Вкус терпкой вишни

​Вечер лагерного дня опускался на сосны мягким золотистым туманом. Суматоха с радиоузлом, мои подзатыльники и утренние разборки с Дэном казались уже далёким прошлым. Мы с Владом сидели на большом бревне у самого берега озера, где потрескивал небольшой костер, отбрасывая длинные танцующие тени на воду.

​Влад приобнимал меня за плечи, а я рассеянно крутила на пальце шнурок от того самого стеклянного красного сердца, которое тихо покалывало кожу на груди. Нам было хорошо в тишине, пока...

​Хрусь!

​Где-то за нашими спинами, со стороны центральной дороги, раздался подозрительный треск веток и звук хлопнувшей автомобильной дверцы. На территорию лагеря, презрительно игнорируя все правила и шлагбаум, вырулил старенький зелёный «жигулёнок». Машина с визгом затормозила прямо возле волейбольной площадки, из неё заглушили мотор, и оттуда раздался громкий, возмущённый женский голос:

​- Дэн! А ну вылезай немедленно, козёл армейский! Ты меня у закрытого капота на жаре сколько держать собирался?! Ребёнок уже танцует брейк-данс у меня в животе, а твой сослуживец сказал, что ты ушёл «на минутку» к сестре!

​Я поперхнулась воздухом. Влад резко вскинул голову.

​Из домика вожатых с перекошенным лицом вылетел Дэн. Младший лейтенант Самойлов, гроза гарнизонов и строгий брат, сейчас выглядел так, будто сам готов был провалиться сквозь землю.

​А из машины тем временем аккуратно, с грацией уставшей королевы, выбиралась девушка.

​Шок накрыл меня с головой. На ней было лёгкое цветастое сарафанное платье, по плечам рассыпались роскошные тёмные кудри, а лицо украшала россыпь милых веснушек. Но самое главное... она была на седьмом месяце беременности! Животик округлялся под тканью так отчётливо, что у меня глаза на лоб полезли.

​Жена Дэна. Маря. О существовании которой мне, разумеется, никто даже словом не обмолвился!

​- Маря! Любимая! - залепетал Дэн, подбегая к машине и испуганно пытаясь взять её под локоток.

- Ты какого чёрта сама за руль села на седьмом месяце?! Я же просил подождать меня на КПП в городе!

​- Сам ты козёл, Самойлов! - звонко парировала Мая, скидывая его руку с локтя и воинственно упирая руки в свои округлившиеся бока.

- Я буду сидеть на жаре в душной консервной банке, пока мой благоверный тут в пионербол с малолетками играет и сестре про меня рассказать «забыл»?! Ты мне что обещал перед отъездом? Что мы поедем к морю, а не то что ты растворишься в лагерных кустах!

​- Да я на полдня всего! Какое «забыл»?! Я просто не успел сказать! - оправдывался Дэн, покрываясь испариной быстрее, чем от марш-броска в полном обмундировании.

- Маря, солнышко, осторожнее, не махай руками, тебе нервничать нельзя, врач же сказал!

​- Врач сказал мне не нервничать, но врач не видел, какой ты у меня партизан! - продолжала возмущаться Маря, забавно топая ножкой в сандалии.

- Месяц расписывались втайне - молчала! На службу уходил - молчала! Теперь в лагерь приплёлся к сестре, а жена с животом на седьмом месяце на коленях руль крутит! Ты совсем совесть на построении оставил?!

​Я сидела на бревне с открытым ртом, переводя ошарашенный взгляд с ругающейся парочки на Влада. Влад, молча наблюдавáший за этой семейной идиллией, медленно прикрыл ладонью лицо, а потом тихо, до слёз заржал, затрясясь от смеха.

​- Погодите... - выдавила я, вставая с бревна и делая шаг им навстречу.

- То есть... пока ты тут командовал парадом и воспитывал меня, у меня... у меня племянник скоро родится?! И вы женаты?! Дэн, ты издеваешься?!

​Дэн и Маря синхронно замерли, повернув головы в мою сторону. Младший лейтенант Самойлов тяжело сглотнул, осознавая, что «эпик фейл» века официально состоялся, а его секретная жизнь рухнула прямо посреди пионерского лагеря.

Маря резко развернулась на каблуках в мою сторону, и на её милом лице с веснушками тут же сменилась гневная маска на самую тёплую, искрящуюся улыбку. Она сглотнула возмущение, широко раскинула руки и, тяжело ступая из-за своего внушительного животика, бросилась ко мне прямо через поляну.

​- Линочка! Родная моя! - восторженно выдохнула она, сгребая меня в объятия так крепко, насколько позволяло её интересное положение.

