мой ненавистный босс.

Утро наступило такое же серое, как и мысли Роджера. Он лежал на самом краю кровати, съежившись, и смотрел на полосу света, пробивающуюся сквозь тяжелые шторы. За спиной было тихо: Оай не ворочался, не дышал демонстративно. Когда Роджер наконец решился обернуться, то увидел, что Оай уже сидит на кровати, поджав одну ногу и опершись локтем на колено, и рассматривает его. В полумраке комнаты его черный глаз с оранжевым зрачком горел, как угли в холодном очаге.

— Доброе утро, — сказал Оай без тени насмешки. — Ты не сомкнул глаз.

— Разве вы не знаете, что это ваш подарок? — Роджер сел, натянув одеяло до груди. Его голос был хриплым от бессонницы.

— Я знаю. — Оай вдруг протянул руку и коснулся его щеки. Роджер дернулся, но не успел отстраниться: длинные прохладные пальцы прошлись по скуле, почти ласково. — Ты бледен. Сегодня останешься в доме, поговорим с управляющим о делах. Потом, если захочешь, проведу тебя по саду.

— А если я не захочу?

— Значит, останешься в комнате. Но тебе нужно дышать, — Оай убрал руку и встал. — Я не хочу, чтобы ты завял, как цветок в темнице.

— Спасибо за заботу, — процедил Роджер, вылезая из кровати. Он чувствовал себя неуклюжим в одной рубашке под взглядом призрака, но гордость не позволяла закутаться в одеяло.

Слуги уже принесли свежую воду для умывания и одежду: простую, но добротную — темно-красный сюртук, белую рубашку, кожаные штаны. Роджер оделся быстро, чувствуя, что Оай наблюдает за ним из кресла у окна, как сокольничий за пойманной птицей.

— Вы так и будете смотреть? — не выдержал Роджер.

— Непременно. — Оай не отвел взгляда. — Ты красив. Жаль, что сам этого не признаешь.

Роджер поперхнулся воздухом, но промолчал. Он не собирался подыгрывать этому спектаклю.

Завтрак подали в малой столовой, залитой утренним светом из высоких окон. Оай сидел напротив, пил терпкий отвар и читал какие-то бумаги, иногда поднимая взгляд на Роджера. Тот мужественно делал вид, что увлечен едой, но каждый раз, когда их взгляды сталкивались, ему казалось, что в груди что-то сжимается. Не от страха. От чего-то более опасного.

— Так, — наконец Оай отложил листы. — Управляющий ждет нас через час. Я хочу, чтобы ты присутствовал на разговоре о налоговых сборах с южных деревень. Посмотришь, как ведутся дела в моих владениях. И, — он усмехнулся одними уголками губ, — постарайся не выглядеть заложником. Управляющий любит сплетни, и мне не нужно, чтобы по округе пошли слухи.

— Значит, слухи о том, что вы держите супруга насильно, вас беспокоят? — Роджер поднял бровь.

— Беспокоит непрофессионализм. Если уж похищать — то с достоинством. — Оай поднялся, и Роджеру пришлось смотреть снизу вверх, запрокинув голову: Оай был выше почти на голову, и это давило.

Разговор с управляющим оказался скучным и деловым. Роджер сидел рядом с Оаем за длинным дубовым столом, слушал, как обсуждают урожай, недоимки и дороги. Пару раз он задал вопрос, который показался ему уместным — о том, как перераспределить барщину, чтобы не разорить крестьян. Управляющий удивленно глянул на него, но Оай коротко кивнул: «Супруг прав». Роджер поймал себя на том, что внутри него шевельнулось что-то вроде гордости. И тут же одернул себя.

После обеда Оай, как и обещал, повел его в сад. Осенний сад был по-своему красив: красные и золотые листья, извилистые дорожки, старый фонтан с мхом на бортике. Они шли рядом, но не соприкасаясь. Роджер старался держать дистанцию, но Оай то и дело подходил ближе, оправдывая это тем, что нужно уступить дорогу садовнику или показать редкое растение.

— Вы делаете это нарочно, — сказал Роджер, когда Оай в очередной раз оказался вплотную.

— Делаю что?

— Стоите слишком близко.

— Мне нравится стоять к тебе близко. — Оай остановился, глядя на него сверху вниз. — Я не считаю это преступлением. И ты со временем привыкнешь.

— Не привыкну.

— Привыкнешь. — Оай наклонился совсем близко, почти коснувшись губами его виска. — Ты уже не вздрагиваешь, когда я дотрагиваюсь. Это первый шаг.

Роджер отшатнулся, но не слишком резко. Внутри боролись два чувства: раздражение и странное притяжение. Он запрещал себе даже думать в эту сторону, но демон был воплощением всего, что он раньше презирал — жестокость, власть, игра. И при этом в редкие минуты, когда Оай позволял себе быть искренним, Роджер видел в нем нечто иное. Может быть, одиночество.

К вечеру они вернулись в дом. Роджер снова оказался перед тяжелой дверью спальни Оая. Он остановился.

— Я не хочу спать с вами, — сказал он, глядя в пол.

— Я знаю. — Оай подошел, взял его за подбородок и поднял лицо к себе. — Но пока выбор такой: рядом со мной или в подвале, где сыро и бегают крысы. Что предпочитаешь?

— Вы не посмеете.

— Посмею. — Голос Оая был тих, но резал, как нож. — Я уже говорил: я честное чудовище. Я не притворяюсь добрым. Но я также не из тех, кто мучает ради удовольствия — какой в этом смысл, если в итоге сломаешь тебя? Нет, я хочу, чтобы ты стоял рядом со мной добровольно. Это моя игра. Условия простые: пока ты не доверяешь мне, я не доверяю тебе. Твой страх запирает тебя не в подвале, а в этих покоях. Страх — ошейник, который ты надел сам.

Роджер растерянно молчал. Он ожидал злую шутку, издевку, а получил почти признание. И от этого стало еще тяжелее.

— И что дальше? — спросил он после долгой тишины. — Вы собираетесь держать меня в клетке до конца жизни?

— Нет, — ответил Оай. — Я собираюсь сделать так, чтобы ты остался со мной по своей воле. Но это будет не скоро. А пока... — он указал на кровать. — Ложись. Ты устал.

Роджер вздохнул и вошел в спальню. Он снял сюртук, оставшись в рубашке, и лег на свой край. Оай погасил свечи, оставив только тусклый ночник у двери. Комната наполнилась тенями.

Через минуту Оай лег рядом. Расстояние между ними снова было в пару локтей.

— Ты боишься, что я убью тебя во сне? — спросил Оай в темноте.

— Нет. — Роджер удивился собственному ответу. — Вы не станете.

— Почему?

— Потому что тогда игра закончится, а вы не хотите проигрывать.

Оай коротко рассмеялся — удивленно и даже почти тепло.

— Ты начинаешь меня понимать. Спи.

Роджер смотрел в потолок, вслушиваясь в дыхание призрака. Он все еще ненавидел его. Но в этой ненависти появилась трещина, через которую пробивался слабый свет. И это пугало Роджера сильнее, чем цепи.

Автор: — Мне помогли написать. Поэтому я возможно поменяю.