Сквозь боль к жизни

Май летела по ночным улицам, не чувствуя под собой дороги. Сердце безумно колотилось в груди, выстукивая тревожный, болезненный ритм. Еще издали, заворачивая за угол, она увидела то, чего боялась больше всего на свете, - яркое, агрессивное мигание сине-красных полицейских маячков и кареты скорой помощи.
Вокруг мастерской уже успела собраться небольшая толпа зевак. Улица была перекрыта лентой.
- Пропустите! Пожалуйста, пропустите меня! Я медик! - Май отчаянно протискивалась сквозь плечи людей, почти ничего не видя перед собой от слёз, застилавших глаза.
Наконец она прорвалась за кордон и сразу увидела знакомые, родные лица. Но от их вида внутри всё замерло. Такеоми стоял, бессильно опустив голову, пряча лицо в ладонях. Бенкей молча, тяжело дыша, смотрел в землю, а его кулаки были сжаты до белых косточек. Рядом с ними находился Вакаса. Его обычно беззаботное лицо сейчас казалось высеченным из камня, а руки... руки по локти были в чужой, густой крови. Он смотрел в одну точку, будто совершенно перестал замечать мир вокруг.
- Вакаса... - едва слышно прошептала Май, подступая ближе.
Он медленно, с тяжестью поднял на нее глаза. И в этот момент Май впервые в жизни увидела, как этот ярый, несокрушимый боец, который всегда лишь лениво улыбался в лицо любой опасности, не мог сдержать горячих слёз. Они катились по его щекам, оставляя чистые дорожки на грязном от мазута лице.
- Мы... мы не успели, Май... - хрипко, едва слышно произнес он, и его голос сломался.
Май почувствовала, как земля под ее ногами в одно мгновение просто исчезла, проваливая ее в глухую, ледяную бездну.
- Где он?.. Где Шин?!
Никто из парней не ответил. Они просто отвели взгляды. Тогда она сама, словно в тумане, сделала несколько неуверенных шагов вперед, заходя вглубь мастерской. У входа, прямо на холодном цементном полу, медики уже заканчивали свою работу. Они медленно накрывали неподвижное тело белой простыней.
- Нет... Нет, нет, нет! Не смейте! - закричала Май, теряя всякий контроль над собой.
Она подбежала и упала на колени рядом с телом. Дрожащими, ледяными руками она оттолкнула руку санитара и отдернула край ткани.
Шиничиро. Это был он. Его глаза были закрыты, а лицо казалось странно спокойным, разглаженным. Словно он не умер секунду назад от страшного удара, а просто лег немного отдохнуть после тяжелого рабочего дня и заснул.
- Шин... - ее голос сорвался на хриплый, приглушенный шепот. - Нет... Пожалуйста, Шин, проснись. Это не смешно. Слышишь меня?!
Она лихорадочно схватила его большую, обычно такую теплую ладонь, которая сейчас стремительно теряла жизненное тегло и становилась шершавой, будто чужой.
- Ты же обещал... - Слёзы одна за другой горячими каплями падали на его неподвижную руку. - Ты обещал мне, что будешь всегда возвращаться... Шин, умоляю тебя, дыши! Я же врач, я могу помочь, только дыши!..
Но вокруг царила лишь полная, мертвая, невыносимая тишина. Ни единого вздоха в ответ.
В нескольких метрах от нее, возле полицейского автомобиля, в свете прожекторов стояли двое подростков в железных наручниках. Баджи стоял молча, зажмурив глаза и вовсе не поднимая головы, а его плечи мелко дрожали. Кадзутора был бледлен как смерть. Его руки ходили ходуном, а расширенные зрачки смотрели в одну точку перед собой. Он потерял связь с реальностью и непрерывно, словно в бреду, повторял под нос одну и ту же фразу:
- Я... я не хотел... Я же не знал, что это его магазин... Это ошибка... Это какая-то ошибка...
Рядом седой полицейский капитан тихо, с угнетенным видом объяснял ситуацию Такеоми:
- По предварительным данным расследования, двое несовершеннотворных проникли в помещение мастерской с целью похищения дорогого мотоцикла. Как выяснилось, они хотели сделать подарок своему другу - Майки - на день рождения. Владелец, Сано Шиничиро, неожиданно застал их внутри. Во время паники один из подростков, Ханемия Кадзутора, схватил тяжелые болторезы и нанес удар по голове потерпевшего. Удар оказался смертельным. Смерть наступила мгновенно.