- Боже мой, какая ты уже взрослая! А этот партизан мне ни слова не говорил, что ты такая красавица!

​Я замерла в полном обалдении, прижимаясь к её мягкому платью, и только растерянно хлопала глазами:

​- Маря... погоди... вы что, правда женаты?! И почему мне никто телеграмму не прислал?!

​- Да потому что твой гениальный брат боялся, что ты узнаешь и устроишь ему военный трибунал раньше времени! - не растерялась Маря, с вызовом покосившись на замершего рядом Дэна. Она отстранилась, уперла руки в боки и снова переключилась на мужа, который выглядел сейчас хуже любого провинившегося срочника.

- Ты посмотри на него, Лина! Стоит, как памятник самому себе. Ни «здравствуйте», ни «извините», ни «я дурак, что бросил беременную жену на трассе»!

​- Маря, ну какое «на трассе»?! Я же в часть отлучился по срочному приказу! - отчаянно оправдывался Дэн, пытаясь жестикулировать так мягко, чтобы не спровоцировать очередную бурю.

- И вообще, тебе вредно волноваться, врач черным по белому написал: полный покой и никаких поездок за рулем жигулей по проселочным дорогам!

​- А врачи не говорили, что оставлять жену на седьмом месяце одну дома - это верный способ схлопотать сковородкой по макушке?! - звонко парировала она, забавно надув губки.

- Я вообще-то за тобой ехала, между прочим! Соскучилась! А ты тут с ума сходишь, за сестрой следишь и с какими-то местными вожатыми дуэли устраиваешь!

​Дэн тяжело вздохнул, закатив глаза к небу, и с такой безграничной, нежно-безысходной любовью посмотрел на свою взбалмошную жену, что вся его суровая лейтенантская выправка моментально испарилась.

​- Ладно, всё, сдаюсь, капитан, - примирительно поднял руки вверх Дэн, делая шажок к ней и аккуратно обнимая за талию, притягивая к себе.

- Ты права во всём. Я дурак, партизан и заслужил трибунал. Только давай не на жаре и не посреди лагеря, ладно? У меня тут, между прочим, сестра в шоке, а её молодой человек...

​Дэн внезапно замолчал, скосив взгляд на Влада, который всё это время стоял в стороне и тихо, но надрывно ржал, прикрыв рот рукой.

​- ...а её молодой человек, я смотрю, отлично веселится за наш счёт, - ехидно прищурился Дэн, переключая праведный гнев мужа на старого друга.

- Ну что, Влад, дождался отпуска? Теперь у тебя в лагере не одна головная боль, а целых три. Принимай пополнение в наш семейный дурдом!

Когда этот ураган из эмоций, криков и радости наконец немного утих, а Дэн под бережной опекой всё еще возмущающейся, но уже сменившей гнев на милость Марии отправился устраиваться в гостевом домике для персонала, на лагерь снова опустилась тишина.

​Сумерки укутали сосны густой прохладой, а костер у озера превратился в тлеющие, уютные угорки, бросающие мягкий оранжевый свет на воду.

​Мы с Владом остались одни. Он тихо подошёл сзади, мягко обнял меня за плечи и притянул к себе, укрывая от вечернего ветерка своей теплой олимпийкой. Я устало, но с невероятной лёгкостью на душе прижалась спиной к его груди, чувствуя, как размеренно бьется его сердце.

​- Ну и семейка у тебя, Самойлова, - тихо и с тёплой усмешкой шепнул Влад мне на ухо, зарываясь носом в мои кудрявые волосы.

- То брат с погонами и угрозами, то беременная жена с характером генерала. С вами точно никогда не соскучишься.

​- Сама в шоке... - выдохнула я, слабо улыбаясь и накрывая его ладони своими.

- Племянник... Представляешь? Я стану тётей.

​- Представляю, - Влад развернул меня к себе лицом, заглядывая прямо в глаза. Его взгляд в сумерках казался совсем тёмным, глубоким и невыносимо нежным. Он аккуратно коснулся пальцем того самого красного стеклянного сердца, что висело у меня на груди.

- Главное, чтобы моя любимая художница от этого шока сама не забыла, кто её главный защитник.

​Я тихо засмеялась, обвивая руками его шею:

- Никуда я не денусь, Владик.

​Он наклонился ближе, и его губы накрыли мои в долгом, сладком и абсолютно защищенном от всего остального мира поцелуе. В этот момент шум лагеря, крики, споры Дэна с Марей и все грядущие трудности растворились где-то на краю Вселенной. Были только мы, шуршание сосен над головой и тёплый свет алого стекла, бившегося в унисон с нашими сердцами.