Души от души. // Тяпа. // Сволочи.

Июнь 1941-го года выдался паляще жарким. Закаты были особенно поздними, рассветы особенно ранними, но даже ночами воздух не остывал. Солнце нещадно жгло огороды, палило детскую кожу до белых волдырей. Воздух был вязким, горячим, тугим как дрожжевое тесто, с медовым оттенком соседской сирени, которая зацвела в этом году особо хорошо и пышно. Жара держится ещё с весенней поры, с середины мая, к сегодняшнему двадцать второму июня.

Деревня Кругликово располагалась в Западной Сибири, в Болотнинском районе Новосибирской области. Здесь — благодать. Тишина, покой! Одни лишь птицы шумят, на елях да осинках песни запевают. Где-то сорока закричит, где-то соловушка песнь лить станет, где-то воробьи заголосят, им синицы вторить станут. А как по лесу пойдёшь — такой визг поднимут! Птенцов берегут, боятся...

Кругликово тянулось на несколько метров в разные стороны своими приземистыми избами. Во дворах, за деревянными неаккуратными заборами, ревели и били о землю копытами коровы, кудахтали куры, кричали петухи. Соседские козы бодались, стуча острыми рогами, и громко повторяли своё «Ме-е-е!», звеня колокольчиками на шеях. По пыльным дорогам бегали весёлые дворняги, с длинными розовыми языками на бок, и мокрыми, грязными пузами, слипшаяся шерсть с которых свисала сталактитами. Они часто шугали коз, которые вечно умудрялись убежать. Самые смелые их бодали, но большинство рогатых бежали ещё дальше.

В хате Осяниных густо пахло деревом стен, пóтом и ладаном. От русской печи мягко потягивало выпечкой, от поскрипывающих досок пола — стариной, а из-за мутноватых окон тянулся душистый запах яблоньки. Настенные часики с кукушкой близились стрелками к семи часам утра. За стёклами окошек с резными наличниками раздавался монотонный стук — батя рубил дрова. На жаре это было особенно тяжело, но он никогда не жаловался. В избе Осяниных вообще жаловаться было нельзя, это жестоко презирали. И в Красном углу иконе Пресвятой Богородицы не жаловались, а только молились каждый вечер о здравии друг другу и благодарили за всё, что имели.

Иван Васильевич — глава семейства, увлекался охотой. Кругликово было окружено густыми лесами. В сторону Томской области тянулся сосновый бор, а дальше него никто не заходил. Не было толком смысла. Дальше только болота, жестокая тайга и кедрачи. Часто он брал с собой, на охоту, дочь. Объяснял тонкости, рассказывал приметы и поверия, учил сибирскому лесу. А этому учить стоило. Сибирь — красавица, да коварна. Своим рада, приголубит, в беде не оставит, заблудиться не даст. А чужих гонит прочь. И болот здесь много, ой, как много! Под любой кочкой булькать может. Не знаешь, куда ногу ставить — не вернуться тебе в хату.

С детства дочурка по соснякам с отцом ходила, в уток что с Юрги летели по осени стреляли, а летом — хорошо на зайца. Приучил он её к охоте, к лесу, научил дело это любить. Подросла девчина, стала одна ходить, не часто теперь у Ивана Васильевича время было. А сейчас сидит, охотничье оружье чистит. Мать ворчала, нужное ей собирая:

—В кого тебя отец-от превратил...

—Ладно тебе, мать... — Бормотала та в ответ.

Отец всегда сына хотел. Все предыдущие — дочери вышли. Уже давно в город уехали, учиться. На седьмое, младшее дитятко надежда была, что пацан будет. Знал Иван Васильевич — точно мальчуган! Даже имя уж придумал, Васькой кликать хотел. Ошибся. Опять девчонка родилась, да имени менять не хотелось... Так и ходит Васькой, Василисой, и воспитывается пацаном.

Дочь он всегда стриг под мальчика, чтобы избежать воши: сначала срезал отросшее кухонным ножом, потом достригал скрипящими старыми ножницами. И Василиса действительно становилась похожей на Васю. Заострённые черты лица, озорной, уж очень мальчишеский взгляд и разбитые, торчащие по-детски колени закрепляли за ней чужое имя. Все имеющиеся сарафаны она изорвала, за что была неоднократно наказана солдатским ремнём, и ходить приходилось в отцовских штанах да рубахе, которые он носил в детстве. До него — дед. Девчачьи туфли стоили дорого, потому она опять же донашиваала отцовскую кирзу.

