Тёплый прилив

- Чего мне нервничать? - Мэн Нин смотрела на бокал перед собой.

- Если не нервничаешь, почему тогда не смотришь на меня?

Мэн Нин залпом допила вино и, повернувшись к Вэнь Цзэнянь, при этом невольно икнула.

Вэнь Цзэнянь снова усмехнулась.

Мэн Нин заметила одну совсем маленькую деталь: когда Вэнь Цзэнянь надевала ту свою стандартную гостиничную улыбку, её лицо оставалось гладким и ровным, будто шёлковое полотно, на котором она сама расставляла нужные ей эмоции по своему усмотрению. Но когда она улыбалась по-настоящему, между бровей у неё собиралась крошечная складочка, похожая на нераспустившийся бутон цветка.

Точно так же, как много-много лет назад.

Много-много лет назад Мэн Нин сказала ей:

- Когда ты улыбаешься, у тебя между бровей расцветает цветок.

А сейчас, вот так улыбнувшись, Вэнь Цзэнянь очень легко, почти невесомо коснулась её щеки.

Она на мгновение замерла, а когда уже собиралась отстраниться, рука Вэнь Цзэнянь отодвинулась:

- Щека не горячая, значит, не перепила.

Вэнь Цзэнянь сама взяла свой бокал и легонько вскинула подбородок, приглашая её присоединиться.

Мэн Нин тоже подняла бокал вслед за ней.

На самом деле она действительно нервничала - боялась, что Вэнь Цзэнянь начнёт расспрашивать, как именно прошли те прошедшие годы. Возможно, ей стоило найти предлог и уйти, но та улыбка Вэнь Цзэнянь только что вернула её в прошлое, во времена, когда переулки казались бесконечными, где стояли и отдельные дворики, и низкие лачуги, а на облупленных стенах цвели ипомеи.

Это было лучшее время в её жизни.

Вэнь Цзэнянь не подновляла духи, и тот аромат чая с тимьяном немного выветрился, уступив место её собственному, естественному запаху - свежему, будто единственному снежному полю в этом тропическом муссонном краю.

Много-много лет назад Вэнь Цзэнянь пахла точно так же.

Мэн Нин уже сбилась со счёта, сколько бокалов ей налила Вэнь Цзэнянь; она чувствовала, что действительно перебрала - и осмелилась придвинуться к Вэнь Цзэнянь ещё ближе.

- Я не буду задавать тебе никаких вопросов, - Вэнь Цзэнянь снова коснулась её щеки.

Голова у Мэн Нин сильно кружилась, картина перед глазами рассыпалась осколками, как в калейдоскопе. Один осколок - блестящие капроновые чулки Вэнь Цзэнянь. Другой - острый воротник её рубашки. Третий - её ровная, прямая ключица.

Хм, а почему вообще видна ключица Вэнь Цзэнянь?

А, оказывается, длинные белые пальцы Вэнь Цзэнянь расстёгивали аккуратно застёгнутые пуговицы рубашки, воротник мягко приспустился, а сама она сидела теперь более расслабленно: в одной руке бокал, другой локтем облокотилась на спинку дивана - так, что казалось, будто это полуобъятие, обхватывающее Мэн Нин:

- Знаешь, почему?

Она наклонилась к самому уху Мэн Нин:

- Потому что ещё не пробило полночь.

Сегодняшний день ещё не закончился, а значит, это путешествие, подобное сну, ещё не подошло к концу.

Она тонула в густом, обволакивающем аромате, исходящем от полуобъятия Вэнь Цзэнянь, и в этом объятии дни календаря, будто перелистываясь назад, накладывались один на другой; шум волн в ушах постепенно стихал, уступая место глухому бою школьной колокольни, и стая белых голубей с шумом взмывала в воздух, хлопая крыльями.

В классе на закате всегда выключали свет, и там царил именно тот полумрак, какой нужен; последний луч закатного солнца, пробиваясь сквозь приоткрытую дверь, отбрасывал на цементный пол длинную-длинную тень от надписи на доске: «Дежурные: Мэн Нин, Вэнь Минь».

Тогда она вместе с Вэнь Цзэнянь пряталась в классе, тайком выпивая - если точнее, это она сама тайком пила банку пива, а Вэнь Цзэнянь просто смотрела на неё.

Допив, она прятала банку в парту, сминая её со щелчком, а Вэнь Цзэнянь со смехом смотрела на неё, и между её бровей расцветал тот самый бутон.

Сама не зная почему, Мэн Нин вдруг ни с того ни с сего спросила:

- А если я тебя поцелую, ты закричишь?

******

У Мэн Нин мелькнула мысль, что, наверное, у неё вообще нет никакого «гена алкоголя».

Хотя вино и не бросалось ей в лицо - кожа оставалась такой же холодновато-бледной, как и всегда - но, глядя на сидящую перед ней Вэнь Цзэнянь, она думала: как же сильно та изменилась, стала совсем другим человеком.

