странный выбор, почему?

— Потому. Если надо объяснять, то не надо объяснять.

— Офигительная аналитика, — фыркнул Иван. — Тебе надо стать тренером.

— Лучше так, чем выдумывать мировые заговоры. — Али с кривой улыбкой кивнула в сторону Жери. — Пусть Ювентус.

— А Бавария?

Улыбка Али тут же погасла, будто Иван повернул тумблер ее настроения, причем вряд ли он этого не понял.

— Это другое, — бесцветным голосом сказала она.

— Конечно. У половины нашей команды в Баварии Пеп, а у тебя — остальные.

Эти «остальные» шипом воткнулись куда-то в область солнечного сплетения. Али пришлось прикусить щеку, чтобы реакция была не слишком заметной, но предательское сердце пропустило удар и забилось быстрее. Так сильно, что в грудной клетке стало тесно.

— Нет никаких «остальных», — максимально спокойно произнесла она, неотрывно глядя в телевизор и подспудно надеясь, что доставучий хорват не будет развивать тему. — Это футбол.

— Поэтому ты и сидишь с таким лицом и несешь чушь про Ювентус? — встрял Неймар, лениво потягиваясь на кресле.

— Я просто сказала, кого хочу, а вы тут... — Али облизнула пересохшие губы и хотела продолжить, но не успела.

В разговоре появился он.

До этого момента он даже рта не раскрыл. Сидел чуть в стороне, рядом с Хави, вообще не слушая окружающую его болтовню, словно настраивался на очередной матч — безмолвно, закрывшись на все двери и не пуская никого внутрь себя.

Поэтому Али даже не сразу поняла, кто именно говорит.

Голос Месси прошел сквозь общий шум спокойно, негромко — и все равно накрыл Али с головой. Она слишком давно не слышала, как он говорит рядом, и гребаное тело отозвалось раньше, чем Али успела приказать себе не реагировать. Мурашки колюче пробежали вдоль позвоночника — она хотела выпрямиться, чтобы сесть ровнее, но спину будто придавило невидимой плитой.

— В полуфинале не выбирают соперника, — произнес Лео, не глядя в сторону Али. — Если ты зашел так далеко — будь готов выйти против любого. Все остальное — заведомый поиск оправданий.

Фраза была адресована всем. Но только у Али она отпечаталась на коже. Она подняла голову, не смея посмотреть туда, откуда донесся голос. Лионель по-прежнему смотрел куда-то перед собой, сказал то, что думал и снова умолк, оставив после себя хриплое эхо.

Али ненавидела себя за то, что этого оказалось достаточно — три предложения после бесконечного молчания. Набор слов, обращенных не к ней. И она уже не помнила, что хотела сказать.

— Спасибо, Лео, то, что нужно было, очень вдохновляющая речь, — съязвил Алвес, все же выцарапывая себе пульт и прибавляя громкость. — Погнали, началось!

Постепенно разговоры в зале стихли. Команда наконец смогла переключиться с болтовни на жеребьевку, Али, выпавшая из обоймы, постаралась собрать себя в кучу и снова уставилась в экран. Но картинка расплывалась — стоило Лионелю подать голос, и все, что она старательно удерживала внутри, снова предательски заворочалось.

Какая, блядь, жеребьевка. Он ничего толком и не сказал, а ты плывешь.

Али потянулась к бутылке и сделала несколько глотков, но во рту было по-прежнему сухо. Лица участников церемонии в телевизоре превратились в нечеткие пятна, вот-вот назовут команды, каждая из которых должна была вскрыть в Али что-то свое. Однако думать об этом у нее выходило из рук вон плохо — молчание Лео она чувствовала каждой клеткой тела. Пока он не участвовал в разговоре, она смогла не думать, но стоило прозвучать лишь нескольким репликам — все, баста. Мозг зацепился за интонацию и продолжал монотонно крутить его слова: «зашел так далеко... поиск оправданий...». Как, блядь, теперь это выкинуть из головы?

Первый шар открыли не сразу — камера выхватила руки, бумажную полоску, а затем название клуба.

— Барселона, — озвучил переводчик на испанском.

Кто-то негромко присвистнул. Суарес перестал жевать, а сидящий рядом с Али Ракитич выпрямился так резко, будто проглотил разделительный брус.

— Первый матч дома, уже неплохое начало, — ровным голосом сказал он, но спокойствие, само собой, было деланым. Волнение, повисшее в зале, ощущалось плотным густым туманом, не дающим дышать.

На экране снова мешали шары. Бавария, Реал, Ювентус. Али неотрывно смотрела на прозрачную чашу, сжимая в руке пластиковую бутылку, которую забыла поставить на стол.

Рука опустилась внутрь, выбрала шар, открыла и развернула полоску бумаги.

— Бавария.

На несколько секунд в зале повисла гнетущая тишина, не торжественная, не взволнованная, а именно гнетущая, будто на команду положили каменную плиту. Всем требовалось время, чтобы сделать какие-то быстрые выводы.

— Как предсказуемо! — первым нарушил молчание, разумеется, Жери. — Пеп возвращается на Камп Ноу. Он тут каждый угол знает.

Хави откинулся на спинку дивана. На его лице не отражалось ни страха, ни удивления, только понимание ситуации и принятие ее как чего-то неизбежного. Было почти видно, как в его капитанской голове не спеша закрутились шестеренки.

Али краем глаза заметила, как Рафа залип взглядом на соседний пустой стул, будто уже представлял там Тьяго.

— Играют футболисты, а не углы, — возразил Маскерано.

— У Гвардиолы играют даже углы, — фыркнул Пике. — Боюсь, что за время в немецких кущах углы стали полноправными членами Баварии.

— Смотрю, кто-то начал нервничать, — с непривычным ему ехидством заметил Хави, но Дани его перебил и тут же указал пальцем в сторону тер Штегена.

— Скажи что-нибудь угрожающее по-немецки, чтобы мы заранее настроились на психологическое преимущество.

Лицо Марка даже не дрогнуло. В этот момент распахнулась дверь, и в зал вошел Лучо. Он остановился около самого дальнего дивана, но не стал сразу вмешиваться в общий шум, сначала долго разглядывал своих футболистов, не успевших прекратить дурацкие споры, а затем перевел взгляд на экран телевизора, где как раз перешли к Реалу и Ювентусу. Жеребьевка, казалось, вытащила наружу не две команды, а части чьей-то жизни, не надо было даже указывать, чьей именно.

— Первый матч дома — это единственное, что нас сейчас должно интересовать, — произнес он, дождавшись, когда разговоры окончательно улягутся. — Хосеп Гвардиола знает многих из вас, а вы знаете его. Но за оставшиеся двадцать дней ни он, ни вы не превратитесь в других людей, отставить все попытки сыграть финал в голове на основе имеющихся у вас воспоминаний. Поэтому сейчас тормозим и концентрируемся на работе, впереди дерби, так что выходим отсюда без мыслей о Баварии. Это понятно?

Ответили ему нестройным хором, однако достаточно убедительно, чтобы Лучо довольно кивнул. Еще раз обведя команду взглядом, он безошибочно определил лишь по выражениям лиц, кто из футболистов сегодня непременно откроет записи матчей Баварии, начнет сравнивать игровые схемы и мысленно прокручивать в голове возможные исходы, но не стал ничего комментировать, как облупленных зная своих игроков, и вышел из зала, оставив после себя ощущение враз потяжелевшего воздуха.

Вторая пара фактически оказалась никому не интересной. Реал и Ювентус появились на экране, обсуждения вокруг возобновились — кому досталась наиболее простая дорога к финалу, о возвращении Пепа на Камп Ноу, о травмах и Нойере, который вполне может забыть, что он вратарь и по обыкновению выйти в центральный круг. Голоса парней накладывались друг на друга, переплетались, смешивались в испано-португальский коктейль, однако Али даже не старалась разобрать слова. Перед ней с грохотом захлопнулась воображаемая дверь, за которой продолжалась чужая, не имеющая к ней никакого отношения жизнь.

Для Барселоны на экране появилась Бавария. Для Али появились люди.

Не красно-синяя эмблема, не красная форма, не один из трех клубов, еще несколько минут назад существовавших как возможные соперники, а конкретные лица, привычки, движения на поле, настолько въевшиеся в память, что Али не требовалось ни пояснений, ни подписей — Ману, выходивший из ворот так далеко, словно границы штрафной придумали исключительно для других. Томас, половину матча способный выглядеть как посторонний на чужом празднике, но в нужный момент возникающий ровно там, где через секунду появлялся мяч. Фил, сохранявший спокойствие, даже когда вокруг с грохотом рушились линии, а игроки теряли позиции. Боатенг, слишком хорошо знающий, под какую ногу Али уберет мяч в минуты сомнения. Роберт, который когда-то говорил ей о бывших командах (кому, как ни ему об этом знать). Хайнкес и Пеп, стоявшие за этим прошлым, первый помог ей построить этот дом, а второй изо всех сил старался помочь ей его сберечь, но в тот день решения принимались, к сожалению (к сожалению ли?) не тренером.

Никто из них не был виноват в том, что Барселона предложила контракт, и Али пришлось покинуть Мюнхен. Решало руководство — холодное, расчетливое руководство, как их подписи под документом. Человеческие эмоции и привязанности тут значения не имели. Не команда решила, что Али больше не нужна их раздевалке. Не Пеп, потребовавший вдруг от нее избавиться. Ее продал клуб, а люди внутри остались теми же, кто после тренировки делился с ней льдом, тащили с поля, если она получала повреждение, ругали ее, смеялись вместе с ней и принимали ее так естественно, будто так и должно было быть. Али смогла понять ценность этого, только когда поставила подпись под новым контрактом, еще не зная, как здесь, в Барселоне, сложится ее футбольная карьера. Карьера сложилась, и жизнь сложилась — как карточный домик.

Команда не была виновата в том, что Али почти отвернулась от них после переезда в Испанию. Сначала она реже отвечала, потому что каждый разговор был ниточкой, продолжающей держать ее связь с Мюнхеном, нить между прошлым и настоящим. Один ничего не значащий разговор, и внутри Али колокольчиками звенело то, что она так хотела утихомирить. А затем она перестала писать первой — объяснения были правдоподобными и донельзя правдивыми: тренировки, плотный график, новый клуб, необходимость интегрироваться и еще десятки удобных отмазок. Али делала все правильно — невозможно двигаться вперед, постоянно поворачивая голову назад. А потом этот чертов Золотой Мяч и эта тонна несправедливости. Ману, Мануэль... Али тогда отписалась от всех игроков Баварии в соцсетях с позволения Хосе, хотя это все равно дало свои поводы для обсуждений в прессе, бумажной и нет. Но ей не стало легче, вопреки прогнозам агента — Бавария справилась с ее уходом как организм с вырванным зубом, ранка затянулась быстро, и вот уже готово место для нового игрока. И Али никак не могла понять, что причиняет ей больше боли: мысль о том, что ее отсутствие было бы заметным или подозрение, что Бавария довольно быстро научилась существовать без нее.

Они ведь ничего ей не сделали, просто остались там, где Али не было места, а она сама создала этот кокон из молчания вокруг себя, укладывая слой за слоем, пока он не превратился в броню. А теперь сидела здесь, в зале со своей командой, и до боли в пальцах и противного треска сжимала пластиковую бутылку с водой.

— Ты собираешься открыть бутылку или рассчитываешь, что она сдастся под твоим взглядом? — донесся до нее далекий-далекий голос Ракитича, звуку сначала нужно было пробиться сквозь то, что поднялось тяжелой волной у Али внутри.

— Собиралась, но задумалась, — буркнула Али, хотя пить не хотела.

— Я заметил. — Иван повертел в руках румяное яблоко, разглядывая лицо Али без излишнего любопытства и с осторожностью. Ей сразу захотелось выстроить стены повыше. — Ты уже несколько минут смотришь на нее так, будто внутри вся тактика Баварии спрятана и ее можно изучать прямо сквозь пластик.

Али все же открутила крышку и сделала глоток, но вода не помогла: горло пересохло, а мысли цеплялись одна к другой, как колючки, сбиваясь в один большой клубок.

Иван не стал спрашивать, все ли хорошо. Не предложил выговориться, а лишь снова посмотрел на экран, позволяя Али самостоятельно решить, состоится ли между ними разговор или они просто сидят рядом, пока остальные продолжают обсуждать жеребьевку.

— Они тебя знают, — произнес Иван спустя несколько секунд тишины между ними. — Но ты ведь их тоже знаешь, так что преимущество сомнительное. Даже честное, в какой-то степени.

— Это ты так меня успокаиваешь? — недовольно процедила Али, нахохлившись, как воробей. — Плоховато получается, прости за прямоту.

— Нет, я объясняю. Неприятно будет не только тебе. Они тоже знают, куда ты предпочитаешь уходить, под какую ногу убираешь мяч, когда торопишься. Зато ты знаешь, кто первым полезет исправлять чужую ошибку, кто потеряет позицию, если его несколько раз увести в сторону, насколько далеко Нойер выходит из ворот, когда думает, что успеет до мяча раньше всех.

— От того, что мы знаем слабости друг друга, легче не становится, — вздохнула Али.

— А я не обещал, что станет легче. — Иван широко улыбнулся. — Если бы такие ситуации можно было решить простыми словами, футболисты не тратили бы время на психологов. Да и не только футболисты.

Али покосилась на него, не понимая, издевается ли он, но Иван с меланхоличным видом откусил яблоко. Он явно не собирался спасать ее или читать лекцию. Наверное, поэтому ей в моменте не захотелось закрыться или потребовать оставить ее в покое.

— Когда я уходил из Севильи, мне одно время казалось, что обязательно нужно выбрать что-нибудь одно, — продолжил Иван после короткой паузы. — Либо скучать по тем, кто там остался, либо стать своим здесь. Как будто любовь к прошлому мешает строить настоящее. Если в Барселоне мне хорошо, то Севилья не должна ничего значить. А если меня тянет назад, то я недостаточно предан новой команде. Отличный набор для того, кто хочет себя извести как следует.

— И что ты выбрал?

— Ничего. Послушал Ракель. Она очень любит Севилью и продолжает болеть за них, как и ее семья. Мы долго обсуждали мои чувства... — Али с трудом сдержала смешок, воочию представляя эту беседу (романтика отношений Ракель и Ивана была чудесной, без сомнений, но иногда от сахара на зубах подташнивало). — В общем, Барселона стала для меня настоящей, но Севилья важной быть не перестала.

Али с отсутствующим видом снова посмотрела на экран.

— У тебя все слишком просто.

— Потому что я это уже пережил. Надеюсь, я тебе хоть как-то помог. А то я планировал спокойно досмотреть жеребьевку, а ты своим трагическим молчанием мешала сосредоточиться.

Али невольно усмехнулась, но улыбка казалась чужой, будто прилипшей к губам.

Пока они с Иваном вели тихую беседу, не предназначенную для чужих ушей, вокруг продолжали обсуждать возможные схемы, несмотря на настоятельные просьбы тренера. Али впервые с начала жеребьевки посмотрела на людей, среди которых сидела.

Для Пике любая комната была сценой, даже если ему не выдали разрешение выступать — он продолжал вещать о том, что «все уже украдено до нас, все подтасовано!», хотя Бускетс не прекращал попыток прекратить этот несчастный театр одного не слишком талантливого актера. Дани, как человек, который терпеть не мог тишину, подзуживал Жери и комментировал каждое его предположение, чем необычайно веселил Нея. Хави и Андрес, как оплот уверенности и адекватности, что-то тихо обсуждали, склонив головы, вероятно, они оба понимали, что возвращение Пепа на Камп Ноу значит для них слишком много, чтобы превращать это в фоновый шум.