А потом мать раскричалась на отца, сказав, что в волосах вся женская красота, тем самым убедила его стричь по шею. Василисе это не нравилось, но маму она любила, расстраивать протестами её не хотелось, потому терпела. Теперь девчонка была меньше похожа на Васю, но имя к ней приклеилось намертво. Так и ходила, всем так представлялась, потому что привыкла.

Вася перепроверила патроны, тяжело вздохнула, отложила тряпочку, которой чистила оружие, медленно поднялась с гладкой скамьи. Мать, фыркнув недовольно и огорчённо, бросила в плетёную ею корзину для добычи кусок ткани, чтобы позже ею прикрыть тушку.

—Лешего задобрить не забудь. — Бросила та сквозь зубы. Двинулась к коромыслу у печи, взяла в руки, нацепила на него железные вёдра и взгрудила на усталые плечи. Сгорбившаяся Светлана Велимировна скрылась в сенях, а потом входная дверь за ней захлопнулась с грохотом.

—Зато сыты будем... — Пробормотала Василиса, поправляя ТОЗ-А на плече.

***

По правую сторону от хаты Осяниных тянулись дома сибирских татар. Они пахли бешбармаком и эчпочмаками, чак чаком и чем-то таким невыносимо сладким, что безумно хотелось попробовать. Татарские мальчишки были шумными, чуть-чуть похожими на мартышек, тыкали пальцами и громко, заливисто смеялись, что-то говоря на своём родном. Карие раскосые глаза всегда смотрели с хитрецой и детским огоньком, едва знающие русский дети уже были остры на длинные языки, которые так любили показывать кому не попадя. Их чернобровые девчонки же были скромней, сдержанно улыбались русским подругам, делая узкие глаза ещё более узкими, и не смели хвастаться яркими красными бусами, которые вызывали такой интерес у сибирячек.

Татары с русскими дружили, друг друга уважали. Мальчишки обменивались забавами и творили глупости, за что потом наказывались. Например, пускали шишки и камни из рогаток в чужие хрупкие окна, терроризировали сады, воровали яблоки, груши, сирень, дёргали татарок за длинные чёрные косы и толкали в спину русских. Девчонки же часто заходили друг к другу в гости, одни гостеприимно угощали чак чаком, кыстыбыем, беляшами, а другие кормили борщом, пирожками и ватрушками.

По левую сторону тянулись привычные избы, слух ласкал звон колокольчиков на шеях мычащих коров и резвых коз, интересные новости можно было услышать из уст переговаривающихся пышногрудых женщин, которые всё видят, всё слышат и знают. Они любили стоять у заборов, в тени сиреней, боясь солнечного удара несмотря на защиту разноцветных платков с цветами и самостоятельными вышивками на головах. Обсуждали всё очень громко, а ещё громче хохотали и, если вдруг что, ругались. Как раз через эту часть лежала дорога к заветному сосняку.

Идя по пыльной просёлочной дороге Вася не без интереса вслушивалась в голоса сплетниц.

—Ой, как вышла с хаты раз! Гляжу: стоит баба-та у хаты соседской-та! Нафуфырена, напатырилась! Изукрашена, индыш в зенках ряба-та! Шмотак-от по оби руки у ний. С ний мужик-от, он ий помагат! Она ножкой-та топ раз: он ий всё сделат! Будто собака-та! Понаехи, видати, городовые-те!..* — Тараторила женщина, размахивая руками.

Долетели до слуха и тихие, молодые голоса девчонок, что присели на забор:

—Мой Сёма говорил, что на границе неспокойно...

—Брешет... Всё там покойно... Не мотай нервы на кулак-от.

Это были старшие двадцатилетие сёстры Васькиных то ли подружек, то ли просто знакомых, она пока не разобралась. Зоя Калинина и Нина Максименко. Парень Зои ещё в позапрошлом месяце уехал в военное училище и часто писал ей оттуда. Последнее письмо он слал в мае, где говорил, что близится что-то, утерян покой в пограничном воздухе, да ситуация шаткая. Он признавался ей в любви, обещал вернуться в родную Сибирь и перевезти Зою из Кругликово в Новосибирск, чтобы она училась в техникуме.

—Здравствуйте, девочки! — Улыбнулась Василиса. Те не ответили ни улыбкой, ни кивком. Только пробежались по её лицу взволнованными взглядами.