Взять хотя бы эту невероятно изящную линию шеи. Этот классический, утончённый кончик носа. Эти глаза, на вид вежливые, а на деле скрывающие затаённое высокомерие. Даже когда она чуть склоняла голову, проверяя, не перебрала ли Мэн Нин, на шее у неё проступала тонкая, красивая жилка.

Мэн Нин слышала свой собственный голос будто откуда-то издалека, словно её душа невесомо парила где-то в воздухе, глядя сверху вниз на саму себя, сидящую на диване и произносящую Вэнь Цзэнянь ту же самую фразу, что и много лет назад:

- А если я тебя поцелую, ты закричишь?

******

Когда Мэн Нин резко очнулась, за окном уже вовсю сиял день.

Она мигом села, острая боль пронзила нерв у левого виска - она невольно охнула, и первым делом опустила взгляд, проверяя чётки на запястье.

К счастью, они по-прежнему были на месте, причём намотаны тем самым характерным образом - второй и третий виток наложены друг на друга - это была её собственная привычка, а значит, никто чётки с неё не снимал.

Может, у всех людей, кому алкоголь не бросается в лицо, похмелье бывает тяжелее - по крайней мере, у неё точно. Она смотрела на белоснежное постельное бельё, тумбочку из чёрного дерева, сочетающуюся с плетёным ротангом, и стоящую в широкогорлой охристой вазе полураспустившуюся стрелицию.

Неудивительно, что всем казалось, будто отель C - это не совсем реальность: даже цветы здесь пренебрегали естественным сезонным циклом, застыв ровно в тот самый прекраснейший миг - полураскрывшись, ещё не успев расцвести полностью, - именно в момент пробуждения гостя.

Со стороны кровати было видно, что окно на террасу всё так же распахнуто настежь. Лёгкий ветерок колыхал ту самую мягкую белую занавесь - днём она уже не казалась цвета лунного света, а больше напоминала утренний туман над морем.

Неужели окно было открыто всю ночь? Мэн Нин тут же засомневалась - всё же была зима, и на острове ночью температура заметно понижалась, а одеяло на ней было совсем тонким; но при этом она точно помнила, что не просыпалась от холода.

Значит, кто-то закрывал окно ночью, а кто-то снова открыл его утром.

Она нарочно нагромождала все эти беспорядочные мысли лишь для того, чтобы не признаваться себе в главном факте: она провела ночь в номере Вэнь Цзэнянь.

В комнате сейчас было так тихо, что слышалось собственное дыхание, а затем на резную каменную решётку террасы опустилась морская птица. Эти птицы были довольно хитрыми - в саму комнату не залетали, а просто немного посмотрели на неё в упор, а затем с шумом захлопали крыльями и улетели.

Ароматизатор в комнате был выключен, и в воздухе, помимо утреннего морского запаха, всё ещё будто улавливался едва уловимый, тонкий аромат Вэнь Цзэнянь.

- Гвинет? - осторожно позвала Мэн Нин.

Никто не ответил.

Она откинула тонкое одеяло и взглянула на себя. Вчера был тот редкий случай, когда она была в отеле в повседневной одежде - джинсы всё ещё были на ней в целости, только серая тонкая толстовка была снята, а тонкая мягкая белая футболка была не из лучшей ткани - проспав в ней всю ночь, она словно наэлектризовалась и не слишком красиво облепила тело, обрисовывая контур белья под ней.

Мэн Нин одёрнула её, слезла с кровати; голова закружилась так, что она невольно ухватилась за тумбочку, чуть не опрокинув ту широкогорлую вазу - и в последний момент успела её придержать.

Телефон на тумбочке завибрировал.

Мэн Нин взглянула на имя звонившего и ответила:

- Алло?

- Ты ещё не встала? - раздался голос Ци Сяо.

- Только что встала.

- Раз сегодня без утренней тренировки, ты что, так крепко заснула? - со смехом сказала Ци Сяо. - Ты пропустила завтрак-шведский стол.

- Ничего, я всё равно есть не хотела.

- Раз встала, спускайся вниз, Сун Сяо уезжает домой, пойдём проводим её на причал.

- Хорошо, сейчас спущусь.

Мэн Нин ополоснула лицо холодной водой, снова собрала волосы в пучок, надела ту самую тонкую серую толстовку. Открывая дверь, она на секунду замешкалась - двери отеля C были оснащены системой доводчика, и, чувствуя обратное сопротивление под пальцами, она сначала осторожно высунула голову, проверив коридор.

Ни души.

Только после этого она быстрым шагом, опустив голову, направилась к лифту.

Спустившись вниз, она увидела, что в холле кипит работа с багажными тележками - гости, приехавшие сегодня по программе, покидали остров с самого утра. Мэн Нин окинула взглядом зал, нашла Ци Сяо и Сун Сяо и вместе с ними села в шаттл, направлявшийся к причалу.