Было в этих двоих что-то такое, отчего Али, несмотря на свою нервозность, почувствовала непонятное тепло внутри. Да, жеребьевка всколыхнула в ней давно задвинутые в дальний угол эмоции, но разговор с Иваном навел на правильную мысль: Барселона ведь стала ее командой. Незаметно, без торжественного момента, после которого Али смогла бы уверенно сказать, что перестала быть здесь чужой. Город не был местом, где Али пережидала последствия решения мюнхенского руководства. Здесь знали ее привычки, способы защищаться и нападать, понимали, когда она злится, раздражались и смеялись вместе с ней.

Бавария не превратилась в чужой клуб, но осталась по другую сторону расстояния, которое Али старательно увеличивала все последние месяцы, боясь обернуться и увидеть, что прежняя жизнь продолжается без нее.

Господи, как же было легко это прочувствовать, если бы не...

Ее взгляд скользнул по залу, выискивая Лионеля — Али попыталась дать себе установку не искать его, но это было все равно что бороться с цунами.

Он же знал, что для нее значит Бавария. И ей хотелось увидеть в нем хотя бы крошечный намек на понимание. На человечность.

Да, конечно.

Повернуться она не успела — в кармане загудел телефон. Али чертыхнулась, думая, что увидит сообщение от Криша, однако на экране высветилось другое имя.

Томас М.

Всего одно имя, и месяцы молчания схлопнулись, превратившись в узкий коридор между настоящим и временем, когда он мог прислать Али в ночи любую глупость, не сомневаясь, что она сразу ответит. После ее перехода они какое-то время переписывались, Томас со своим извечным упорством пытался пробиться через ее короткие сухие ответы, но когда объявили номинантов на главную футбольную награду года, его настойчивость уперлась в стену.

Она осторожно открыла сообщение.

Соскучилась по мне?

Томас будто сомневался, что она ответит, поэтому вдогонку прислал второе.

Предупреждаю: я помню все твои финты.

Али улыбнулась прежде, чем успела приказать себе сохранять спокойствие.

Ты и свои собственные не помнишь.

Поэтому я неудержим! — пришло почти сразу же. Один из узлов, которые Али затягивала последние месяцы, начал ослабевать. В этом был весь Томас — он писал так, будто между ними не было пропасти молчания. Это не могло не вызывать улыбку.

Сидящий рядом Иван покосился на ее телефон.

— Судя по твоему лицу угрозы из Германии уже начались.

— Да это Томас, — отмахнулась Али. — Решил предупредить, что помнит все мои финты.

— Тогда не о чем волноваться! Пока он вспомнит, что знает, ты успеешь перехватить мяч и начать контратаку.

Али тихо фыркнула, собираясь убрать телефон и встать, но тот снова завибрировал.

На этот раз Ману. Все же она правильно сделала, что не удалила номера. Одно дело — соцсети, а личные телефоны — совсем другое.

До встречи на Камп Ноу.

Без смайликов, без шуток. Всего четыре слова, но Али перечитала их трижды, потому что за ними ощущалось намного больше, чем Ману хотел сказать. Когда-то она бы отметила, что текст сухой и обезличенный, но сейчас он казался протянутой сквозь молчание рукой. Там не было обвинений, не было припоминаний ее проклятой номинации, которая многое испортила.

Он просто собирался приехать на Камп Ноу и сыграть против нее.

***

До стадиона Эспаньола от Камп Ноу было меньше десяти километров, но в день дерби это расстояние казалось намного длиннее, чем всегда.

Автобус медленно плелся по улицам Барселоны, временами даже останавливаясь. За тонированными окнами тянулись полицейские машины сопровождения, за металлическими ограждениями собрались толпы болельщиков. Иногда сквозь ровный шум работающего двигателя пробивались резкие отдельные выкрики, но разобрать слова было невозможно, только интонацию.

Но этого хватало. Каталонское дерби не нуждалось в пояснениях. Эспаньол умудрялся превратить в злую борьбу и удары по ногам каждый матч, даже если разница в классе между командами была очевидной.

Жери, сидящий у окна, с нескрываемым любопытством наблюдал за людьми снаружи. Когда один из болельщиков продемонстрировал автобусу Барселоны средний палец, он одобрительно закивал, довольно улыбаясь.

— Охуенная у них привязанность к нам! Каждый год встречают так, словно мы однажды сделали что-то крамольное и отказываемся извиняться по сей день.

— А ты не думал, что претензия адресована не нам, а тебе персонально? — поинтересовалась Али, продолжая смотреть в окно.

— Не-а, вряд ли, — возразил Жери. — Он всему автобусу показывает. Пусть после матча подойдет и выскажет претензии лично, обсудим проблему как взрослые люди.

— Он думает, что без наглядного жеста до тебя не дойдет.

— Я речь человеческую прекрасно понимаю.

— Ага. Ты ее слышишь, а это разные вещи.

Жери высунул язык и отвернулся, и Али была ему благодарна за то, что он не стал продолжать разговор.

После жеребьевки разговоры о Баварии не прекратились, вопреки просьбе (точнее, приказу) Лучо сосредоточиться на каталонском дерби. Название мюнхенского клуба все равно просачивалось в раздевалку, запутанные коридоры Сьюдад Депортиво и даже в обычные упражнения разминки. Чаще всего говорили не столько о тактике, а столько вспоминали Пепа и его работу в Барселоне.

Но сегодня обсуждения стихли, не успев начаться. Эспаньол не позволял думать о грядущем полуфинале. Соперник требовал присутствия только здесь и сейчас — в клубном автобусе, подъезжающем к стадиону в окружении полицейского кордона под свист и развевающиеся сине-белые флаги.

Али была благодарна за это.

Сбоку от нее сидели Хави и Иньеста, ведущие молчаливый диалог — это происходило между ними и на поле, и вне его. Андрес с отсутствующим видом смотрел в окно, а Хави держал в руках телефон, но так ни разу в него и не посмотрел.

Сегодняшний матч должен был стать для Хави пятисотым в чемпионате Испании.

Эта громкая цифра уже несколько дней появлялась в прессе и на клубном сайте. Пятьсот матчей. Али даже не могла представить, как вообще можно провести столько игр за один клуб, это не укладывалось в голове. Целая жизнь, спрятанная в огромной трехзначной цифре.

Пятьсот раз в одной форме. За одну команду.

Будто прочитав ее мысли, Пике, сидящий за капитанами, сунулся в проем между креслами и постучал Хави по плечу.

— Уже решил, что будешь делать после пятисотого матча? Не говори только, что домой поедешь, эта цифра требует хотя бы скромной речи для благодарных слушателей.

— Для начала я приму душ. — Хави криво улыбнулся. — Все остальное потом решу. И давайте лучше на игре сосредоточимся.

— Не будь ты таким скромным! — Пике опять шлепнул капитана по плечу, вызвав у того недовольный возглас. — Ты же Маэстро! Нужно что-то более историческое, желательно с упоминанием всех людей, которым ты обязан своим невероятным успехом!

— Может, выступишь вместо меня? — предложил Хави, отпихивая его руку. — Включишь себя в начало списка этих людей.

— Лучше ограничиться душем, — тихо сказал Иньеста, все еще смотрящий в окно, будто там происходило что-то невероятно интересное. — Это меньше времени займет и Жери слушать не придется.

Пике аж дар речи потерял на несколько секунд, к сожалению, лишь на несколько.

— Ты только что пошутил или мне показалось?

— Господи, и зачем я открыл рот... — пробормотал Иньеста, вызвал всеобщее веселье. — Я только согласился с Хави. Тебе показалось. — Упомянутый Хави усмехнулся, понимая, что Пике сел на своего любимого конька, как было во время жеребьевки.

— Пять сотен матчей — это ненормально! Некоторые из нас за это время выросли, прошли Ла Масию и начали карьеру в первой команде, ты это понимаешь?

— Вырасти успели не все! — встряла Али. — Ты в рост вырос, а личностное развитие застряло в детском саду.

Жери открыл было рот, но Луис Энрике поднялся со своего места впереди — разговоры тут же стихли.

— Все, веселье закончили. Через несколько минут будем на стадионе, поэтому слушаем внимательно. Сегодня они постараются втянуть нас в драку с первых минут, вы им помогать не должны. Эмоции — даже не на второй план, а на десятый, — последние слова Лучо произнес, посмотрев на Суареса и Жорди, сидящих вместе.

— Почему сразу я? — возмущенно спросил Альба. — Я никого не трогаю, вообще молчу.

— Вот и правильно, весь матч постарайся молчать. И с судьей тоже.

Жорди пробурчал что-то себе под нос и пихнул локтем сидящего рядом с ним Суареса.

— Тебе вообще-то тоже разговаривать нельзя, слышал?

— Слышал. Я лучше мячом все буду объяснять.

Энрике довольно улыбнулся и сел на место. Автобус наконец свернул к стадиону.

***

С первых минут игры стало ясно, что Лучо не преувеличивал, а скорее преуменьшал.

Эспаньол встречал Барселону жестко и близко, стараясь не дать спокойно взять под контроль мяч. Каждый прием сопровождался толчком, рывок — попыткой зацепить плечом, бедром, да хоть бутсой. Трибуны Корнелья-Эль Прат гудели при каждой стычке так, словно на поле происходили не игровые моменты, а настоящие драки.

Али в этом матче осталась на скамейке. Лучо еще утром предупредил ее, что после ПСЖ и перед тяжелым отрезком сезона нужно распределять нагрузку, поэтому она приняла решение спокойно. Во всяком случае, сделала вид.

Полировать лавку во время дерби было едва ли не тяжелее, чем играть. На поле можно было ответить движениями и скоростью, а со скамейки оставалось только смотреть, как защитники Эспаньола раз за разом сносят Неймара и Суареса. Жорди уже к пятнадцатой минуте успел попререкаться с судьей едва ли не больше, чем со своими одноклубниками.

Рафа, сидевший рядом с Али, наклонился вперед, разглядывая фигуру Альбы — тот опять развел руками перед судьей.

— Ему же сказали не трогать арбитра. Половины тайма не прошло, а он уже объяснил ему, что думает о его решениях и соответствии профессии в целом.

— Формально он молчит, — сказала Али. — Просто слишком громко. Плохо кончится.

Будто подтверждая ее слова, Жорди после очередного свистка опять кинулся к судье и замахал руками.

— Он что показывает, размеры нарушения или своей обиды?

Энрике недовольно оглянулся на них. Али тут же прикусила язык — Лучо явно не был доволен происходящим на поле, а в такие моменты посторонний треп на лавке его сильно раздражал. Разумнее было убавить громкость, а то и вовсе заткнуться.

На семнадцатой минуте Барселона наконец пропахала оборону хозяев.

Атака началась обманчиво спокойно: несколько передач в центре, потом вправо, а затем резкий перевод. Али вскочила еще до того, как мяч добрался до Нея — зона открылась, защита Эспаньола опоздала, бразилец понял это раньше остальных, идеально четко и быстро завершив атаку.

Половина стадиона разочарованно взвыла. Счет изменился, но характер игры остался прежним.

Эспаньол продолжал идти в стыки, словно забитый Барселоной мяч только подтвердил необходимость действовать грубее и жестче. Маске несколько раз пришлось буквально оттаскивать Альбу от арбитра, хотя сам он выглядел при этом так, будто бы с удовольствием пропахал лицом судьи газон.

Через восемь минут забил Месси.

Он появился в нужной точке почти незаметно, как всегда бывало в его лучших эпизодах — секунду назад его словно не существовало в атаке, а потом он уже оказывался перед воротами.

Али радостно хлопала вместе со всеми под возмущенный рев трибун и смотрела на поле ровно столько, сколько требовалось игроку команды, только что забившей гол. Лео возвращался к центру поля, даже не повернув голову в сторону скамейки и Али в частности. Она тоже не искала его взгляда. Теперь это превратилось в отдельное умение — быть рядом, двигаться в пределах его видимости, но не позволять себе ничего, что нельзя было объяснить работой.

Хави рядом с Али поднялся с лавки и начал готовиться к разминке. Ее мысли снова вернулись к капитану. Пятьсот матчей. Али вдруг подумала, что Хави, должно быть, за последние дни так часто слышал эту цифру, что даже перестал ассоциировать ее с собой. Для других это был лишь красивый заголовок, повод для поздравлений, но не для Хави. Для него — это лишь очередная игра, в которой он пока что сидел на скамейке и ждал выхода на газон.

Пробежав несколько раз вдоль боковой и выполнив пару ускорений, Хави остановился неподалеку от нее и начал растягивать заднюю поверхность бедра. Али слишком долго за ним наблюдала, поэтому он это заметил. Хави всегда все подмечал.

— Ты так смотришь, будто сомневаешься, действительно ли после пятисот матчей человек еще способен бегать самостоятельно. Не переживай, нет нужды выводить меня под руки, — поддразнил ее капитан.

Али замялась и неловко улыбнулась.

— Я понять пытаюсь, как можно сыграть пятьсот, мать их, матчей. В голове не укладывается, чудовищно большая цифра.

— По одному можно сыграть, другого способа пока что не придумали.

— Ну-у-у-у... — недовольно протянула Али. — Это не ответ, так не интересно.

— Ты задала вопрос, на который нет красивого ответа, — парировал Хави, старательно делая выпады, отчего его голос немного сбился. — Сначала ты играешь первый матч, потом второй, а однажды все вокруг начинают говорить, что их уже пятьсот.

— И ты помнишь каждый?

Хави выпрямился и пристально посмотрел на поле, где Барселона снова пыталась растянуть оборону Эспаньола, чтобы найти свободные пространства.

— Нет. Иногда летом, после сезона, даже не могу вспомнить точный счет какого-то матча, хотя в моменте игра казалась самой важной в жизни.

— Неправда, — возразила Али. Такое даже представить себе было сложно. — Ты должен помнить счет всех своих игр.

— Почти всегда помню, — признался Хави. — Остальное постепенно перемешивается. Какие-то матчи остаются в памяти целиком, можно даже закрыть глаза и пережить этим девяносто минут заново, в голове. От других помнишь только раздевалку, запах газона или только одну передачу. Иногда остается только человек на позиции рядом. А все остальное со временем становится почти одинаковым.

Али задумалась на несколько секунд, а потом спросила:

— Тогда зачем вообще матчи считают, если сам человек их в памяти удержать не может?

— Люди любят числа. — Хави пожал плечами. — Им кажется, что с их помощью можно измерить время и понять, как далеко ты прошел.

— Кажется? — неуверенно переспросила Али. — Почему кажется?

Он посмотрел на нее внимательнее, и Али показалось, что ее вопрос вдруг перестал быть только футбольным.

— Посчитать, сколько уже прошло, можно, — медленно, проговаривая каждое слово, ответил Хави. — Но ни одно число не скажет, сколько их еще осталось. — Он произнес это спокойно, без нарочитого акцента на своих словах, но все же медленно. Очень медленно. После чего сразу же вернулся к растяжке, будто у них и не было только что никакого диалога.

Али хотела еще что-то спросить, но Унсуэ позвал Хави ближе к технической зоне.

Игра тем временем продолжалась, во втором тайме напряжение только усилилось.

Когда Жорди получил сначала одну желтую, а потом сразу вторую, скамейка сине-гранатовых взорвалась одновременно от возмущения и неверия. Альба не сразу понял, что его действительно удаляют. Потом до него наконец дошло — он заговорил еще активнее, будто собираясь убедить Матеу Лаоса отменить карточки за его выразительные жесты.

Луис Энрике встретил понурого защитника у технической зоны с таким видом, что Жорди впервые за матч замолчал сам. Он сел на свободное место через несколько кресел от Али, с раздражением сорвал тейп с запястья и швырнул ее на землю. Дани, устроившийся прямо сзади него, наклонился вперед.

— Тебе же сказали не лезть на рожон. Ты проверить решил, насколько Лучо серьезен?

