Любовь нарциссов

***
Он пришёл ровно в семь. Я знала, что он придёт, потому что я попросила его прийти. Не для того, чтобы помириться. Не для того, чтобы объясниться. Я попросила его прийти, чтобы сказать ему то, что он уже знал, но отказывался слышать.

Алекс стоял в дверях моей комнаты. Пальто. Идеальный пробор. И лилии. Целый букет - белые, длинные, с тяжёлыми влажными головками. Я сразу узнала их запах, сладковатый и чуть приторный, тот, от которого у меня всегда слегка першит в горле. Он держал их так, будто они были последним, что он мог мне дать. Он даже не пытался меня купить сегодня - и это было единственное, что заставило меня уважать его в последнюю секунду. Он смотрел на меня так, будто я уже сказала всё. Будто он прочитал это по моим глазам, пока поднимался в лифте. Я не предложила ему сесть. Это было бы жестоко. Садиться - значит задерживаться. А задерживаться здесь не имело смысла.

- Я не могу быть с тобой, Алекс, - сказала я.

Голос не дрогнул. Я репетировала. Сорок раз. Под душем. Перед зеркалом. Пока ходила по Бруклинскому мосту и смотрела на воду. Я хотела, чтобы это прозвучало как факт, а не как извинение. Потому что извиняться мне было не за что. Я не обещала ему любви. Я обещала ему попытку. И я её сделала.

Он кивнул. Медленно. Слишком спокойно.

- Я знаю, - сказал он. И в его голосе не было обиды. Была усталость. И это было хуже обиды. - Ты не моя. Ты никогда не была моей.

Он протянул мне лилии. Я взяла их, не глядя на него. Стебли были холодными и мокрыми. Цветы пахли так сильно, что у меня защипало в носу. Я хотела сказать что-то тёплое. Что-то, что смягчило бы удар. Что оставило бы ему шанс уйти с чувством, что он был важен. Но я промолчала. Потому что врать ему сейчас - значило бы оставить дверь открытой. Для него. Для себя. Для этого удобного, безопасного, тёплого мира, в котором я могла бы спрятаться от самой себя. А я устала прятаться.

Он шагнул ко мне. Один шаг. Остановился. Я чувствовала его запах - древесный, спокойный, предсказуемый. В нём не было огня. В нём не было хаоса. Именно поэтому я не могла дышать им.

- Ты знаешь, чего я хочу тебе пожелать? - спросил он.

Я качнула головой. Горло сжалось.

- Чтобы ты когда-нибудь позволила себе быть счастливой. По-настоящему. Не в роли. А по-честному.

Я сглотнула. Этот ком в горле был холодным и стеклянным. Я ненавижу этот ком. Я ненавижу, когда кто-то видит меня насквозь. Но я не заплакала. Ни одной чёртовой слезы. Я не дам ему этого. Я не дам ему уйти с мыслью, что он меня растрогал.

- Прости, - сказала я.

И это было единственное искреннее слово за весь наш разговор.

Алекс улыбнулся. Грустно. Всепрощающе. Как будто он отпускал меня с благословением. Развернулся. Открыл дверь.

Щелчок замка.

И он ушёл.

Лилии остались у меня в руках. Тяжёлые. Мокрые. Пахнущие смертью и весной одновременно. Я поставила их на тумбочку, рядом с телефоном. Они смотрелись здесь чужеродно - как пришелец из мира, в котором я не умею жить.

Я осталась одна. И здесь случилось то, чего я боялась больше всего. Я не почувствовала боли. Я почувствовала облегчение. Такое острое, почти физическое, будто с меня сняли корсет, в котором я спала три месяца. Я вдохнула - и воздух впервые вошёл в лёгкие полностью, без помех. «Боже, - подумала я. - Я чудовище». Я только что разбила хорошего человека, и единственное, что я чувствую - это свобода.

Но следом пришла пустота. Не драматичная. Не кинематографичная. А белая. Стерильная. Как в операционной. Комната стала слишком большой. Стены - слишком белыми. Лилии на тумбочке казались пятном жизни, которое вот-вот засохнет. Я слышала, как тикают часы, и каждый удар маятника говорил мне: «Ты стоишь на месте. Ты всегда стоишь на месте».

Я подошла к окну. Нью-Йорк горел. Миллионы окон. Миллионы жизней. В каждом из них кто-то любил. Кто-то врал. Кто-то был счастлив по-настоящему. А я стояла здесь, в своей пустой комнате, и чувствовала себя стеклянной. Я провела пальцем по стеклу. Холодное. Как я сама.

Я повернулась к кровати. Лилии перекрывали телефон. Я отодвинула их - они закачались, роняя капли воды на тумбочку. Телефон лежал на подушке. Чёрный. Безликий. Молчащий. Я взяла его. Разблокировала. И увидела экран.

Макс.

Он был там. Разблокированный. Доступный. Я смотрела на его имя, и сердце билось где-то в горле - не от любви. От страха. Потому что если я ему напишу - это будет значить, что я сдалась. Что я признаю: этот безумный, дикий, невыносимый человек оказался тем, без кого я не могу.

Я поставила палец на поле ввода. Ничего не написала. Убрала телефон на тумбочку. Экраном вниз.

Села на край кровати. Скрестила ноги. Обхватила себя руками.

И стала ждать.

Я не знаю, что будет дальше. Напишет ли он снова. Сорвусь ли я первая. Или мы оба умрём в этом молчании - два нарцисса, которые слишком боятся проиграть, чтобы попытаться выиграть. Но одно я знаю точно. Я сделала шаг. Не к Максу. Не от Алекса. К себе. Первый шаг в жизни, где я перестаю быть зрителем в собственном театре.

За окном шумит Нью-Йорк. А в моей комнате пахнут лилии - сладко, приторно, почти до тошноты. И впервые за много лет здесь тихо. Без фоновой музыки. Без ролей.

Я жду.