В неярком утреннем свете на лице Сун Сяо читалась неприкрытая тоска.

Ци Сяо подшучивала над ней:

- Что, жалко уезжать?

Сун Сяо вдруг с досадой воскликнула:

- Была бы у меня куча денег, я бы каждый день торчала в отеле C и никуда не уезжала.

- Понимаю тебя, - похлопала её по плечу Ци Сяо.

В конце концов, кому охота возвращаться в реальную жизнь - к пробкам на дорогах, к придирчивым клиентам, к солёной жирной еде на доставку, к тому, чтобы из последних сил, вымотавшись, ещё поиграть немного перед сном, ведь стоит только уснуть - и, открыв глаза, снова окажешься лицом к лицу с очередным точно таким же днём.

Однообразие, похожее на какое-то проклятие.

Проводив Сун Сяо, они вдвоём пошли обратно в общежитие для персонала. Сотрудники, участвовавшие в программе для гостей, сегодня утром были свободны от смены - вечером им предстояло только общее собрание персонала.

- А сегодня на завтраке ты видела Гвинет? - осторожно спросила Мэн Нин.

- Конечно, она же лично курировала эту программу.

- Она... - Мэн Нин подобрала формулировку: - Всё в порядке у неё?

Хотя вся её одежда была в полном порядке на ней самой, и Вэнь Цзэнянь, вроде бы, ничего с ней не сделала - но это ведь не значило, что сама она ничего не сделала Вэнь Цзэнянь, верно?

- А что могло случиться не так с Гвинет? - Ци Сяо со смехом процитировала известную строку из старинного стихотворения: - У неё всё "весенний ветер и быстрые скакуны¹".

¹Строка из стихотворения Мэн Цзяо (孟郊) «После успешной сдачи экзамена» (登科后), 春风得意马蹄疾 - устойчивое выражение о человеке, добившемся большого успеха, пребывающем в приподнятом настроении

Обе вернулись в общежитие, у Мэн Нин всё ещё кружилась голова; она приняла душ, немного полежала на кровати, потом задремала на минуту, но снова уснуть не смогла.

Почесав голову, она села на кровати - и обнаружила, что Ци Сяо сидит напротив, в мягком кресле, глядя на неё с совершенно непонятным выражением лица.

Мэн Нин: ...

Она натянула тонкое одеяло на грудь:

- Чего? Мы же обе, вроде, топы.

Ци Сяо серьёзно замахала рукой:

- Это некорректная формулировка. Мы же с тобой это никогда не обсуждали напрямую, надо говорить: мы обе предполагаем, что мы обе топы.

- Ну ладно, допустим, мы обе предполагаем, что мы обе топы, - а ты чего на меня так уставилась?

Ци Сяо указала на маленький столик у окна. Мэн Нин взглянула туда - там стоял термос.

- Что это?

- Чай от похмелья, - Ци Сяо спросила: - Угадай, кто попросил меня передать его тебе?

У Мэн Нин в голове само собой всплыло одно совершенно чёткое имя.

- Это Сяо Чжан, который катер водит, - сказала Ци Сяо.

Мэн Нин на мгновение опешила.

Ци Сяо, притопав к её кровати, плюхнулась рядом:

- Ты что, правда поверила? Конечно же, это Гвинет его тебе передала! Почему ты никогда не рассказывала мне, что вы с ней раньше были знакомы?

Мэн Нин встала с кровати, подошла к столику и открутила крышку термоса - потянулся лёгкий травяной аромат. Рядом лежал маленький конверт; она достала его - внутри оказалась небольшая карточка, а на ней изящным, почти каллиграфическим английским почерком было написано:

«Good day.

- G»

Она не подписалась своим китайским именем, только первой буквой английского имени - G.

Словно некий условный, символический знак.

Мэн Нин поднесла карточку к лицу и понюхала - действительно, оттуда исходил тот же самый едва уловимый аромат чая с тимьяном, настолько отчётливый, что можно было почти зримо представить себе картину, как Вэнь Цзэнянь писала эту карточку.

Сидит за столом из чёрного дерева с резьбой в виде листьев и вьющихся лоз, достаёт маленькую карточку. Только такой человек, как Вэнь Цзэнянь, до сих пор мог позволить себе роскошь писать перьевой ручкой - качественные чернила ложились на плотную бумагу с лёгким ароматом, оставляя на последнем штрихе буквы «G» крошечную чернильную кляксу.

А её запястье, касаясь края карточки, оставило на бумаге тот самый парфюм, что был нанесён у самого пульса - незаметно пропитавший всю карточку.

Изначально это была всего лишь маленькая карточка, но теперь, впитавшая в себя её тепло и её аромат, она вдруг словно обрела собственную жизнь.