— Да не сказал я ничего! — огрызнулся Жорди, поворачиваясь к бразильцу. — Вторую он показал, потому что хотел меня удалить. Отъебись, Алвес, я не в настроении слушать твои бредни.

Несмотря на то что Барселона осталась в меньшинстве, она продолжала удерживать игру. Эспаньол пытался использовать численное преимущество, но атаки выходили слишком торопливыми. Маске руководил обороной с такой злостью, словно красную показали ему, а не Альбе.

Время неумолимо шло. Хави продолжал разминаться — тренер ждал нужного момента.

На последних минутах Лучо наконец позвал капитана.

По скамейке прошла едва заметная волна — команда провожала Хави на поле рукопожатиями и дружескими хлопками по спине. Пике, уже переодевшийся в тренировочную куртку, даже обнял его.

— Пятьсот матчей — красивая цифра! Постарайся за последние минуты ничего не испортить, будет обидно, если запорешь юбилей ужасным пасом.

— Спасибо за поддержку, — сухо отреагировал Хави. Али захотелось огреть Жери чем-нибудь тяжелым.

Иньеста двигался к боковой линии, он ожидал этой замены. Когда они с Хави встретились у бровки, Андрес обнял капитана, но объятие длилось немного дольше, чем при обычной замене. Они обменялись парой фраз, но Али слов не услышала. Ответив коротким кивком, Хави вышел на поле.

Трибуны Корнелья-Эль Прат не намеревались праздновать юбилей капитана соперников — свист тише не стал, игра не остановилась, торжественную речь никто произносить не собирался. Возможно, поэтому этот момент получился таким по-настоящему футбольным.

Пятисотый матч в чемпионате для Хави начался не аплодисментами, а приемом мяча под давлением. Он сделал то, что делал уже сотни, если не тысячи раз — развернулся и отдал передачу, будто перед ним было не огромное поле, а прочерченная им же самим схема.

Наверное, так со стороны выглядит дом — не то место, где тебя встречают аплодисментами, а место, где ты знаешь каждый свой следующий шаг.

После финального свистка победа ощущалась сдержано — дерби выиграно, но слишком много сил ушло не только на футбол. В раздевалке Жорди не переставал возмущаться удалением, но теперь зрителей не было, поэтому он мог не сдерживаться. Ему объясняли, что не стоило второй раз цепляться к судье, но Альба упорствовал: он не приставал ни к кому, а всего лишь пытался разъяснить ситуацию! Суарес настаивал, что его удалили не за нарушение, а за громкость, остальные его поддерживали, но Жорди переубедить было невозможно, он надулся, как мышь на крупу, и даже запустил полотенцем в Неймара, который решил посмеяться над этой ситуацией, что окончательно вывело Жорди из себя.

Разговоры и шум вокруг Хави были иными. Не громче, просто тише, если шум в послематчевой раздевалке вообще мог быть спокойным.

Пике никак не мог оставить в покое идею с вечеринкой по случаю юбилея. Но Хави это не нравилось — через три дня была игра с Хетафе, и даже предложение Дани Алвеса сделать вечеринку сугубо тактической не вызвало у капитана никакого энтузиазма.

Али не стала подходить вместе со всеми. Сидя на скамейке и медленно развязывая бутсы, она лишь наблюдала за происходящим издалека. Хави сдержано принимал поздравления, улыбался. Изредко шутил, но на его лице было что-то, чего не было у остальных.

Нет, не печаль. Скорее отстраненность человека, который смотрит на происходящее из будущего.

В автобусе обратно она сидела неподалеку от Хави и Андреса. Всю дорогу те молчали, Жери еще какое-то время пытался поддержать тему с вечеринкой, но тоже заглох. Команда тихо переживала прошедшую игру — кто-то дремал, кто-то негромко переговаривался, кто-то нацепил наушники и ушел в музыку.

Али тоже закрыла глаза, но заснуть не получалось. Слова Хави не выходили у нее из головы.

Ни одно число не скажет, сколько еще осталось.

Уже выйдя из базы с тяжелой сумкой наперевес, Али, к своему неудовольствию, обнаружила, что забыла телефон на зарядке в раздевалке. Пришлось вернуться, хотя ужасно не хотелось, почему-то по приезде на Сьюдад Депортиво на нее навалилась страшная усталость, будто это она сегодня отбегала девяносто минут.

Коридор у раздевалки был почти пустым, откуда-то доносились голоса персонала и стук ящиков с экипировкой. Али отцепила провод от телефона и уже собралась попытаться второй раз добраться до выхода, но услышала знакомые голоса за дверью, ведущей в подсобное помещение, где хранился инвентарь и тренировочная форма.

Хави и Андрес сидели возле открытого шкафа.

Али стушевалась, сжала в руке телефон и сделала пару неуверенных шагов назад, боясь, что ее заметят. Боясь, но все же не делая попыток как можно быстрее уйти незамеченной.

Блядь, что же делать? По-хорошему, уйти нужно. Не подслушивать же.

Не заметили — капитаны были слишком поглощены беседой, ведь они первый раз за этот длинный день остались наедине.

— Все-таки ты уверен в своем решении, — тихо произнес Иньеста. — После такого дня я подумал, что ты можешь передумать. Да, глупо звучит.

Хави молчал. Он сидел на скамейке, наклонившись вперед и держа в руках сложенную форму. Андрес стоял напротив, прислонившись плечом к стене.

— Если честно, я думал об этом сегодня, — после долгой неуютной тишины произнес Хави. — Наверное, больше, чем нужно. Но чем больше я думаю, тем больше убеждаюсь, что все правильно.

Иньеста опустил голову и в момент стал каким-то маленьким. Потерянным даже.

Али стало совсем неуютно, но ноги как к полу приросли.

— Совсем ничего не изменилось?

Хави покачал головой — было видно, с каким трудом ему это дается.

— Нет, Андресито. Я все равно уйду.

Али замерла. Надо было бежать, срочно, разговор явно не предназначался ни для нее, ни для чужих ушей вообще. Но что там ноги, ее даже собственное тело не слушалось.

Иньеста покрутил в руках пустой стаканчик и провел пальцем по краю — искал нужные слова.

— Лучо знает? Или ты пока сказал, что только собираешься?

— Он знает, что я уже решил. Мы говорили несколько дней назад, решили пока ничего не объявлять.

— А остальные?

— Не сейчас, — вполголоса сказал Хави. — Команда должна думать о работе, а не о том, что будет со мной после сезона. Скажу всем позже, когда наступит правильный момент.

Андрес провел ладонью по затылку и устало вздохнул, комкая стаканчик — противный треск пластика нарушил тишину помещения.

— Понимаю. Но я все равно надеялся, что ты передумаешь. Наверное, до последнего буду надеяться.

Хави слабо улыбнулся, снизу вверх глядя на своего бессменного партнера.

— Я думал, что в какой-то момент проснусь утром и пойму, что еще не готов уходить. И сегодня, перед игрой... Пятьсот матчей, люди вокруг, одна и та же форма. Казалось бы, что еще нужно человеку, чтобы передумать и остаться?

— Вот именно. Поэтому я не понимаю твоей уверенности.

Хави расправил тренировочную форму, которую держал в руках, и провел пальцем по эмблеме Барселоны. Андрес криво улыбнулся, глядя на этот жест, полный любви, а Али, изваянием застывшая за дверью, сглотнула горький комок в горле.

— Сегодня я почувствовал, что все уже случилось. Не уход, он будет позже. Решение внутри случилось. Если я отступлю и передумаю только из-за того, что боюсь потерять привычный жизненный уклад, то через год себя возненавижу. Уходить нужно вовремя.

Андрес бросил измятый стаканчик в урну и сел рядом с Хави, оставив между ними совсем немного места.

— Мне кажется, для тебя всегда будет рано. Еще сезон, два, три, все равно нам будет слишком рано.

— Поэтому я не могу ждать, — с грустной улыбкой признался Хави. — Вы ведь никогда не согласитесь.

Он не сомневался, и это напугало Али сильнее всего. Со стороны они оба выглядели почти так же, как в автобусе, раздевалке или перед началом матча в подтрибунке: два капитана, сидящие рядом после тяжелой игры. Ничего торжественного, никаких слез и красивых слов на прощание.

Только тишина. Тишина между теми, кому не нужно объяснять, что именно заканчивается.

— Не представляю раздевалку без тебя, — с заметным усилием произнес Андрес. — Глупо звучит, команда ведь не развалится. Но все равно — не представляю.

— Ты привыкнешь.

— Не уверен, что хочу привыкать.

— Я тоже не хочу, чтобы вы привыкали слишком быстро. Но иного варианта все равно нет.

Воцарилось молчание. Али продолжала стоять, вросшая в пол и боявшаяся пошевелиться, но ей почему-то было странно тепло. Будто ее, замерзшую, завернули в большое уютное одеяло.

— Не говори пока никому, — попросил Хави. — Хочу сам выбрать момент, чтобы сообщить команде, а не узнать от Жери, что он уже организовал прощальную вечеринку часа так на три.

Иньеста неожиданно усмехнулся.

— Лучше его запереть где-нибудь. У него на тайны нюх.

Хави тихо рассмеялся, и Андрес поддержал его. Они оба улыбались так естественно и спокойно, что со стороны, если не знать предмета разговора, и подумать было нельзя, что речь идет об уходе капитана Барселоны.

Али наконец смогла найти в себе силы отступить и осторожно прокралась к выходу, стараясь двигаться максимально бесшумно — будто любой звук сделает услышанное только что окончательной правдой.

Хави уходит из Барселоны. Это было произнесено вслух и не подразумевало иных смыслов. Лучо знал. Андрес надеялся, что Хави передумает, но тоже знал. Остальные — нет. Али — знала.

Она вышла на улицу и глубоко вдохнула теплый вечерний воздух, пронизанный сизой дымкой. За стенами Сьюдад Депортиво привычно кипела жизнь, ведь мир вокруг не знал, что только что в крошечном подсобном помещении только что закончилась целая эпоха.

Али потрогала эмблему на куртке — совсем как Хави несколько минут назад. Вот они, превратности судьбы — вчера жеребьевка вернула ей Баварию, семью, из которой Али пришлось уйти. Сегодня она узнала, что человек, олицетворяющий ее новую команду больше остальных, тоже собирается уйти.

Пятьсот матчей. Столько возвращений — в раздевалку, к одним и тем же людям, под одну и ту же эмблему. И все равно однажды наступает день, когда человек решает, что больше не вернется.

Из мыслей ее выдернула хлопнувшая дверь. Али на автопилоте обернулась и увидела... Лионеля. Он спускался по ступенькам с сумкой на плече, а лицо у него было до безобразия сосредоточенным — после игр он всегда оставался таким, будто девяносто минут прошли, а финальный свисток так и не прозвучал. Али столбом стояла у него прямо на пути, достаточно близко, чтобы в очередной раз дать ему возможность демонстративно ее не заметить.

Взгляд Лионеля привычно проскользил по ней, не задержавшись на лице. Перед ним была не Али, а пустое пространство, которое не было нужды не то что приветствовать, но даже обходить.

И все же...

Лионель едва заметно изменил направление, увеличивая расстояние между ними, и в этом почти неуловимом движении было больше признания в ее присутствии, чем в любом взгляде. Али продолжала стоять и молчать, а Лео шел мимо с выражением, полным холодного отсутствия, и это ранило сильнее открытой злости. Его больше интересовал телефон, который он держал в руке.

Так не ведут себя люди, играющие, блядь, в одной команде. Али была его врагом, не достойным даже взгляда.

Экран его телефона вспыхнул новым сообщением, и лицо Месси едва заметно изменилось — плохо знающий его человек этого бы не заметил, но Али давно уже научилась различать мельчайшие оттенки его молчания. Напряжение в плечах ослабло, а шаг стал быстрее — наверное, сообщение напомнило Лео, что за пределами базы его ждали люди, к которым он возвращался каждый вечер, независимо от того, сколько раз за день он оказывался рядом с Али.

Он не обернулся, не попрощался, как бы сделал с любым другим одноклубником — мимо Али только что прошел человек, который когда-то умел видеть слишком многое, а теперь приучил себя не замечать ничего.

Она продолжала смотреть ему вслед и поймала себя на мысли, что сегодня странный вечер — все почему-то уходили. Хави покидал Барселону, Лионель возвращался домой, а Али знала, куда бежать ей.

***

Добравшись наконец до своей Ауди, Али просидела на заднем сиденье несколько десятков минут и никак не могла решить, куда ехать, будто стояла на перекрестке, но ни одна из дорог не вела к месту, где можно было бы упорядочить собственные мысли, смешавшиеся в неприятную кучу после подслушанного разговора Андреса и Хави. Обыденность их беседы напугала Али даже больше самого факта ухода Маэстро — он складывал форму, Иньеста комкал стаканчик в руке, Али позорно подглядывала, а целая эпоха заканчивалась так тихо, будто кто-то постепенно гасил свет в комнатах в доме.

К этому примешивалось свежее и все еще болезненное впечатление от встречи с Лионелем. Пройди он мимо, да, пусть не обращая на нее внимания — она бы сейчас не пряталась в машине сама от себя. Но нет же, он изменил направление. Он видит ее, хотя прикладывает все силы, чтобы этого не делать.

Эмильен, спасибо ему за это, меланхолично жевал жвачку и копался в телефоне, давая Али время разобрать на части свои мозги и сложить их более-менее безболезненном порядке. Машина работала почти бесшумно, кондиционер был выключен, чтобы ее не продуло, поэтому в салоне постепенно становилось все душнее и душнее, однако водитель не жаловался и вопросов не задавал. За время работы с Али он уже отлично понимал, когда она медлит, а когда правда не может принять решение сию секунду. Иногда ей и вовсе требовалось несколько минут покоя, прежде чем она вспоминала, зачем вообще села в машину.

Парковка постепенно пустела. Отдаленный шум воды из разбрызгивателей, поливавших газон, казался нелепо обыденным, мир снаружи Сьюдад Депортиво будто не заметил, что внутри здания только что закончилось нечто очень важное, но пока мало кому известное. База Барселоны собиралась сохранить секрет, чего нельзя было сказать о Пике, который, будь он на месте Али, уже побежал бы трезвонить во все колокола и строчить во все соцсети о том, что...

Хави уходил. Не завтра, не в тот момент, когда узнает команда, но решение уже было принято, а значит, дальнейшие события — оставшиеся матчи Ла Лиги, полуфинал и, может быть, финал Лиги Чемпионов, — теперь еще и приближали неизбежное. Еще недавно Али казалось, что есть люди, настолько вросшие в клуб корнями, что разделить их можно было только путем ампутации конечностей, но Хави сидел с футболкой в руках и спокойно говорил Иньесте, что все равно уйдет.

Даже дом переставал быть местом, куда человек возвращается каждый день. Или же не переставал быть домом, даже если туда нельзя было вернуться.

Эта мысль неизбежно привела Али к Левандовски. Он ушел из Боруссии одновременно с Али, которая как раз уехала в Испанию, но, судя по некоторым интервью, продолжал говорить о Дортмунде не как о бывшем клубе, а как о городе, где осталась часть его самого. Через три дня он должен был выйти на поле против бывшей команды — не в обычном чемпионате, а в полуфинале Кубка, там даже не планировался ответный матч, что делало ситуацию еще более гадкой.

Возможно, Роберт на своей шкуре чувствовал то же, что и Али. Понимал, в какой момент раздевалка превращается в гостевую, партнеры — в соперников, а человек, которому ты недавно отдавал передачи — тем, кого нужно обвести. Наверняка был какой-то способ оставить прошлую футбольную жизнь за бровкой и не тащить ее за собой, но рука уже настолько привыкла к этой тяжести, что почти срослась с ней.