Осянина, со вздохом, просто пошла дальше. Не разобрать их, влюблённых в солдат... То веселы, будто Новый год на дворе, то горбятся, как вдовушки на похоронах. С каким-то странноватым, паршивым осадком страха после едва услышанных слов Зои, Вася шагала тяжело, топая сапогами, то и дело нервно поправляя серую кепочку из букле. Кирзачи были на два номера больше — когда сапог по ноге, он не топает, а стучит. Это каждому кладовщику известно. А кепочку ей подарил Лёшка Лавриненко... Первый и последний человек, который когда-то нравился Василисе Ивановне Осяниной.

Он жил тут как и она — отроду. До него в этом же Кругликово жило ещё одно поколение Лавриненко, и он мог бы стать продолжением ниточки.

Лёшка кареглазый шатен с удивительно правильными чертами лица и удивительно заразительной улыбкой. Он отличался высоким ростом, твёрдостью характера и кулака. Справедливость для Лавриненко всегда была на первом месте, этим он и зацепил десятилетюю Осянину. Нет, конечно же любить она тогда не умела никого, кроме родителей. То, что Лёша ей нравился Василиса поняла потом. Она просто хотела с ним дружить, а заговорить первой боялась.

Дружба завязалась прошлым летом благодаря Лёше. Сначала он помог снять её кошку с дерева, ловко залез по толстому стволу вверх и быстро снял белую, пушистую Снежинку которая тогда страшно исцарапала его руки, а на следующий день всё равно безвозвратно убежала, потом стал здороваться с Василисой. Дальше — само. Они часто вместе гуляли, смеялись о своём и дурачились. Двенадцатилетний Лавриненко учил её тому, как правильно жить, как себя защищать, что плохо и что хорошо, а она слушала.

Но потом, тем же прошлым летом его родители забрали его в Ленинград, оправдав столь резкий поступок тем, что ему нужно учиться, а в этой Сибирской дыре его не ждёт никакого будущего.

В крайний день перед отъездом Лёша пришёл к Осяниной, они долго сидели в её саду под наливными грушами, потом ещё дольше гуляли до самых сумерек. И тогда Лавриненко снял с головы эту серую, потёртую местами кепочку из букле, подарил ей на память. В ту ночь Василиса долго плакала, комкала одеяло и прижимала к груди шершавую, ещё пахнущую им ткань.

Пришлось смириться с разлукой, но иногда Василиса всё равно плачет, обнимая эту грубую кепочку. В сенях из стены выпирал штык — на него отец вешал свой солдатский ремень с начищенной бляхой с серпом и молотом, которая оставляла яркие отметины на ягодицах, и мать свой кружевной беретик, который достался ей от её матери, Васиной бабушки. Лёшину кепку Вася на этот штык не вешала, а бережно хранила под подушкой.

Избы остались за потной спиной, к которой неумолимо и раздражающе липла льняная рубаха. Дальше — длинный путь просто прямо, объятый злобной крапивой, и заветный сосняк.

На правой стороне дороги, у густых зарослей цветущей крапивы с белыми соцветиями и резными листочками хохотали голые, обожжённые мальчишки, пока в кустах взвизгивал Равиль — смуглый малец лет так восьми, младший брат Марата, которого брали на прогулки из милости, или потому что мамка заставляла.

Шустрые татары подсмотрели игру с крапивой у русских пацанят, они любили так странно забавиться — на спор прыгать голышом в крапиву. Так просто заработать денег, конфет, или подтвердить авторитет. Нередко к ним присоединялась и Осянина, да ещё пара девчонок. Остальные девчата боялись, считали это занятие просто глупостью, натягивая на себя маски взрослых женщин, желая быть похожими на старших сестёр. У многих они уехали в Новосибирск или Томск на обучение, в селе никаких училищ не было, а образование надобно, оно ныне ценится.

Где-то в стороне валялась пыльная одежда, в эту кучу из рубах и брюк вмешались сапоги и тапки — кто в чём вышел.

—Эгей! Вася! Айда с нами! На две копейки спорим! — Закричал чумазый татарчонок ещё писклявым, детским голоском.

—Не, пацаны, на охоту я! Не видите, чё ли?

—Обверзалась, обверзалась! — Сразу загоготал десятиголосый хор.

Просто отмахнувшись от задиристых ребят, она увесисто шагала дальше, вперед по кривой сельской дороге, топая кирзой.