Вдруг Кадзутора, услышав имя своего друга, резко, дико засмеялся. Этот смех звучал посреди ночной трагедии настолько неестественно и жутко, что даже у опытных оперативников по коже побежали мурашки.
- Нет... Нет! Это всё из-за Майки! - закричал он, закинув голову назад.
Полицейские строго переглянулись, пытаясь удержать его за плечи.
- Если бы Майки не захотел этот проклятый мотоцикл... Его бы здесь не было! - Кадзутора начал яростно вырываться из наручников, а на его губах выступила пена. - Это Майки во всем виноват! Это всё из-за него! Я убью Майки! Слышите?! Я лично его убью!
Баджи от этих слов резко поднял голову, и в его глазах вспыхнул чистый ужас:
- Кадзутора! Замолчи! Что ты несешь, идиот?! Замолчи!
Но тот уже никого не слышал, окончательно погружаясь в свой собственный безумный мир. Полицейские силой прижали парня к капоту и потащили к машине. Даже когда тяжелые железные двери автозака с грохотом захлопнулись, его истерические крики еще долго отдавались эхом по ночной улице: «Это всё из-за Майки! Я убью его!..»
Вакаса, слыша это, с такой силой сжал кулаки, что кожа на пальцах треснула, и снова выступила кровь. Его глаза налились яростной, звериной злобой:
- Этот ублюдок... Он только что убил Шина... Я лично его на куски порву...
Бенкей, заметив этот опасный порыв, тут же тяжело схватил друга за плечо, удерживая на месте:
- Вакаса! Опомнись! Полиция рядом!
- Отпусти меня, Бенкей! Отпусти, сука! - Вакаса попытался вырваться, но силы оставляли и его.
- Уже поздно... - тихо, с невыразимой болью произнес гигант, и из его глаз тоже покатились слёзы. - Шина этим уже не вернуть. Всё кончено.
Такеоми все это время просто молчал, глядя на окровавленный пол мастерской. Впервые за много лет никто из основателей некогда великой банды не знал, что делать дальше и что сказать друг другу.
А Май всё еще сидела на коленях возле неподвижного тела Шиничиро, полностью отгородившись от внешнего галаса. Прямо у ее ног, в грязи, лежала та самая маленькая бархатная коробочка, которую она принесла несколько дней назад. Ее подарок.
Она подняла ее дрожащими от холода руками и открыла крышку. Внутри лежал серебряный брелок в форме крыла, но он уже был вынут из защитной пленки. А под ним лежала небольшая, наспех вырванная из блокнота записка, написанная знакомым, чуть размазанным почерком Шиничиро:
> «Не дождался дня рождения Майки и открыл твой подарок раньше. Извини, малышка, не утерпел. Спасибо тебе, Май. Это лучший и самый важный подарок, который я когда-либо получал в своей жизни. Обещаю, я всегда буду слушать свое сердце».
>
Май крепко, до боли в суставах прижала этот кусочек серебра и бумаги к своей груди. И в этот момент из ее горла вырвался страшный, дикий крик невыразимой боли, который заставил вздрогнуть даже суровых криминалистов рядом. Это был крик человека, у которого живьем вырвали душу.
Вакаса медленно подошел к ней сзади. Он не стал говорить никаких банальных, пустых слов утешения - они были не нужны. Он просто тяжело опустился рядом с ней на колени и, не скрывая собственных слёз, бережно, но крепко положил свою большую ладонь ей на плечо, пытаясь поделиться остатками собственного тепла.
Май, вся дрожа от шока, схватила пальцами за рукав его куртки, ища хоть какую-то опору в этом рушащемся мире. Они оба молча смотрели на лицо Шиничиро, до конца не веря, что человека, который был для них всем - их солнцем, их защитой и единственной опорой - больше нет среди живых.
Позже суд официально признал, что Ханемия Кадзутора нанес смертельный удар, совершенно не осознавая, что перед ним был старший брат его лучшего друга. Из-за несовершеннолетнего возраста и явных признаков психического расстройства его отправили отбывать длительный срок в исправительную колонию для несовершеннолетних. Баджи Кейске после тщательного расследования и подтверждения алиби отпустили под надзор матери.
Но ни один закон в мире и ни один судебный приговор не мог вернуть человека, который был сердцем и душой Первого поколения «Черных Драконов». Той проклятой августовской ночью умер не просто Сано Шиничиро. Вместе с ним навсегда умерла большая часть каждого человека, кто его искренне любил. А для Май мир, который она так долго и трудно строила по кирпичику, рассыпался на тысячи острых осколков, которые теперь глубоко впивались в самое сердце.