Али вытащила телефон, нашла Роберта в списке контактов, но нажать на вызов не решилась. Бавария сейчас играла с Гертой (да, после жеребьевки Али снова начала следить за их расписанием, что ей категорически не нравилось), и он или был на поле, или на скамейке. Несколько секунд она сверлила взглядом экран, но потом заблокировала телефон и бросила его на нагревшееся на закатном солнце сиденье.

Эмильен внимательно посмотрел на нее через зеркало.

— Планировать здесь ночевку или все же домой?

— Домой, — после короткой паузы ответила Али. — Поехали домой.

Эмильен включил поворотник, и машина выехала с опустевшей парковки.

Домой Али добралась, когда уже стемнело. Она приняла душ, какое-то время бесцельно побродила по квартире, заглянула в холодильник, но ничего доставать не стала — мысль о еде вызывала только тошноту. Голоса Хави и Андреса продолжали звучать в голове, хотя Али не имела права ни на одну из услышанных фраз. Она пробовала себя убедить, что поняла что-то неправильно, но все упрямо складывалось в одну прямую линию — спокойствие Андреса, уверенность Хави, молчание относительно команды и все остальное.

Ближе к десяти она все-таки открыла новости и увидела, что Бавария и Герта закончили матч. Несколько минут она листала фотографии, глядя на знакомые лица. Та же команда, которая через уже почти одиннадцать дней приедет на Камп Ноу. Те же люди, от которых она отдалилась настолько, что узнавала об их жизни только из новостей.

Али написала Роберту узнать, может ли он говорить, и получила ответ только минут через двадцать.

Звони.

Он не сразу ответил. Слушая гудки, Али успела представить, как он смотрит на ее имя и решает, хватит ли у него сил на разговор. Видимо, сил хватило, потому что в трубке наконец раздался знакомый голос.

— Привет. Ты вовремя, я только вернулся. Сижу, думаю, разбирать ли вещи, через три дня опять собирать. — Голос Левандовски звучал устало, без раздражения, но и без привычного тепла, матч вычерпал из него все силы. Где-то рядом что-то тяжело свалилось на пол, затем послышался шорох: видимо, он все же занялся сумкой.

— Могу перезвонить завтра, если ты сильно устал.

— Завтра врачи, восстановление, тренировка и разговоры о Боруссии, поэтому давай сейчас. Что случилось?

Али забралась с ногами на диван и подтянула к себе подушку, выставляя ее как щит, будто сейчас будет не разговор с бывшим одноклубником, а драка не на жизнь, а на смерть. Она так и не придумала, как обосновать причину звонка, не упоминая при этом Хави и Андреса.

— Вы через три дня играете с Боруссией, — начала она и сразу поморщилась — до того бессмысленно прозвучали слова.

— Спасибо, что предупредила, — фыркнул Роберт. — Пеп последние дни только об этом и говорил, а я ему не верил.

— Роберт, я вообще-то серьезно.

— Я тоже. Не понимаю, с какой стороны ты пытаешься подойти к настоящему вопросу.

Они оба замолчали. Но это была не пауза, не попытка Али вынудить продолжать говорить, а обычное усталое ожидание человека, который не мог найти в себе силы играть в угадайку.

Али потрогала пальцем шершавый шов подушки и нервно вздохнула, набираясь смелости.

— Ты много раз играл против них и точно знаешь, как это делается.

— Могу подсказать по технической стороне вопроса — надеваешь форму и выходишь на поле. Дальше — по ситуации.

— Я позвонила не для глубокомысленных изречений о форме и газоне.

— Что ты хочешь от меня услышать? — произнес Роберт без тени улыбки. — Хочешь знать, как перестать считать их своими на целых девяносто минут? Да никак. У меня не получилось пока.

Али зажмурилась, опять вспоминая разговор Хави и Андреса. Один собирался уходить, другой уже начал жить с этим отсутствием, но между ними не появилось ничего похожего на отчуждение.

— Тебе не кажется, что, выходя против Боруссии, ты их предаешь?

Пауза на этот раз затянулась. Шороха в трубке больше не было слышно, стало совсем тихо, будто вопрос Али заставил Роберта отложить вещи и сесть.

— Иногда, — признался он спустя несколько секунд. — Особенно когда слишком много времени до игры и слишком много времени на мысли, а все вокруг беспрестанно напоминают, где ты раньше играл, кому забивал и что должен чувствовать. Когда начинается матч, все глохнет, думать уже некогда, но чувства никуда не исчезают, на первый план выходит работа.

Али вовсе не ждала такого откровенного ответа, скорее футбольной речи о профессии и неизбежности переходов, поэтому его честность ее не успокоила. Роберт не собирался убеждать ее, что бывший клуб превращается в название сразу после подписания нового контракта, а люди в привычной форме лишаются лиц одновременно со стартовым свистком.

— И что ты делаешь с этим?

— Ничего. Ничего тут не поделаешь. Боруссия была моей командой, а люди там — до сих пор мои друзья. Я все помню, и через три дня это не исчезнет только потому, что на мне будет форма Баварии. Прошлое не слушается приказов, даже если приказывает тренер.

— Спасибо, ты умеешь обнадежить. — Али с силой прижала к себе подушку, как бы защищаясь от его слов, бьющих в самую точку.

— Ты не для этого позвонила, — уверенно возразил Роберт. — Если ты хотела услышать, что все понятно и однажды бывшая команда перестанет что-либо значить, нужно было позвонить тому, кто умеет убедительно врать.

Роберт был кругом прав — Али понятия не имела, чего хотела от разговора. Наверное, надеялась, что в день матча все резко станет проще — стартовый свисток отрежет ножом прошлое, а привязанность к людям можно будет оставить в раздевалке вместе с телефоном. Кажется, после подслушанной беседы ей был нужен человек, способный доказать, что уход не превращает близость в ложь и не заставляет делать неприятный выбор.

Нужно было звонить не Левандовски, он слишком устал, чтобы лгать даже из добрых побуждений. Но кому в таком случае нужно было звонить, Али не знала.

— Когда начинается матч, становится легче? Хоть немного.

— Громче становится, — хмыкнул Роберт. — Голова забита шумом, на мысли места не остается. Ты занят игрой, прошлое на какое-то время отступает, но не потому, что существовать перестало, а потому, что все твое внимание здесь, в настоящем. Наверное, это и есть спасение.

Али посмотрела на эмблему Барселоны на куртке, которую так и не сняла после возвращения домой.

— А если ты забьешь? Что тогда будет?

— Я сделаю все правильно и обязательно забью, Али. Не потому, что хочу сделать им больно или доказать, что меня зря отпустили. А потому, что именно этого от меня ждет команда, чью форму я ношу сейчас.

Вот так вот легко — через три дня Роберт выйдет на поле против Боруссии, и, если мяч окажется перед воротами — забьет. Не позволит воспоминаниям себя остановить и не станет превращать привязанность к прежнему клубу в подарок, о котором никто не просил.

Какое-то время было слышно лишь дыхание Роберта и отдаленный шум, то ли телевизор, то ли машин за окном. Али хотелось спросить, достаточно ли этого, можно ли продолжать считать людей семьей, если ты выходишь на поле с целью лишить их финала, не разрушает ли честная игра все, что было у них общего раньше? Но Роберт за нее не мог ответить на этот вопрос. Он и за себя отвечал будто с трудом, может, дело и правда было в усталости.

— Ты устал, — заметила она очевидное, когда услышала в трубке тяжелый вздох.

— Не особо. Последние недели вообще какие-то странные, матч за матчем, сплошная подготовка, ты даже не успеваешь понять, что чувствуешь. Иногда кажется, что так будет всегда, а иногда — что рухнет в момент. Не знаю, что будет во вторник. Может, я забью, может, мы проиграем, а может, я вообще поломаюсь при первом же стыке. Строить планы нельзя, и в футболе в особенности.

Роберт произнес это без мрачного предчувствия, будто говорил о дожде, который может начаться во время матча. В эти слова не было вложено никакого подтекста или двойного смысла, он забыл их через минуту.

Но Али почему-то запомнила.

— Не буду больше отвлекать, отдыхай. Спасибо, что ответил.

— Ты пока понимаешь все, что я озвучил, только головой. Через двенадцать дней придется понять ногами, это будет неприятно, но иначе нельзя. На поле есть только твоя команда, чью форму ты носишь, остальное — за пределами двух таймов. Нет тут никакого объяснения, как выйти против людей, которые тебе дороги, это нужно прожить игрой.

Через несколько секунд они наконец попрощались.

Али еще некоторое время разглядывала в погасшем экране телефона свое усталое лицо. Звонок Роберту не принес столь желаемого облегчения и от необходимости играть против Баварии тоже.

***

Утренняя тренировка перед Хетафе была почти формальной — Лучо еще раз прогнал с командой пару стандартных положений, атакующую группу заставил повторить переходы с одного фланга на другой, а затем отпустил их отдыхать и набираться сил перед вечерней домашней игрой.

Али в этот день в основном работала на правом фланге. Лучо настойчиво возвращал ее к боковой линии, когда она по привычке слишком рано смещалась в центр, и терпеливо раз за разом повторял, что защитник сначала должен поверить в ее план остаться широко. Али, бурча себе под нос и отрабатывая одно и то же, еще не понимала, что вечером он попросит ее сделать то же самое уже при заполненных трибунах.

К перерыву несчастные синие проигрывали со счетом пять-ноль.

Первый гол Лионель забил с пенальти, отправив мяч по центру ворот, пока зазевавшийся вратарь упал в противоположную сторону. Вторым отличился Луис, следом — Неймар, Хави и снова Суарес. С каждой новой атакой защита гостей выглядела все более потерянной. Но, несмотря на такой разгромный счет, Лучо продолжал руководить командой, отрабатывая все возможные варианты нападения перед грядущим матчем с Баварией. Из Хетафе в буквальном смысле сделали своего рода тренажер.

За первым таймом Али наблюдала со скамейки. Обычно крупный счет запасных немного расслаблял, никто пристально не следил за игрой, разговоров о личном и о планах на вечер было больше, чем всегда. Отсутствовало привычное предматчевое напряжение, но Али не смогла отделаться от ощущения, что Энрике с бровки время от времени поглядывает в ее сторону.

Лионель на поле двигался намного свободнее, чем в последних матчах — то глубже уходил, то смещался к правому флангу, то вылетал прямо к воротам, отчего защитники Хетафе постоянно теряли его из виду, не понимая, куда именно нужно бежать.

Али позволила себе понаблюдать за ним. Слишком внимательно, чтобы объяснить это лишь футбольным интересом.

После последнего гола Суареса команды отправились в раздевалки. Пять мячей у Барселоны за один тайм не оставляли места тревоге, но Лучо все равно отработанным жестом попросил всех замолчать.

— Неймар, на сегодня хватит. Али вместо тебя на правый фланг. Али, наш разговор утром, пожалуйста! Оставайся широко. Лео будет двигаться между линиями свободнее, Луис останется выше, поэтому ваша задача втроем — не собираться в одной точке и не помогать Хетафе защищаться.

Али кивнула, одновременно затягивая шнурки на бутсах. Тот факт, что Энрике поставил ее и Месси в одно предложение, ненавязчиво добавив к ним Луиса и назвав их «втроем», вызвал у нее неприятное сосущее чувство в области желудка. Даже при наличии третьего это выглядело для нее небезопасно.

Да, даже слова были небезопасными, если объединяли ее и Месси.

Закончив с бутсами, Али резко вскинула голову. Лионель сидел напротив, наклонившись вперед. Волосы прилипли ко лбу, по вискам текли капли пота. Он слушал Лучо, но в тот момент, когда Али посмотрела на него, будто почувствовал и тоже поднял глаза. И не успел отвернуться.

Все произошло слишком, мать его, быстро. Нескольких секунд оказалось достаточно. Стены светлой раздевалки пошли рябью и исчезли, превратившись в тесный полумрак молельной. Али охватила мелкая дрожь, пальцы физически ощутили влажную ткань его футболки, а задница начала надсадно ныть от жестких перил. Люди остались за дверью — стадион, болельщики, команда, да вся жизнь. Были только он, она и то, что предотвратить было невозможно.

Воспоминание было до того осязаемым, что Али пришлось сильно ущипнуть себя за ногу, чтобы вернуть себя в раздевалку.

Лионель первым отвел взгляд. Лучо продолжал говорить о необходимости не терять концентрацию, но она хоть и слышала каждое слово, не понимала ничего. И еле-еле нашла в себе силы встать вместе с остальными.

В подтрибунке Лео оказался совсем рядом — их плечи едва не соприкоснулись, но Али, испугавшись, инстинктивно отступила на полшага, пропуская его вперед. От внимания Лионеля это не укрылось — он, когда хотел, видел все. Ничего не сказал, только опять отошел чуть в сторону, создавая между ними безопасную буферную зону, в которую тут же втиснулся «третий» — Суарес, который понятия не имел, что тут происходит.

На поле Али заняла место у правой бровки, как требовал Лучо, и постаралась отринуть нехорошие мысли подальше — пусть счет на табло и был неприличным, никто не отменял качественное выполнение своих обязанностей...

Наткнувшись взглядом на спину Месси, Али сделала вдох и подавилась воздухом, надсадно закашлявшись.

Первые секунды мяч ходил туда-сюда между игроками Барселоны, а Хетафе пытался понять, собирается ли соперник нападать с прежней яростью или решит играть на удержание.

Али, как и было велено, в центр не лезла — но видела свободное пространство и, мучимая голодом без мяча, всем телом рвалась туда раньше времени, но заставляла себя оставаться у линии. Левый защитник гостей перестал гипнотизировать мяч, покосился в ее сторону и сделал несколько шагов ближе.

Этого Али и ждала.

Ракитич получил передачу в центре и сразу перевел на Лео, тот принял мяч, стоя спиной к воротам, перетянул на себя двух защитников — один бросился ближе, а второй сделал шаг в его сторону.

И тут Али сорвалась с места. Не прямо вперед, а вдоль линии, утягивая за собой соперника, затем резко изменила направление и ушла ему за спину, в пространство между крайним и центральным защитниками.

Лео не поднял головы — ему это было не нужно. Передача — блядь, почти слепая, как он это делал?! — прошла точно между двумя игроками Хетафе и легла Али прямо в шаг.

Все было мучительно простым: она знала, куда он отдаст. Он — когда она побежит. Никаких гребаных разговоров, никакого ледяного колючего молчания, объяснений и попыток понять, что за херня происходит между ними за пределами футбола — только движения. Один начинает — второй видит раньше остальных.

Али приняла мяч и бросилась дальше, не сбавляя скорости, оставляя Хетафе с носом позади себя, и пробила в дальний угол до того, как вратарь успел сократить расстояние. Мяч затрепыхался в сетке, пятерка на табло сменилась шестеркой.

Несколько шагов она пробежала по инерции куда-то в сторону трибун, а затем развернулась к своим. Первым до нее добрался Лу и едва не сбил с ног, следом Иван, а затем и остальные.

Лео подошел не сразу — дождался, пока схлынет волна поздравлений. Замедлил шаг, делая при этом невозможное — поздравил с забитым мячом, находясь в паре сантиметров и не глядя на нее. Обычный жест партнера после гола, он мог так поздравить Неймара, Суареса или любого другого в сине-гранатовой форме — Лионель коротко коснулся ее затылка ладонью.

Тело Али все равно узнало и прочувствовало его прикосновение быстрее, чем взбесившийся разум, забывший, где они находятся.

Лионель вернулся к центру поля, словно ничего не произошло. Ведь и не произошло. Бывают ведь игровые моменты, а этот был поздравлятельный.

Али ушла на свою позицию, стараясь смотреть только на табло. Затылок горел огнем.

Она забила, но передача все равно принадлежала ему. В строчке протокола их фамилии будут написаны рядом.

Что-то слишком много рядом на один квадратный метр сегодняшнего дня.