Пот скатился каплей по виску. С тяжёлым вздохом девчонка стянула с макушки кепочку, подтёрла скатывающуюся к линии челюсти солёную капельку. На душе вдруг стало как-то тяжко, погано. Прикусив губу, Василиса сжала в кулаке подарок, остановившись. Постояла так, стиснув зубы, и дальше задвигалась...

***

Сибирские леса чистые-чистые. В них нет ни буреломов, ни буераков, а между скрипучими сосенками да ёлочками видны просветы, в которых солнце ударяется. Трава тут мягкая, пушистая. Тропинки быстро зарастают ею, словно бы и не ходит никто в этих лесах. На деле любят здесь грибники поживиться, белых, груздьев да сыроежек здесь немерено. Ну, а ежели дальше в сосняк пройти: малинник встретишь. Зимою сухой, колючий, а в летнюю пору ягодами лесными краснеет, пчёлами жужжит, ежом молодым фыркает. Если клюкву, бруснику, голубику, водянику или же княженику увидишь — поберечься следует, болото рядом. Так и не скажешь, не видно.

Коварны сибирские леса, пускай красивы. Никогда им доверять нельзя, и ни за что, даже если живёшь здесь с рождения и леса все вдоль и поперёк обошёл. Например, глядишь вниз: кочка. Кажется, что обычная, а ступишь — топь. Так и завязнешь, не суждено тебя найти будет.

Ещё, по байкам старческим, Леший тут водится. Громадный, косматый, как медведь, только ещё боле! Злой, коварный дух, с когтями длинными из тощих пальцев торчащими, да мухомором серым на горбатой, замшелой спине. Его задабривать надо. Задобришь — не оставит, коль потеряешься —  выведет, но ежели забудешь вдруг — затащит в чащу, сцапает вглубь, в сосняк да в кусты!

Стояла Вася у елей, в лес не ступала. Достала хлеба ржаного горбушку, понюхала с удовольствием тёмную выпечку, носом запах печи родимой втянув, и положила на начало тропки, откусить не смея. Лешего задобрила. Поправила ружьё на спине, плетёную ручку корзины, пока ещё пустой, в кулаке сжала, да шагнула вперёд, подношение переступив. Оборачиваться нельзя, иначе Леший разгневаться может.

Ветки под ногами похрустывали звонко, птицы слух ласкали. Синица своих зазывала. «Цивинь, цивинь, цивинь!» — звала желтогрудая. Ей отвечали с другой стороны: «Цивинь! Цивинь!»... Закуковала кукушка, вызвала Васину улыбку.

—Кукушка, кукушка! Сколько мне жить осталось? — Весело спросила девчонка.

Тишина. Сползла улыбка.

—Тьфу-тьфу-тьфу...

Комар над ухом запищал, нахмурилась русая, отмахиваясь. Тот же на шею сел незаметно, начал кровь сосать. А комаров в этом году было чрезвычайно много. Насекомые настойчиво пищали над ухом ночами, наутро советские дети просыпались с выпуклыми, зудящими укусами. Начинали чесаться и ходили с сочными кровавыми блямбами по всему телу, которых становилось всё больше и больше с каждым днём этого паляще жаркого июня.

Прошла Васька дальше, слышит: селезень утицу зовёт. «Кряк-кряк-кряк!». Та ему: «Кря! Кря! Кряк!». Странно это было. Уткам только с реки Юрги сюда дорога есть, и то в конце осени, когда перелетают. Боле им тут делать нечего, не станут так далеко летать за просто так. От Юрги до Кругликово 128 километров. Может, с Оби? Хотя, ещё глупей. Оттуда того больше, 160. Да и при перелёте Обские утки этих мест не облетают, в другую сторону им, на Юга-то жаркие. Может, озерцо где-то есть, о котором Осянина не знает?..

Долго нужно было до сытных мест шагать. Полтора часа ноги глушить под хруст веток. Тяжеловат ТОЗ-А стал, ремешок плечо начал натирать. Вздохнула девчонка. Стыдно за это было до красных щёк. «Настоящему охотнику ружьё тяжело нести не бывает!» — всегда говорил батя. А вот Васе к концу пути уж тяжко было.

Наконец, снимать ношу пора. Дошла она до мест собственным брюхом исползанных: вырубок, кустами окружённый. Тут зайцы-беляки любят лёжки устраивать, травкой кормиться, потомство растить. Здесь на них охотиться дородно*.