Оставшиеся минуты прошли спокойно. Барселона держала мяч, но больше не пыталась увеличить счет любой ценой. Али несколько раз снова растягивала свой фланг, освобождая для Лео центр, и видела, как Энрике из технической зоны внимательно следит за их перемещениями.

Действительно, он проверял схему. Через восемь дней против них выйдет Бавария — это значит, что свободных зон почти не будет, и каждая ошибка будет стоить слишком дорого.

Сегодня Хетафе позволял перед премьерой отрепетировать спектакль как следует.

Лионель еще дважды находил Али передачами, привычно не поднимая на нее глаз. Один раз она прострелила на Суареса, на второй вернула мяч Ивану, когда ворота оказались заблокированы.

Все работало, но именно это и пугало Али больше всего.

***

В то время как Барселона заканчивала разбираться с соперником на Камп Ноу, в Мюнхене Бавария играла в полуфинале Кубка Германии против Боруссии Дортмунд. Роберт забил своей бывшей команде, но гол праздновать не стал. Матч дошел до серии пенальти и завершился вылетом Баварии. А Роберт получил страшный удар в лицо — перелом носа, верхней челюсти, сотрясение мозга.

Накануне Роберт сказал ей, что не знает, какой будет следующая игра: возможно, он забьет, возможно, его команда проиграет, а может, он поломается при первом же стыке.

Он забил. Бавария проиграла. И Роберт сломался.

***

О случившемся с Робертом Али узнала еще до начала восстановительной тренировки.

В раздевалке стояла непривычная тишина, после шести вчерашних голов Барселона чувствовала себя слишком хорошо, чтобы ныть, но слишком устала, чтобы устраивать привычный утренний балаган. Ней полулежал на скамейке, вытянув ноги, и бесцельно клацал в телефоне, Иван пил кофе, Суарес в дальнем углу препирался с физиотерапевтом, который упрямо пытался его заставить провести дополнительную растяжку.

Али переодевалась, поглощенная своими мыслями и не прислушиваясь к происходящему, когда в нескольких метрах от нее тер Штеген вдруг тихо, но смачно выругался по-немецки.

Ругался он до того редко, что Али не могла не обратить на это внимание. Она обернулась — ссутулившись, Марк сидел с телефоном и судорожно листал какую-то новость. Рядом стоял Бартра, уже успевший заглянуть в экран, всю его утреннюю дрему как ветром сдуло.

— Что-то случилось? — спросила Али, уже зная, что ничего хорошего не услышит.

Тер Штеген не ответил сразу, провел пальцем по экрану несколько раз, будто таким образом пытался стереть новость, а затем поднял на нее глаза.

— Вчера Роберт получил удар в лицо. Пишут, что он сломал нос и челюсть. И у него сотрясение.

Али замерла с бутсами в руке и уставилась на Марка так, будто он внезапно заговорил на чистейшем китайском.

В голове тут же прозвучал его уставший голос: «Может, забью, может, мы проиграем, а может, я вообще сломаюсь в первом же стыке». Тогда эта фраза показалась Али попыткой напомнить ей, насколько мало люди на самом деле контролируют собственное будущее. Сейчас она звучала как предупреждение, которого никто не услышал.

— Он в порядке? — все же спросила Али, понимая всю тупость вопроса.

— Ну... насколько это возможно в его ситуации. Он в больнице. — Марк снова внимательно посмотрел в телефон. — Неизвестно, будет ли он играть против нас.

Иван поставил опустевший стаканчик на скамейку.

— А матч?

— Они вылетели по пенальти.

Али только в этот момент вспомнила, что Роберт вчера играл против Боруссии. Он забил своей бывшей команде, Бавария проиграла, а сам он закончил игру в больнице. Получилось все, о чем он говорил, только не по отдельности. Руки сами потянулись к телефону и открыли переписку с Робертом.

Дверь раздевалки распахнулась, Лучо заглянул внутрь и объявил, что через пять минут все должны быть на поле. Разговор о Левандовски сразу же рассыпался — парни стали собираться и упаковываться в куртки, утро выдалось довольно прохладным. Но Али не спешила.

Несколько секунд она не могла решить, что же написать. Любые слова казались недостаточными и очевидными. Левандовски и без нее знал, что травма тяжелая, и теперь он рискует не выйти на Камп Ноу. Совсем уж идиотским был бы вопрос о том, как он себя чувствует.

Промучившись несколько минут, Али все же написала:

Я только узнала. Если больно смотреть в телефон, то не отвечай. Просто дай знать, что ты в порядке, насколько это вообще возможно.

Дожидаться ответа времени уже совсем не было — Али бросила телефон в сумку и поспешила на поле. Тренировка прошла почти незаметно. Особых нагрузок Лучо организовывать не стал, большую часть занятия команда занималась с физиотерапевтами. Али механически выполняла упражнения, то и дело возвращаясь мыслями к недавнему разговору с Робертом.

Роберт сделал именно то, что должен был — забил. Не отпраздновал, но забил. А затем футбол, которому было насрать на сложность вечера, сломал ему лицо.

Сообщение от Левандовски пришло, когда Али уже успела закончить тренировки, принять душ и даже переодеться.

Жив.

Всего одно слово, но Али перечитала его раз пять. Ответ был в его стиле настолько, что можно было бы улыбнуться, но вместо улыбки сил хватило только на слабый выдох.

Это я поняла. Остальное потом.

На это сообщение Роберт не ответил, но Али и не ждала. Убрав телефон, она продолжила собираться, стараясь не думать, что через неделю на Камп Ноу может не оказаться человека, из-за которого предстоящая игра пугала ее сильнее всего.

Еще вчера главный вопрос был в том, как Али выйдет против него на поле.

Сегодня она впервые задумалась, что Роберт может на этом поле вообще не появиться.

***

Свободный день неожиданно оказался тяжелее тренировки. Али по привычке проснулась еще до будильника, который забыла отключить с вечера, и первое время неподвижно лежала, таращась в потолок. Тело терпеливо ожидало привычной последовательности: встать, быстро и сытно позавтракать, вызвонить Эмильена, приехать на Сьюдад Депортиво, переодеться и хотя бы на несколько часов спрятаться внутри футбола. Но сегодня, к огромному сожалению Али, прятаться было негде.

Луис Энрике отпустил команду передохнуть и набраться сил. На следующий день Барселону ждала предматчевая тренировка и вылет в Кордову, а на сегодня игроки получили редкую возможность выспаться, провести время с семьями и хотя бы ненадолго забыть о плотном календаре.

У Али хреново получалось и первое, и второе, и третье.

Промаявшись с полчаса, она все-таки выбралась из постели, заварила некрепкий кофе и постояла возле распахнутого окна, кутаясь в колючую кофту, наблюдая, как просыпается город. Когда кофе кончился, Али убралась на кухне, хотя там и без того было чисто, переставила несколько книг на полках в гостиной, положила кошке влажный корм раньше времени и получила в ответ недовольный взгляд животного, которому нарушили привычный распорядок.

От безделья мысли становились только громче.

Через шесть дней на Камп Ноу приедет Бавария. Возможно, вместе с Робертом, если врачи разрешат ему выйти. Возможно, без него.

Ближе к вечеру она открыла телефонную книгу и нашла номер матери. Палец замер над экраном, Али не могла найти в себе решимость нажать на звонок. Они разговаривали после Рождества, но редко и почти всегда коротко. Чаще звонил отец, а мама была где-нибудь рядом, иногда передавала привет или же быстро находила предлог отдать ему трубку.

Последний нормальный разговор, тот самый, перед Рождеством, закончился плохо. Мама ведь ждала ее дома. Впервые за долгое время смотрела матчи, поздравила с выходом в плей-офф и явно собиралась сказать что-то важное, когда Али приедет. А Али не приехала. Осталась в Барселоне ради человека, который сказал, что, скорее всего, приедет. Даже не пообещал, а только сказал, но Али все равно сочла это обещанием.

Мама не знала настоящей причины, однако это не делало отказ менее болезненным. Именно этот звонок доломал отношения между ними.

Али уже собиралась заблокировать телефон, но вместо этого почему-то нажала на вызов.

Мама ответила после третьего гудка.

— Али? Что-то случилось? — Вопрос прозвучал так быстро, что она невольно поморщилась. Конечно. Дочь почти никогда не звонила сама, а звонок посреди недели означал, что появилась какая-то проблема.

— Нет, мам, ничего. У нас выходной, и я подумала, что можно позвонить... узнать, как у вас дела.

На другом конце провода повисла многозначительная пауза.

— Можно. Но ты обычно выбираешь для этого другое время. Я сначала решила, что у вас снова матч и ты звонишь из какого-нибудь аэропорта.

— Как раз завтра вылетаем в Кордову, поэтому из аэропорта я смогу позвонить завтра.

Мама тихо усмехнулась, и напряжение немного ослабло.

— Матео еще на работе. В последнее время у них какой-то бесконечный аврал, хотя он каждый вечер обещает, что завтра обязательно вернется к ужину. Передать, чтобы он тебе перезвонил?

— Не надо, я вообще-то тебе позвонила. — Али тут же поняла, как неловко прозвучала фраза, и едва не попыталась в своем стиле превратить ее в идиотскую шутку, но мама ничего не сказала. Для нее тот факт, что дочь вознамерилась поговорить именно с ней, был в новинку.

— Тогда слушаю. Хотя сначала скажи, ты нормально ешь? Отец показывал твою свежую фотографию, сказал, что ты снова похудела.

— Папа мне все время это говорит, потому что сравнивает меня с фото, где мне лет пятнадцать. У меня там щеки как у хомяка.

— Не преувеличивай. Не настолько они большие были.

— Спасибо! — фыркнула Али. — Теперь мне намного лучше.

— К тому же, в пятнадцать, несмотря на твой футбол, — слово «твой» явно должно было резануть, и оно резануло, — ты ела все подряд, а сейчас наверняка питаешься какой-нибудь травой, которую вам выписывает диетолог.

— Вчера после игры я съела половину пиццы! — отрапортовала Али. — Можешь сообщить папе, что голодная смерть пока отменяется.

— Он не поверит, пока лично не увидит.

Разговор иссяк, но тишина уже не казалась враждебной. Она была лишь тишиной, мирной и спокойной, не предвещающей ничего плохого.

Мама нарушила молчание первой.

— Мы смотрели вчерашний матч. Правда, у нас было поздновато, и я почти заснула во время первого тайма, потому что после четвертого гола стало ясно, чем кончится игра. Потом отец меня разбудил, потому что ты выходила на поле.

Али посмотрела на свои колени, покрытые мелкими синяками.

— И тебе снова смотреть пришлось?

— Уже добровольно. Отец, конечно, комментирует каждый твой шаг, будто его в комментаторы пригласили, но я уже примерно понимаю, когда его можно не слушать. Гол красивый был.

Али не сразу нашлась, что ответить. Мама и раньше иногда поздравляла ее с победой, упоминала, что видела результат в новостях, но никогда не говорила о футболе так, будто действительно смотрела матч. Слово «красивый» относилось не к форме, не к прическе, а к тому, что Али сделала на поле.

— Спасибо, мам. Передача была хорошая, мне оставалось только нормально пробить.

— Али... — в трубке раздался тяжелый вздох. — Не надо сразу объяснять, что это не твоя заслуга. Я видела, как далеко тебе пришлось бежать.

Али сжала губы. В памяти мгновенно возник Лионель, отдающий передачу, даже не подняв головы, его ладонь на ее затылке после гола — совершенно обычный жест партнера по команде, отпечатавшийся на коже гораздо отчетливее, чем все остальные поздравления. Следом потянулось другое воспоминание, куда менее безопасное, и Али торопливо поднялась с дивана, будто перемена положения могла остановить эту цепочку.

— Да моя это заслуга. Но футболе один человек редко делает все самостоятельно, это командная работа, в первую очередь.

— Раньше ты говорила иначе.

— Мам, я была эгоистичным подростком, который считал, что вся команда существует исключительно для того, чтобы отдавать мяч мне.

— Ты и сейчас иногда как подросток.

— Наши отношения явно становятся теплее, мам.

Мама рассмеялась, и Али тоже невольно улыбнулась. Как же давно они не смеялись вместе, наверное, целую тысячу лет.

— Они правда становятся теплее? — спросила мама. — Я без упрека, только хочу понять.

Али прижалась лбом к холодному окну и закрыла глаза.

— Наверное. По крайней мере мы говорим дольше пяти минут, и ты еще ни разу не сказала, что мне нужно было поступать в университет.

— Я давно уже не жду, что ты все бросишь и пойдешь получать нормальную профессию.

— Футболист тоже нормальная профессия.

— Теперь я это знаю.

Али отлепилась от окна и вернулась обратно на диван. Фраза прозвучала не просто слишком спокойно, но и слишком не по-настоящему. Мама никогда так не говорила. За всю ее карьеру — ни единого раза. Как только Али приняла решение уйти в профессиональный спорт, мама тут же встала в позу. И поза эта длилась уже лет десять.

— В смысле?

В трубке стало тихо-тихо, даже дыхания не было слышно.

— В прямом. Раньше я была очень и очень неправа, — наконец произнесла мама слова, которые Али буквально нокаутировали. Она неверяще вытаращилась в пустоту и тупо моргнула. — Я слишком долго считала футбол исключительно твоим упрямством, затянувшимся подростковым бунтом, будто ты пыталась доказать мне, что все равно сделаешь по-своему. Потом все изменилось, а я продолжала смотреть на тебя так, будто однажды ты станешь дочерью, которую я сама себе придумала.

— Мам... — слезы подступили к самому горлу. Али сглотнула, силясь не заплакать прямо сейчас. — Ты никогда раньше этого не говорила.

— Потому что признать, что ты не понимаешь собственного ребенка, сложнее, чем бесконечно злиться на него.

— Ты ведь все еще не понимаешь футбол.

— Вообще не понимаю. Матео несколько раз мне объяснял про положение вне игры, и каждый раз, когда я думаю, что все поняла, флажок поднимают там, где все было нормально.

— Иногда даже судьи не понимают, так что можешь на этот счет не переживать.

Мама снова рассмеялась.

— Да мне и необязательно понимать правила. Я вижу, что на поле ты становишься собой. Не такой, какой я хотела тебя видеть, а собой. Мне понадобилось слишком много времени, чтобы перестать воспринимать это как свое поражение.

Али устроилась на диване и подтянула ноги к груди. Она все еще ждала «но» — напоминаний о школе, ссорах, отъездах, тренировках вместо семейных праздников. Но продолжения не последовало. Сегодня весь разговор шел в непривычном русле.

— Перед Рождеством ты так не думала. — Слова вырвались до того, как Али успела их как следует обдумать — нельзя было, это хождение по лезвию бритвы, вызывающее ненужные сейчас воспоминания.

— Я была зла, — без попытки оправдаться признала мама. — Мы тебя ждали. Когда ты сказала, что не приедешь, мне показалось, что я опять проиграла футболу.

Али зажмурилась до рези в глазах. Блядь, она могла бы сказать, что футбол был здесь совершенно ни при чем. Но тогда бы пришлось объяснять, чему мама проиграла на самом деле.

— Прости, мне стоило раньше предупредить.

— Стоило. Мне было больно, и я не буду делать вид. Но сейчас я понимаю, если я принимаю тебя, только когда ты поступаешь так, как удобно мне, это не принятие.

Али уткнулась подбородком в колени и потерла переносицу, собирая мысли в кучу.

— Ты все равно хочешь, чтобы я приезжала.

— Конечно! Я хочу видеть тебя чаще, узнавать о твоей жизни не только из интервью, которые папа показывает. Но больше не хочу, чтобы ты приезжала домой только для доказательства, что семья важнее футбола. Они не должны бороться за пальму первенства. — Мама недолго помолчала, а потом добавила. — Уехать из дома не значит перестать быть моей дочерью Александрией.

Ее полное имя. Мама его всегда любила. А Али — нет. Но сегодня у нее защемило в груди от того, как именно оно прозвучало. Глаза защипало.

— Даже когда я веду себя как последняя скотина?

— Особенно тогда. Любить удобных детей вообще труда не составляет.

— Ты назвала меня удобной.

— Я озвучила противоположное.

Они вновь рассмеялись, и это разрушило остатки напряжения, но Али все равно чувствовала, как разговор планомерно подбирается к чему-то слишком огромному и давно больному, однако она ведь позвонила не ради этого...

Или не только ради этого.

— Мам, я хочу задать странный вопрос.

— После стольких лет меня сложно удивить.

Али почесала кончик носа и подергала заусенец на пальце, пыталась правильно подобрать слова, но ничего, кроме вопроса в лоб, в голову не приходило.

— Семья может остаться семьей, если ты сам из нее ушел?

— Ты о нас? — Али промычала что-то невнятное. — А, ясно.

Уточнять мама не стала, за что она была весьма благодарна.

— Через несколько дней мы играем с Баварией. Там люди, которые знали меня до Барселоны. Они учили меня, подбадривали после плохих матчей, терпели мой скотский характер, приняли своей, пока я еще не понимала, кем хочу быть. А потом я ушла. И должна выйти против них и сделать все, чтобы они не попали в финал.

— И что больше всего тебя пугает?

— Не знаю.

— Нет, Али, ты знаешь. Ты боишься им проиграть или боишься их обыграть?

Вопрос попал настолько точно, что Али сразу умолкла. Ответ бы на поверхности, но произнести его...

— Обыграть... — сдавленным шепотом озвучила она. — Потому что это сделаю я. Отберу мяч, обведу того, с кем раньше тренировалась, забью Ману или помогу забить кому-то другому. Может, именно из-за меня они не попадут в финал. Им будет больно, я знаю это, потому что раньше было бы моей болью тоже.

— Но проиграть им ты готова?

— Конечно, нет.

— Ты хочешь победить, но не хочешь причинять им боль.

Али раздраженно растрепала волосы на затылке — прикосновение собственной ладони отдалось неприятными мурашками.

— Да. И я понимаю, что одно без другого невозможно, мне Роберт уже объяснил. Он сам вышел против Боруссии. Забил и не праздновал. Говорил, что на поле принадлежит нынешней команде. Иван говорил то же самое. Я все понимаю головой, мам, но от этого не легче.

— А если они станут тебе поддаваться?

— Это невозможно.

— Будут использовать то, что знают о тебе? Твои привычки на поле, слабые места?

— Будут. Они идиотами не стали после моего ухода.

— Тогда почему ты должна вести себя с ними иначе?

Али открыла было рот, но тут же осеклась.

— Я не собираюсь поддаваться!

— Тогда чего ты боишься? Если ты будешь сдерживаться только потому, что они тебе дороги, это не любовь, Али. Наоборот. Ты заранее решишь, что им почему-то нужна твоя жалость, что они не могут сами справиться с тобой или выдержать поражение. Али, жалость очень удачно притворяется добротой. Ты можешь забить им, не праздновать, если тебе так правильнее. Они могут злиться весь оставшийся матч, проклинать день, когда бок о бок с тобой тренировались бить пенальти или что там еще... Но, если между вами было действительно что-то важное, один гол этого не уничтожит.

— Мам, ты их не знаешь.

— Зато я тебя знаю. Ты ушла много лет назад, уехала в другую страну, могла неделями не звонить и выбирать футбол всякий раз, когда мне хотелось, чтобы ты выбрала дом. Ты ведь не перестала быть моей дочерью?

— Нет.

— Тогда почему они должны перестать быть твоими близкими после двух таймов в разных футболках?

Али снова закрыла глаза. От Ивана и Роберта слова звучали как накопленный опыт от тех, кто уже прошел то, что ждало ее впереди. Мама не знала порядков в раздевалке, не понимала тактики. Но знала другое. Каково это, любить человека, который ушел, и не требовать, чтобы он вернулся ради доказательства этой любви.

— Али, не всякая боль означает, что ты делаешь что-то неправильное.

Али вдруг стало ужасно холодно. Фраза задержалась внутри, слишком легко найдя дорогу туда, куда ее не звали. На секунду мелькнула мысль — вдруг это все относится не только к Баварии?

Перед глазами возник Тьяго рядом с отцом. Дом Лионеля, куда он возвращался каждый вечер. Большая пушистая елка, бокалы с глинтвейном. Мокрая душевая. Собственное тело, слишком хорошо помнившее молельную.

Нет. Здесь было совершенно иначе. Боль появилась именно потому, что они сделали то, чего не должны были.

— Али, ты здесь?

— М-м-м... — протянула она, еще не выбравшись из заключения в собственных пугающих мыслей.

— Я все равно хочу сказать тебе одну вещь. Я не могу вернуть матчи, которые пропустила, или забрать слова обратно. Но сейчас я могу признать, что футбол — часть тебя. Мне не всегда она нравится, эта часть, я не всегда ее понимаю, но я больше не жду, что ты от нее избавишься в угоду мне. Я принимаю тебя вместе с футболом. Не терплю его. Это не означает, что я перестану хотеть видеть тебя чаще. Тебе не нужно больше доказывать, что мы с папой все еще твоя семья. — Она помолчала всего секунду. — Ты моя дочь. Я тебя люблю. И этого не нужно заслуживать правильным выбором.

Али почувствовала, что начинает мелко дрожать. Господи, она даже не подозревала о том, что ждала этих слов всю жизнь.

— Я тоже тебя люблю, мам. Тебя и папу.

Несколько секунд они обе молчали, переваривая то, что годами пряталось между их стычками и спорами, а теперь наконец-то было озвучено и стало правдой. А затем мама — конечно, она же мама! — спросила:

— У тебя все хорошо?

Можно было услышать, как панцирь Али с грохотом захлопнулся.

— Да. Почему ты спрашиваешь?

— Ты никогда раньше не звонила мне просто так, а тем более чтобы сказать, как страшно причинить боль людям, которых любишь. Ты могла спросить Роберта, тренера, своих в Барселоне, но почему-то позвонила мне.

Али встала и начала нарезать круги по комнате. Сердце колотилось как пойманная в силки птица.

— У меня выходной, плюс мы давно нормально не разговаривали.

— Мы вообще нормально не разговаривали. И я рада, что ты позвонила. Но ведь дело не только в Баварии?

Тук-тук-тук-тук — простучало стаккато в груди. Это было настолько непривычно, что Али не сразу поняла, что боится. Мама никогда не лезла в ее личную жизнь, да, они постоянно ругались из-за футбола, но эта часть жизни всегда была отгорожена стеной. А теперь мама впервые подошла к этой стене максимально близко и обнаружила там дверь.

— Нет, только в Баварии, — поспешно ответила Али. — Скоро полуфинал, Роберт сломал лицо, в команде у нас перестановки, все вокруг только и говорят, что о бывших клубах, семьях и людях, которых приходится оставлять. У меня каша в башке.

— Перестань защищаться.

— Я не защищаюсь! От чего я должна защищаться?

— Не знаю, поэтому и спрашиваю.

Али резко остановилась посреди гостиной. Черт. Она могла рассказать. Впервые мама была готова услышать ее, не как провинившегося ребенка, не проект, который пошел не по плану. Но для этого пришлось бы назвать имя. Сказать, что он несвободен. Что у него Антонела, сын и скоро появится еще один ребенок. Что Али знала все с самого начала, но впустила его в свою жизнь. В душевую. В квартиру. В молельную. В сердце, превратившееся в тряпку.

— Ничего не происходит. Не надо искать проблему там, где ее нет. — Из-за сдавленного спазмом горла голос вышел грубее и холоднее, чем хотелось. Но Али годами именно так останавливала любые попытки залезть внутрь нее туда, куда не следовало.

Мама все поняла правильно.

— Хорошо, — медленно проговорила она. — Значит, только футбол.

Почему-то от отсутствия спора стало только хуже.

— Прости, я не хотела грубить.

— Знаю, поэтому не буду из тебя ничего вытягивать. Но если однажды ты поймешь, что дело не только в футболе, можешь позвонить мне, как сегодня. Даже если я не сразу пойму, что нужно сказать.

— Хорошо, мама.

На заднем фоне хлопнула дверь, а затем раздался голос отца, громко поинтересовавшегося, с кем она так долго беседует.

— Твоя дочь наконец вспомнила, что у нее есть родители, представляешь? — сообщила мама, чуть отстранившись от телефона. Судя по радостной реакции, Матео тут же потребовал трубку. Али невольно улыбнулась.

— Скажи, что я позвоню завтра из самолета, иначе мы еще два часа проговорим.

— Обязательно позвони. И поешь перед вылетом!

— Я знала, что без еды этот разговор закончится не может! — засмеялась Али по-настоящему искренне.

— Некоторые вещи в семье Альварес не меняются годами.

Когда разговор закончился, Али еще некоторое время сидела с телефоном в руке, глядя на потухший экран. Впервые за долгое время она поняла, что у нее есть место, куда всегда можно вернуться. Родители, дом.

Поняла, но снова соврала, что возвращаться у нее нет причин.

***

На следующий день футбол снова потребовал от Али вернуться к привычному ритму конца сезона, словно вчерашнего долгого разговора с мамой вообще не было. Утренняя тренировка прошла быстро и почти без остановок, Лучо несколько раз напомнил всем о необходимости экономить силы, после чего отпустил команду готовиться к поездке. К пяти часам Али уже стояла возле автобуса с дорожной сумкой, машинально проверяя карманы куртки, хотя прекрасно знала, что паспорт, телефон и наушники лежат на месте. Вокруг загружали экипировку, парни спорили о какой-то ерунде, сотрудники клуба пересчитывали багаж, и вся эта суета действовала почти успокаивающе — впереди снова были дорога, гостиница, матч, расписание, вещи настолько понятные, что в них можно было спрятаться целиком.

В пятнадцать минут шестого Барселона отправилась в Кордову.

Али заняла привычное место у окна и прислонилась виском к стеклу. Барселона медленно плыла за стеклом, город постепенно исчезал позади, а вчерашний разговор никак не желал последовать за ним, хоть сколько Али ни пыталась его забыть. Мама почти нащупала что-то другое, совсем не футбольное, и Али успела захлопнуть дверь прежде, чем та заглянула внутрь. Теперь впереди снова был футбол, и это устраивало ее куда больше.

К началу матча в Кордове жара поднялась примерно до тридцати градусов. Воздух вибрировал над газоном, а бутылки с водой опустошались быстрее, чем персонал успевал выставлять новые. Али, проводившая матч на лавке, чувствовала себя как на сковородке. Форма липла к спине, пот тек ручьем даже у запасных, что уж говорить о тех, кто шел на поле помирать от жары.

Кордова держалась почти весь первый тайм, Барселона благодаря Ивану открыла счет ближе к перерыву, Суарес добавил второй, а после возвращения команд на поле сопротивление хозяев окончательно было повержено. Барселона забивала один мяч за другим, и к финальному свистку на табло горели убийственные и беспощадные восемь-ноль.

Али наблюдала за игрой и впервые за последние дни практически не думала о том, кто кому приходится семьей. Футбол снова существовал в своей простейшей форме, через четыре дня все станет значительно сложнее.

***

После возвращения из Кордовы время на расслабление закончилось. Воскресная тренировка началась с восстановления, однако Бавария к тому моменту окончательно перестала быть далекой датой в календаре. На базе стало заметно больше журналистов, к испанской речи примешивалась немецкая, тренерский штаб все чаще запирался в зале с видеозаписями, а новости о сопернике обновлялись едва ли не каждый час.

Роббен не сыграет, Алаба — тоже. С Рибери ясности пока не было. А вокруг Левандовски возник персональный информационный ураган: обследования, защитная маска, предположения врачей и фотографии распухшего лица. Никто по-прежнему не мог сказать наверняка, разрешат ли ему выйти на Камп Ноу.

Лучо пресек обсуждения одной фразой:

— Готовимся так, будто он сыграет. Если не выйдет, узнаем об этом перед матчем.

На первом подробном видеоразборе перед глазами Али один за другим появлялись знакомые люди. Ману вылетал далеко за пределы штрафной, Филипп разворачивал атаку одним движением, Томас возникал в свободной зоне тогда, когда ее еще не существовало. Али знала все это и без пауз тренерского штаба.

Раньше эти знания помогали ей играть вместе с ними, а теперь должны были помочь против них.

Четвертого мая началась полноценная подготовка. Разговоров на поле стало заметно меньше, упражнения становились все более похожими не на обычную работу, а на репетицию конкретного матча. Энрике заставлял их быстрее переводить мяч между флангами, растягивать линии и не позволять атакующей группе сбиваться к центру только потому, что туда естественно тянуло всех.

Али снова работала справа. Несколько раз Лучо возвращал ее к боковой линии, когда она слишком рано начинала искать пространство ближе к мячу. Он наблюдал за ней особенно пристально, а когда занятие наконец закончилось, попросил задержаться.

Энрике ждал ее возле края поля с планшетом в руках. Команда уже ушла в раздевалку, сотрудники собирали фишки и мячи, над опустевшим газоном снова стало тихо.

— Послезавтра начинаешь на скамейке, — без подготовки сообщил Лучо. Али приготовилась к этому варианту, но внутри все равно неприятно дернулось.

— Ясно, тренер.

— Не делай такое лицо, пожалуйста.

— Я вообще ничего не делаю с лицом.

— У тебя оно иногда орет громче Пике.

Али недовольно выдохнула, и Лучо наконец развернул к ней планшет.

— Начинаем привычно. Неймар, Луис, Лео. Мне сначала нужно увидеть, как они собираются закрывать центр и кого Пеп отправит за Лео. Если понадобится изменить структуру, выйдешь вместо Суареса. — Али какое-то время молча изучала схему на планшете, а Лучо тем временем продолжил. — Лео уйдет ближе к центру, Неймар останется слева, ты займешь правый фланг. И вот тогда все, что мы сегодня делали, перестанет быть упражнением. Не тащи себя к мячу. Заставь их защитника выбирать. — Он провел пальцем по схеме. — Пойдет за тобой — освободишь центр. Останется внутри — получишь мяч. Повернется к мячу — беги за спину.

Али внимательно смотрела на изображение.

— А если передачи не будет?

— Будет, если движение правильное.

Имя он не произнес, но Али все равно поняла, о ком речь.

— Я могу вообще не выйти? — на всякий случай уточнила Али.

— Можешь. Это полуфинал, а не спектакль, где всем обязаны дать роль. Но если выйдешь, времени привыкать к матчу у тебя не будет. Смотри со скамейки, кто устает, кто теряет позицию, кто начинает слишком часто следить за Лео. Потом используешь.

Али понимающе кивнула. Лучо уже собирался закончить разговор, но вдруг задержал ее:

— И еще. Не пытайся доказать им, что они зря тебя отпустили.

Али стушевалась и исподлобья посмотрела на тренера. Его слова звучали будто издевка, будто ей десять лет.

— Бред какой. Я не собиралась.

— Я поэтому и напоминаю.

Энрике убрал планшет и пошел к зданию базы, оставив Али в одиночестве возле опустевшего тренировочного поля. Теперь ожидание наконец приобрело конкретную форму, Али знала, что сначала будет сидеть. Смотреть и ждать решения тренера. А если выйдет, то окажется справа, напротив людей, которые знали почти все ее футбольные привычки, обязана будет использовать против них то, чему они сами когда-то ее научили.

***

Пятого мая Бавария уже была в Барселоне. Это изменило команду больше, чем Али ожидала. Еще вчера соперник существовал исключительно на экранах, в разговорах и тактических схемах, а сегодня... они были в нескольких километрах. Их имена Али могла произнести без запинки.

После утренней тренировки Лучо показал игрокам несколько фотографий с занятия Баварии на Камп Ноу. На одной из них Роберт стоял в черной защитной маске.