Отставила Вася корзину в сторонку осторожно, стараясь не шуметь излишне, сняла с плеча ружьё, на живот легла и тихо-тихо, по-пластунски поползла, азартом загораясь. Залегла под кустик, ткнула в плечо ложе, посмотрела в мушку. Перед ней кусты затрепыхались. Глядит повнимательнее: вот, лёжка! Под веточками колючими заяц себе местечко устроил, пёрышками обложил, травкой сухой. И лежит, отдыхает, жара ушастого сморила. Заулыбалась девчонка, с предохранителя ружьё сняв. Прицелилась получше... Тот уши навострил, выглянул сразу, словно что почувствовал. Не дала она ему распереживаться, убежать. Выстрел. Попала.

Сложил заяц голову, по шерсти на боку простреленном кровь стала расползаться, вокруг красной дырочки. Лапка передняя чуть подёргалась, и сразу на травку мягкую осела. Не мучился, это главное. Поставила Вася ружьё на предохранитель, на плечо надела, встала довольная. Подошла к тельцу, подхватила за уши, да понесла. Там в корзинку уложила, тканью прикрыла. Перед Лешим извинилась, как требовалось:

—Извини меня, Леший, что богатства твои разоряю. Не гневайся.

Потом с улыбкой корзинку подняла, да понесла. Та потяжелела хорошо, приятно перевешивая...

***

Выйдя из лесу не увидела Васька ни резвых татарчат, что в крапиве смеялись, ни девчат, что на заборе сидели, ни голосов сплетниц не услышала. Странно это было... Не так, как должно было быть в Кругликово. Воздух стал пахнуть как-то иначе, поселилась в нём тревога колючая, опасная, до дрожи изводящая.

Просёлочная дорога, телегами прокатанная, была непривычно пуста, и самой себе девчонка показалась чужеродной. Глянула на корзину, окровавленной материей прикрытую: и та ей показалась какой-то не той, инородной. Чем дальше шла вперёд, к хате, тем страшнее становилось. Ни души на улице не было, ни одной сплетницы, ни татарчонка, ни соседушки охающей. Даже дворняги с коричневыми сталактитами на брюхах пропали куда-то...

Била эта тишина по самообладанию сильнее любого кулака, рвала сердце, что заколотилось быстро-быстро. Помрачнело за эти три с половиной часа родное Кругликово, которое теперь выглядело таким чужим. Казалось, будто-бы и избы скосились, и солнце похолодало. С каждой секундой всё быстрей, быстрей ноги домой несли, узнать у мамки, отчего ж так пусто...

Вася выдохнула с облегчением: навстречу баба Дуня шагала косолапо, на одну ногу прихрамывая, корову Марфу мычащую ведя, да по бёдрам пятнистым шлёпая, подгоняя. Карие глаза были полны слёз, что так непривычно и страшно было видеть.

—Быстрей, быстрей пошла! Быстрей, скотина! Пошла, окаянная! — Кричала она совсем не своим голосом. Теперь охрипшим, взволнованным, а не тем, каким говорила со всеми: не слоящимся, не убаюкивающим. Да и немудрено чтобы Баба Дуня так свою любимую корову звала, никогда за ней такого не считывалось.

—Баб Нюр, доброго здравия! Чего случилось? От чего плакаете?

—А ты чего, не слыхала, что-ль?! — Она посмотрела на девчонку с таким ужасом в глазах, что самой Василисе стало не по себе.

—Нет. А чего мне надобно было услыхать?

—Так Молотов же, Молотов... Он это...

—Ну?

—Немцы, говорит... Стреляють! Стреляють, говорит! Бомбять! Ой, что будет то, что будет...

—Чё?..

***

Значения слов/фраз.

*—Ой, как вышла с хаты раз! Гляжу: стоит баба-та у хаты соседской-та! Нафуфырена, напатырилась! Изукрашена, индыш в зенках ряба-та! Шмотак-от по оби руки у ний. С ний мужик-от, он ий помагат! Она ножкой-та топ раз: он ий всё сделат! Будто собака-та! Понаехи, видати, городовые-те!..

—Ой, как вышла из дома один раз! Смотрю: стоит баба у дома соседского! Накрашена, нарядилась! Накрашена, аж в глазах рябит! Вещи по обе руки у неё. С ней мужик, он ей помогает! Она ножкой топнет раз: он ей всё сделает! Будто собака! Понаехи, видать, городские!..

*Дородно — хорошо в Сибирском диалекте.