Али задержала взгляд на снимке дольше, чем планировала. Маска закрывала нос и верхнюю часть лица, делая Левандовски совсем чужим, но осанка оставалась прежней — немного опущенные плечи, напряженный рот, выражение лица человека, который уже решил, что выйдет на поле, и теперь ждал только разрешения врачей.

Несколько дней назад Али боялась, что его там не будет. Теперь пришлось признать другое: скорее всего, будет.

К вечеру город окончательно наполнился обсуждением возвращения Гвардиолы, травм футболистов Баварии, возможных составов и дуэли двух команд, между которыми слишком многих связывало общее прошлое. Али старалась не читать новости, но постоянно возвращалась к телефону, словно могла обнаружить там что-нибудь, способное изменить завтрашний день.

Ничего не менялось — Бавария находилась в Барселоне, Роберт тренировался в маске. А Али следующим вечером должна была надеть другую форму и выйти против них, если тренер решит, что она нужна на поле.

Перед сном она, долго ворочаясь в постели, почти не думала о семье. В голове оставались правый фланг, движение защитника и свободное пространство за его спиной. Футбол наконец снова делал то, что умел лучше всего — давал ей задачу вместо ответа.

***

К вечеру Камп Ноу изменился до неузнаваемости. Обычно стадион начинал бурлить жизнью задолго до стартового свистка, но сегодня привычный шум ощущался совсем иначе. С самого утра за ограждениями толпились болельщики, которым не сиделось на месте, возле служебных входов появилось больше охраны, по коридорам то и дело проходили журналисты с аккредитациями немецких изданий. Даже сотрудники клуба разговаривали чуть тише обычного, словно напряжение, постепенно заполнявшее стадион, можно было случайно потревожить слишком громким голосом.

До полуфинала Лиги Чемпионов оставалось всего несколько часов.

Али, едва приехав вместе с командой, почти сразу же услышала немецкую речь. Она доносилась из дальнего конца коридора — отдельные, едва разборчивые слова, чей-то смех. Али не видела говоривших, однако интонации показались настолько знакомыми, что внутри все болезненно сжалось.

Ее бывшая команда здесь. Бавария здесь.

Не на видео, не на экране телефона и не надписью на белой бумаге из шара. Здесь находились люди, с которыми Али когда-то делила раздевалку, тренировки, поражения и победы. Они привезли на Камп Ноу свою форму, врачей, привычки и Гвардиолу, знавшего эти коридоры едва ли не лучше половины людей, сегодня встречавших его как гостя.

Али вошла в хозяйскую раздевалку и силой заставила себя переключиться на переодевание. Футболка. Шорты. Щитки. Гетры. Бутсы.

На тактической доске уже был написан стартовый состав. Ее имени среди первых одиннадцати ожидаемо не оказалось: Неймар слева, Суарес в центре, Лионель справа со свободой уходить глубже. Лучо предупредил ее, Али успела согласиться с решением, проработать свою возможную роль и убедить себя, что спокойно проведет первый тайм на скамейке. Но она все равно задержалась взглядом на тактической доске чуть дольше необходимого.

Вокруг шла привычная предматчевая жизнь. Маскерано затягивал шнурки, Жери что-то рассказывал Бускетсу, совершенно не нуждаясь в ответах, Дани перебирал музыку и убеждал Неймара, что правильная композиция перед полуфиналом влияет на результат не меньше тактики. Лео сидел на лавке и перематывал запястье.

Али заметила его и почти сразу отвернулась.

Вчера вечером она снова и снова представляла предстоящий матч. В большинстве воображаемых ею эпизодов мяч приходил из центра именно от Лионеля, потому что так работала схема Лучо и потому что на поле это у них получалось пугающе легко.

Все остальное сегодня важно было оставить за пределами газона.

Перед разминкой Энрике напомнил, что отсутствие Роббена, Рибери и Алабы не превращает Баварию в ослабленного соперника, которого можно заранее похоронить. О Роберте он упомянул отдельно:

— Левандовски выходит с первых минут! Маска ничего не меняет, в штрафной работаете с ним так, будто у него ничего не сломано. Жалеть будете после матча.

Пике покосился на Маскерано, демонстративно отвернувшегося в другую сторону.

— Судя по лицу нашего многоуважаемого Хавьера, жалеть его вообще никто не собирается.

— Если вышел, значит, готов к контакту, — ответил Маске, даже не повернувшись.

— Вот она, теплая встреча старых друзей! — восхитился Дани, который сегодня праздновал день рождения, но старался на этом внимания не акцентировать, чтобы не получить нагоняй от Лучо.

Энрике как раз поднял голову и убийственным взглядом посмотрел на именинника. Алвес мгновенно прикусил язык и сделал вид, что крайне занят бутсами.

Выйдя на разминку, Али откуда-то нашла в себе силы улыбнуться, глядя на знакомые фигуры в красной форме — Роберт действительно вышел. На противоположной половине поля он выглядел одновременно привычным и совершенно чужим. Черная маска закрывала нос, скулы и часть лба, но движения оставались прежними: несколько касаний, удар по воротам, короткое движение плечами перед получением передачи. Только время от времени Роберт поправлял крепления маски, словно проверяя, выдержит ли пластик то, ради чего он сюда прилетел.

Рядом разминались остальные. Ману, Филипп, Мюлли, Боа, Тиаго. Имена и прозвища гораздо упрямее эмблем на груди отказывались превращаться в безликий список соперников.

Томас заметил Али первым. На таком огромном расстоянии подойти было невозможно, поэтому он поднял руку и сделал неопределенный жест, одновременно похожий на приветствие, угрозу и обещание действительно вспомнить все ее финты. Али ответила тем же. Ману заметил это и тоже коротко махнул рукой.

И все.

Через несколько минут команды вернулись в раздевалки.

Когда диктор начал объявлять состав Баварии, Камп Ноу встречал каждое имя гулом и свистом. Для трибун это были одиннадцать соперников. Для Али — слишком много знакомых голосов, лиц и движений, чтобы превратить их в простые фамилии на табло. Пеп стоял возле чужой теперь технической зоны. Перед стартовым свистком Хави задержался рядом с ним, они обнялись и обменялись несколькими словами, после чего капитан ушел к своим.

Потом начался футбол. И на некоторое время этого оказалось достаточно.

Первый тайм вышел чертовски тяжелым. Бавария начала смело, временами почти вызывающе нахально, заставив Камп Ноу нервничать с первых минут. Пеп, что было очевидно с самого начала, придумал особую сложную структуру, которую приходилось разбирать уже по ходу игры, а его футболисты не собирались давать Барселоне спокойно установить привычный контроль.

Что касается Роберта, тот осторожничал ровно до первого настоящего контакта. Потом маска словно перестала существовать, оставаясь лишь черным пятном на лице нападающего Баварии. Он толкался с Пике, удерживал Маскерано корпусом и однажды едва не дотянулся до прострела в нескольких метрах от ворот. Али подскочила со скамейки раньше, чем успела понять, чего именно испугалась.

Мяч прошел мимо. Роберт витиеват выругался, Пике что-то ему ответил, но через мгновение оба уже бежали назад — вот и вся трагедия. На поле не существовало больницы, лавины плохих и не очень новостей и емкого «жив». Был нападающий Баварии, не успевший к мячу.

Барселона резво отвечала атаками. Неймар усиленно пытался расшатать левый фланг, Суарес цеплялся за мячи в центре, Лео уходил между линиями и несколько раз заставлял Нойера вступать в игру. Стадион то вскакивал единой волной чудовищной силы, то снова опускался с громким разочарованным выдохом.

Первый тайм закончился без голов.

К этому моменту Али уже несколько минут разминалась возле бровки и видела, как Лучо переговаривается с Морено, время от времени бросая взгляд в ее сторону. Поэтому, когда в раздевалке тренер дождался тишины и сразу сообщил о замене, неожиданностью это не стало.

— Луис, на сегодня все, ты молодец. Али выходит справа. Неймар остается слева, Лео смещается ближе к центру. Они слишком легко собираются вокруг мяча, поэтому растягиваем поле, изо всех сил!

Суаресу решение не особо понравилось, но слово тренера — закон. Он стянул футболку, провел ладонью по мокрым волосам и глянул на Али, которая подтягивала сползшие гетры.

— Только не выходи туда, чтобы первым же касанием вернуть мяч назад, — предупредил он ее. — Раз получила у линии, то заставь их за тобой побегать как следует.

— Я постараюсь исправить последствия твоего великого первого тайма с нулями на табло, — показала зубы Али, наконец покончив с гетрами.

— Именно поэтому я и остаюсь спокоен! — фыркнул Суарес. — Кто-то же должен спасти команду.

Он хлопнул ее по плечу и ушел переодеваться, оставив последнее слово за собой. Остальное Али уже знала и без него. Справа, широко. Не ползти к мячу только потому, что терпеть не можешь оставаться без него. Дождаться и увидеть пространство.

Возле самой бровки рядом с ней неожиданно оказался Месси — настолько близко, что она сначала заметила его плечо, влажную ткань сине-гранатовой футболки, а уже потом осознала, что он стоит буквально в нескольких шагах. До начала второго тайма оставались считанные секунды, вокруг суетились люди, арбитры занимали позиции, игроки Баварии перебрасывались последними словами друг с другом, Камп Ноу набирал воздуха в легкие, готовясь к следующему рывку — в этом безумном шуме ничего не располагало к разговору, да и никакого разговора быть не могло...

Лионель не повернул головы, когда негромко, почти буднично произнес, словно продолжая тактический разбор Лучо:

— Не проси в ноги. Беги. Я найду.

Прозвучало как самая очевидная вещь на свете. Но Али забыла и про свисток, и про правый фланг и вообще зачем она вышла на поле.

Блядь. Он ведь даже не понял, что сказал.

Два совершенно футбольных слова попали туда, куда не должны были, и сразу начали обрастать ненужными смыслами — Али слишком хорошо знала, что он имеет в виду: не тормози атаку, не подходи за передачей, начинай движение, даже если кажется, что он занят другим эпизодом и вообще тебя не видит. Он увидит. Прочитает пространство, заметит рывок и своим инопланетным футбольным чутьем отправит мяч туда, где Али окажется через секунду.

Простая инструкция от человека, с которым они понимают друг друга на поле.

За пределами поля он уже несколько дней делал все возможное, чтобы не находить ее вообще. Здесь Али почему-то ни секунды не сомневалась, что он увидит ее рывок.

Я найду.

Особенно смешно.

За пределами футбола Лионель прикладывал какие-то невероятные усилия, чтобы не находить ее вообще. Проходил мимо на тренировках, менял направление, едва между ними сокращалось расстояние, превращал любое случайное столкновение в пустое пространство, которое нужно миновать. Он умел не видеть ее с уничтожающим совершенством.

А здесь вдруг обещал найти. И Али ни секунды не сомневалась, что он найдет.

Именно это и было больно до рези в глазах: не надежда, не случайно придуманное двойное значение и не даже звук его голоса после нескольких дней ледяного молчания, а абсолютная уверенность в его словах. Можно не оглядываться, не просить жестом — он увидит. Ищи пространство и беги. На поле Али доверяла ему то, чего никогда бы не доверила за пределами: собственное отсутствие в его поле зрения.

Потому что здесь это ничего не значило, Лионелю не требовалось смотреть на нее, чтобы знать, где она находится.

Под ребрами что-то неприятно скукожилось, и Али почти разозлилась — на себя, на него, на эту гребаную игру, которая снова и снова позволяла им то, что за пределами газона позволить было нельзя. Захотелось огрызнуться, бросить в ответ какую-то колкость, но для этого пришлось бы превратить футбольную фразу в разговор, а разговаривать они не собирались.

Поэтому она лишь заторможено кивнула. Но Лионель уже смотрел на поле и не слышал.

Через несколько секунд свисток отправит их в разные зоны одной атаки, и все станет значительно проще — у Али будет линия, защитник перед ней, пространство за его спиной. У Лео — мяч, центр и несколько вариантов продолжения. Никаких неправильных решений и дней, прожитых так, будто друг друга не существует.

Лишь футбол.

Али переступила белую линию и побежала на правый фланг, отчаянно стараясь не позволить мозгу снова ухватиться за эти два слова и потащить их туда, где им совершенно нечего было делать. Лучо два дня подряд объяснял ей то же самое — он говорил о тактике, а Лео просто сказал: «я найду».

Первую передачу Али получила сразу — Иван перевел мяч направо, она приняла его у боковой, позволила Бернату приблизиться и по привычке слишком рано показала движение внутрь — едва заметно развернула корпус, чуть сильнее загрузила левую ногу и тем самым выдала намерение еще до того, как сама окончательно решила, куда пойдет. Бернат знал ее не так хорошо, как Жером или Филипп, но футболисту его уровня этого оказалось достаточно: он сместился на полшага, не бросаясь вперед и не открывая спину, зато перекрыв именно тот коридор, куда Али собиралась нырнуть. Пришлось вернуть мяч назад.

Будь это тренировка, Лучо тут же остановил бы упражнение, недовольно поинтересовался, какого черта она выдала защитнику подробную инструкцию к собственному финту, а потом еще и удивилась, что ее прочитали, но здесь никакого свистка не было. Мяч ушел дальше, игра продолжалась, а оказавшийся рядом Филипп пересекся с Али взглядом. Ничего особенного в нем не было, спокойный Лам, тот самый, каким Али его помнила с сотен тренировок, однако почти услышала знакомое замечание. Слишком рано.

Разумеется. Они же знали. Не только ее красивые голы и финты, попадающие в нарезки. Они помнили, как Али рывком переносит вес, куда в сомнении чаще убирает мяч. Когда-то все это было их преимуществом, дающим возможность заранее понять, чего она хочет. Сегодня этим знаниями пользовались против нее. И почему-то от этого становилось странно легче внутри.

В следующей атаке Али заставила себя остаться возле линии значительно дольше, хотя каждая мышца требовала рвануть ближе к центру, где уже ходил мяч. Бернат несколько раз убедился, что она никуда не делась, а затем все же потянулся внутрь, потому что передачу между линиями получил Лео и оставлять его там без дополнительного внимания было куда опаснее, чем терпеть Али у самой бровки.

Она дождалась всего одного единственного шага. А затем сорвалась.

Мяч уже шел Бернату за спину, когда тот понял, что только что произошло, и лег Али в ноги настолько точно, будто передачу отрабатывали не два дня перед матчем, а несколько лет. Ни паузы, ни необходимости показать рукой, ни взгляда перед рывком — Лионель действительно увидел раньше, чем защитник повернул голову.

Я найду.

Али догнала мяч и сразу прострелила вдоль штрафной, однако Жером успел опередить Неймара и выбил передачу, не позволив бразильцу добраться до ближней штанги. Через несколько секунд Боатенг встретил ее уже возле боковой, и на этот раз между ними не осталось мяча, способного смягчить столкновение: плечо в плечо, короткий толчок корпусом, знакомая тяжесть человека, который прекрасно знает, сколько силы нужно вложить, чтобы вытеснить Али с траектории, но не заработать нарушение.

Жером не придержал ее, не попытался в последний момент убрать плечо, будто вспомнил, как помогал ей подняться после падений. Только доиграл эпизод — как защитник Баварии против опасного футболиста Барселоны. Али смогла удержаться на ногах, вырулила обратно на поле и вдруг поняла, что улыбается. Совсем слегка, наверное, не к месту, однако появившееся облегчение не исчезло. Вот оно, никаких специальных правил для бывшей партнерши, никакой осторожности. Если она полезет напролом — Жером встретит ее. Ошибется — отнимут мяч. Оставит пространство — туда забежит Томас, даже не задумавшись, кого именно вынудит потом нестись назад.

Будто подтверждая мысль, Лам действительно увел у Али мяч после слишком длинного приема — дождался, когда мяч уйдет чуть дальше необходимого, мгновенно поставил корпус и следующим касанием начал контратаку. Али выругалась и бросилась следом, почти сразу догадавшись, куда он планирует продолжить, успела вклиниться в передачу и тут же встретилась там с Робертом.

Столкновение получилось неловким — Левандовски рефлекторно дернул головой, словно сквозь адреналин организм все еще помнил о пострадавшем лице, однако спустя секунды уперся в Али, пытаясь оттеснить ее от мяча. Она почувствовала его каменное плечо, совсем близко увидела маску, но успела отдать пас Серхио прежде, чем Роберт окончательно забрал у нее пространство.

Еще вчера мысль о том, что им придется так близко встретиться на поле, сворачивалась в животе тугим узлом, а сегодня Али побежала вперед вместе с атакой.

Постепенно знакомые лица перестали заслонять поле, хотя узнавать их Али, конечно, продолжала. Воспоминания наконец заняли правильное место где-то глубже, под футболом, не исчезая, но и не мешая видеть очевидное — ее бывшая команда осталась такой же. И чем дольше шел второй тайм, тем естественнее становилась для Али эта почти примитивная логика.

Однако счет упрямо оставался нулевым. Камп Ноу с каждой минутой гудел все тревожнее и требовательнее, словно восемьдесят с лишним тысяч человек постепенно натягивали одну огромную струну и теперь ждали, когда она наконец лопнет. Барселона все сильнее давила, Бавария отбивалась, пыталась отвечать своими короткими выпадами и при каждом отборе напоминала, что одного плохо рассчитанного движения хватит, чтобы весь вечер внезапно перевернулся.

Али продолжала держаться справа и впервые за долгое время не злилась на мяч за то, что тот приходит недостаточно часто. Теперь она замечала другое — сколько раз Бернат вынужден проверять ее положение, как далеко уходил вслед за ней от центра, как нервно начинал метаться между желанием помочь партнерам рядом с Лео и необходимостью не оставлять Али свободной у себя за спиной. Иногда она напрасно делала рывок, заранее зная, что передачи не получит, но все равно бежала, потому что за ней двигался человек в красной форме и вместе с ним на несколько метров растягивалась вся линия.

В протокол такие вещи не попадали, но Лучо их видел. И Лео — тоже.

Когда до конца оставалось меньше пятнадцати минут, Бавария в очередной раз попыталась выйти из обороны через левый край.

И все произошло именно там, где Али последние полчаса методично заставляла защитника разрываться между ней и центром. Бернат снова оказался шире, чем требовалось, Дани выгрыз мяч и почти сразу отправил его Лионелю, стоявшему перед штрафной. А дальше стадион словно на мгновение погрузился в вязкую липкую тишину, существующую только внутри человека, хотя вокруг на самом деле ревели десятки тысяч голосов.

Лео принял передачу, сдвинул мяч и пробил. Ни длинного замаха, ни отчаянного усилия — всего одно короткое движение левой ногой, после которого мяч прошел между игроками Баварии и юркнул в нижний угол раньше, чем Ману успел сложиться.

А потом звук вернулся разом.

Камп Ноу взорвался так, будто все напряжение предыдущих семидесяти с лишним минут наконец прорвало плотину, и Али уже неслась к Лионелю вместе со всеми, не успев подумать ни о Нойере, вытаскивавшем мяч из собственных ворот, ни о Филиппе, резко остановившемся возле штрафной, ни о людях в красной форме, за которых когда-то переживала совершенно иначе.

Трибуны запели свою любимую песню: «Месси, Месси». Его имя летело куда-то в небо, отчего казалось, словно болельщики читают молитву.

Али одними губами повторила: «Месси» и вдруг осознала — она радуется.

По-настоящему, без предварительного разрешения самой себе и без осторожного внутреннего вопроса, имеет ли на это право. Тело снова оказалось быстрее совести: Али врезалась в общую толпу, очутилась сбоку от Лео, вместе с остальными толкнула его куда-то вперед и на безумно короткое мгновение прижала ладонь к его спине, прежде чем команда начала выбираться из объятий и возвращаться к центру.

Только тогда она посмотрела на Мануэля. Он раздраженно достал мяч из сетки, что-то бросил ближайшему защитнику и с привычной злостью махнул рукой, требуя быстрее занимать позиции.

В груди все-таки болезненно кольнуло. Конечно, кольнуло. Перед ней был не безымянный вратарь Баварии, а человек, которого Али хорошо знала и которому сейчас было отвратительно плохо из-за гола ее команды. Но Нойер не искал ее взглядом, не требовал сочувствия и не выглядел разбитым предательством. Он пропустил мяч в полуфинале Лиги чемпионов и уже готовился не пропустить следующий.

Али тоже пришлось готовиться. Матч возобновился, а спустя всего несколько минут Бавария получила еще один удар, от которого уже не успела оправиться.

На этот раз атака развивалась чуть иначе. Али снова держалась широко, не позволяя Бернату окончательно бросить свой край ради помощи в центре, и видела, как оборона гостей постепенно сжимается вокруг Лионеля, но каждый человек, уходивший к нему, оставлял за собой хотя бы крошечный кусок свободного пространства. Ракитич отдал передачу вперед, Лео принял, и Жером вышел ему навстречу так решительно, как делал сотни раз против лучших нападающих мира.

Али слишком хорошо знала игру Боа, поэтому заметила момент ошибки одновременно с тем, как тот ее совершил — перенос веса, лишь доля секунды, когда тело уже приготовилось встречать движение в одну сторону...

Но Лео ушел в противоположную. Жером потерял равновесие и рухнул на газон, как подстреленный, а Лионель уже оказался перед выскочившим из ворот Нойером.

Произошедшее дальше выглядело издевательски легко: короткий взгляд, мягкий удар, и мяч плавно перелетел через Мануэля, прежде чем опуститься в сетку.

На секунду Али застыла. Не из-за гола — гол был прекрасен настолько, что даже Бавария позже наверняка будет вынуждена это признать, — а из-за Жерома, все еще сидевшего на траве и смотревшего туда, где только что находился Лео. Али знала — Боа будет прокручивать эпизод раз за разом, искать тот единственный момент, когда следовало поставить ногу иначе, не переносить вес, не поверить в первое движение.

Раньше Али обязательно захотелось бы подойти, но сегодня от этого желания не осталось ничего, но не потому, что Жером внезапно стал ей безразличен. Наоборот — он был слишком хорошим защитником, чтобы жалеть его за футбольную ошибку.

Последние минуты потянулись особенно тяжело, потому что Бавария, получив в свои ворота два мяча за три минуты, перестала иметь роскошь просто дожить до конца матча. Они пытались отыграть хотя бы один, а Барселона, чувствуя их открытость, жаждала добить. Али все чаще приходилось преодолевать правый фланг в обе стороны, помогая Алвесу внизу, и постоянно снова бросаться вперед. Ноги начинали наливаться тяжестью, рот пересох, дыхание сбивалось, но Камп Ноу гнал свою команду дальше, как будто никто из них не имел права устать.

В компенсированное время Бавария снова мяч потеряла. Лео подхватил его ближе к центру, и Али по одному его движению прочитала, что атака не закончится попыткой удержать мяч. Она побежала вправо, увлекая защиту за собой и открывая поле шире, хотя сразу поняла, что передачу получит не она.

Слева Неймар уже ушел в свободное пространство. Лионель сразу это увидел.

Разумеется.

Прождав ровно столько, сколько требовалось, он покатил мяч между защитой на ход Неймару. Тот убежал один на один, а Али продолжала бессмысленно бежать следом по инерции, одновременно наблюдая, как бразилец приближается к вышедшему из ворот Ману.

На табло вспыхнуло три-ноль.

Звук стадиона перестал быть лишь звуком, превратился в ощущаемое физическое давление — бил в грудь, заставлял ноги вибрировать, несся по венам вместе с адреналином. Али согнулась, уперев ладони в колени, кашляя от притока воздуха и пытаясь заставить легкие вспомнить, как правильно работать, пока Барселона гурьбой неслась к Неймару.

Три-ноль. Еще совсем недавно Бавария держала их до того крепко, что первый гол казался невозможным, а теперь между ними находились три мяча, забитые за фантастически короткий отрезок времени.

На противоположной стороне поля Филипп собирал партнеров, Томас стоял, уперев руки в бока, Жером выглядел так, будто мысленно находится в эпизоде со вторым голом, Мануэль сердито выговаривал что-то защитникам, а Роберт в черной маске тяжелой поступью возвращался к центру.

Вот она — та самая картина, которой Али боялась с момента жеребьевки и которую видела в кошмарах. Злость людей, которых она любила. Их разочарование, поражение, к которым она тоже приложила руку. Она смотрела на них и впервые не чувствовала желания немедленно что-нибудь исправить, забрать назад свой рывок, пропущенную Бернатом зону, пространство, которое освободилось для Лео, или радость после всех трех голов. Все уже произошло, и футбол не оставлял возможности прожить этот вечер одновременно в двух футболках.

Когда игра возобновилась, времени почти не осталось. Барселона уже чувствовала победу, Камп Ноу не прекращал петь, а Али продолжала двигаться по флангу скорее на упрямстве, чем на оставшихся силах, пока свисток наконец не прорезал общий шум и не остановил матч.

Неймар налетел сбоку, обхватил ее за плечи и, перекрикивая трибуны, начал доказывать, что третий гол обязан ее рывку едва ли не больше, чем пасу Лионеля, потому что именно она утащила защитника вправо и оставила для Неймара коридор размером с проспект Диагональ. Дани немедленно вмешался и объявил, что главное тактическое решение вечера вообще было принято им еще в раздевалке при выборе музыки, а Пике уже всерьез начал орать о грядущем финале, за что получил от Хавьера такой взгляд, будто до ответного матча его теперь будут хранить в запертом шкафу.

Али смеялась вместе со всеми, чувствуя, как адреналин медленно отпускает тело и оставляет после себя тяжесть в мышцах и странную сосущую пустоту под ребрами.

Когда первые объятия распались и футболисты начали расходиться по полю, Али машинально поискала взглядом Ману и тут же поняла, что совершенно зря — он сам шел к ней.

Нойер уже снял перчатки и держал их в одной руке, его лицо после трех пропущенных мячей выглядело мрачнее обычного, однако, оказавшись рядом, Ману даже не дал Али времени придумать правильное приветствие — обхватил обеими руками и прижал к себе так крепко, словно все три гола каким-то образом сделали необходимость этого объятия только сильнее. История с Золотым мячом и его обидой тоже благополучно была отодвинута на десятый план и в данный момент явно потеряла всяческое значение.

— Ты отвратительно быстро бегала по флангу, — проворчал он ей куда-то в волосы. — Я весь второй тайм надеялся, что у тебя наконец закончатся ноги.

— Ты все равно видел каждый рывок! — рассмеялась Али, уткнувшись лбом ему в плечо.

Ману отпустил ее, но ладонь еще несколько секунд оставалась на плече, и в этом обычном, до боли знакомом жесте оказалось столько прошлого, что у Али внезапно защипало глаза — никакого упрека, даже намека. Ману был зол из-за поражения, Али прекрасно это видела, однако его злость принадлежала тому, чему и должна была — матчу и их ошибкам. Не ей.

— В Мюнхене будет хуже, — злорадно пообещал он, еще раз сжал ее плечо и ушел к тер Штегену, который уже ждал неподалеку, а освободившееся место почти моментально занял Томас.

— Между прочим, — объявил он с таким выражением, будто собирался предъявить официальную жалобу в УЕФА, — я говорил, что знаю все твои финты! Но ты половину сегодня вообще не использовала! Это мошенничество, я подам в суд.

— Я придумала новые специально к вашему приезду, — хитро улыбнулась Али.

— Я к ответке тоже придумаю! — пообещал Мюллер.

Али фыркнула, и Томас наконец улыбнулся по-настоящему — немного грустно, потому что проигрыш не исчез, но настолько привычно, что на секунду все вокруг стало похоже не на Камп Ноу после полуфинала Лиги чемпионов, а на обычный послематчевый вечер в Мюнхене.

Роберт все это время стоял чуть в стороне. Он выглядел хуже остальных — не только из-за поражения. Маска блестела от пота, кожа возле ремешков покраснела от раздражения, а движения после девяноста выматывающих донельзя минут стали тяжелее, чем на разминке. Али подошла сама и только в последний момент поняла, что понятия не имеет, как обнимать человека со сломанными костями лица.

Левандовски заметил ее нерешительность, но ничего не сказал, только немного отвел руку в сторону, предлагая безопасный вариант, и Али осторожно прижалась к его плечу, стараясь не задеть маску.

— Жив? — спросила она, отстраняясь.

— Пока, — глухо ответил Роберт. Говорить ему все еще было тяжело, и даже короткое слово звучало так, будто челюсть протестовала против каждого движения.

Али оглядела черный пластик.

— Когда ты сказал, что можешь сломаться, не обязательно было воспринимать собственные слова как руководство к действию.

Роберт попытался усмехнуться, но почти сразу поморщился.

— Зато ты не сломалась.

Она хотела ответить привычной шуткой и уже открыла рот, однако почему-то не смогла. Потому что он был прав. Не в том красивом, героическом смысле, где человек преодолевает внутренний конфликт и выходит из него сильным и каким-то просветленным. Али ничего подобного не чувствовала. Она все еще любила этих людей, ей было больно видеть их проигравшими, а через неделю в Мюнхене все наверняка начнется заново.

Но сегодня она вышла. И сыграла.

— Вы не дали времени, — наконец произнесла Али. Роберт коротко кивнул. Наверное, именно так все и должно было быть.

Последним к ней добрался Гвардиола. Пока он шел по полю, его постоянно останавливали футболисты Барселоны, люди из штаба и журналисты, которым само возвращение Пепа на Камп Ноу давало материала едва ли не больше, чем прошедший матч. Али успела лишь задуматься, следует ли протянуть руку, прежде чем Пеп сам избавил ее от выбора и крепко обнял.

— Молодец, девочка. Ты отлично сыграла. Особенно неприятно было смотреть, как ты используешь все то, что умеешь, против нас. — Пеп криво улыбнулся и сжал ее плечо, уже собираясь уйти, но на секунду задержался, посмотрев так внимательно, что Али снова почувствовала себя игроком Баварии. Потом он быстро ушел к ждущему его Хави, и она осталась одна посреди поля, которое медленно начинало пустеть.

Никаких громких признаний, торжественных примирений и обещаний навечно остаться семьей. Их не потребовалось.

Они провели девяносто минут, пытаясь победить друг друга, сталкивались, отбирали мячи, использовали слабости, которые знали благодаря годам общей жизни, а после финального свистка снова стали людьми, для которых все это прошлое никуда не делось. Кажется, именно это Али так долго пыталась понять. Ничего не требовалось сохранять искусственно, потому что настоящее не исчезало от одного честно сыгранного матча.

Она посмотрела в сторону Барселоны. Ее партнеры тоже постепенно расходились, однако возле центра все еще задержалось несколько человек. Лионель стоял рядом с Пепом и Хави, слушал бывшего тренера, немного опустив голову, а потом вдруг коротко улыбнулся чему-то сказанному — той еле заметной улыбкой, которую Али слишком хорошо научилась различать среди десятков других выражений его лица.

Сегодня он забил дважды. И выполнил то единственное, что сказал ей перед вторым таймом: «Беги. Я найду».

Она бежала, он находил — потому что на поле все подчинялось понятным правилам. После финального свистка Бавария снова могла стать людьми, которых Али любила, несмотря на чужую форму.

Лионель вскоре ушел к тоннелю, и Али подумала, что футбол все-таки удивительно милосердная игра: он всегда точно обозначает, где заканчивается чужая сторона.

За белой линией такой разметки не существует.