Искусство быть безупречными

Мой тгк: мысли жени нокс ✍🏻 или же zhenyashanox.

***

Из личного дневника Элеанор Уайт:
«Моя жизнь не сломалась, верно?»

***

20 декабря 1978 года.

Элеанор.

Всё превратилось в один сплошной хаос.

Ещё секунду назад я стояла на сцене, готовясь сделать прыжок, а в следующую уже лежала на полу, не чувствуя ничего, кроме пронзительной боли, которая будто охватила всё тело разом.

В ушах стоял оглушительный звон. Я пыталась услышать хоть что-нибудь, но вокруг царила глухая тишина. Перед глазами всё расплывалось, лица людей превращались в неясные пятна, а голоса доносились откуда-то издалека, словно я находилась под водой.

Неужели я умираю?

Я испуганно попыталась пошевелиться, но тело не послушалось.

Что со мной происходит? Я выживу?

В голове одна за другой начали появляться мысли о том, что я ещё не успела сделать.

Я не попрощалась с Регулусом.

Не сказала сёстрам, как сильно их люблю. Не успела поблагодарить друзей за всё, что они для меня сделали.

Перед глазами мелькнуло лицо Регулуса, и сердце болезненно сжалось.

Я ведь обещала ему ещё столько всего...

Мне хотелось сказать им всем хотя бы одно последнее «я люблю вас», но губы больше не слушались.

Звон в ушах становился всё тише.

Последнее, что я почувствовала, – чью-то руку, крепко сжавшую мою.

А потом всё исчезло.

Я провалилась в глубокую темноту.

***

Двумя часами ранее.

Через час состоится спектакль, который, признаться честно, я ждала больше всех.

В начале декабря я выступила в постановке «Щелкунчик», а уже завтра мне предстоит танцевать «Лебединое озеро». Как правило, в балете считается, что если тебе доверили роль Одетты, значит, ты достигла всего, к чему стремилась. Я не могла не согласиться. Я шла к этому с четырёх лет и не собиралась отступать сейчас.

В Хогвартсе мне делают поблажки, поскольку ещё неделю назад я находилась дома. Давине, Сиенне и Регулусу разрешили приехать только на спектакль, но после него им придётся вернуться в Хогвартс на оставшиеся три учебных дня.

Барти и Эвана не пустили вообще. По мнению преподавателей, они для меня никто, поэтому им придётся остаться в Хогвартсе.

Эта новость меня огорчила, но я не позволила себе наглеть. Профессор Дамблдор сделал для меня слишком многое, и я навсегда буду ему благодарна.

Я сидела перед зеркалом в гримёрной, пока Пейдж помогала мне закрепить последние шпильки.

— Ты волнуешься? — спросила она, встретившись со мной взглядом через зеркало.

— Немного.

— Ты врёшь.

Я рассмеялась.

— Хорошо. Очень сильно.

— Так лучше, — усмехнулась она. — А теперь перестань думать о том, что может пойти не так.

Я посмотрела на своё отражение и глубоко вдохнула.

Сегодня я должна была стать Одеттой.

И я собиралась сделать всё, чтобы не забыть этот вечер никогда.

— Ты золотце, Элли, и самая прекрасная балерина, которую я когда-либо видела, — Пейдж подмигнула мне. — А тебе ведь всего шестнадцать, помнишь?

— Ты знаешь, как поддержать меня, — я взяла её за руку. — Спасибо, Пейдж.

Она улыбнулась и продолжила приводить меня в порядок.

Да, почему я всё ещё сомневаюсь в себе?

Я Элеанор Уайт, одна из самых юных прима-балерин, и сегодня я в четвёртый раз покорю Лондон.

Пейдж закончила с моими волосами и отошла на шаг, оценивая результат.

— Всё. Теперь даже я начинаю завидовать.

— Не начинай.

— Я серьёзно. Посмотри на себя.

Я подняла глаза на зеркало.

Белая пачка, аккуратно собранные волосы в пучок, диадема и лёгкий сценический макияж. Через несколько минут всё это должно было превратиться в Одетту.

За дверью уже слышались шаги артистов и приглушённые голоса работников сцены.

Я вышла из гримёрки, стараясь идти спокойно, хотя внутри всё дрожало. В коридоре было непривычно шумно: кто-то торопился к сцене, кто-то поправлял костюм, а из-за кулис уже доносилась музыка.

И тут я увидела знакомую фигуру.

Регулус стоял у стены, засунув руки в карманы брюк, и, заметив меня, сразу выпрямился.

— Привет! — я побежала к нему, и он тут же поймал меня, удерживая за талию. — Что ты здесь делаешь? Тебе нельзя здесь быть.

Однако это не остановило его в первый раз в начале октября. И во второй раз – две недели назад.

— Привет, пришёл подбодрить тебя перед выступлением, — ответил он.

— Всё в порядке, я почти перестала переживать, — заверила я, махнув рукой. — Такое бывает у всех балерин перед выступлением.

Я старалась говорить легко и непринуждённо, хотя сердце всё ещё билось гораздо быстрее обычного.

Регулус внимательно посмотрел на меня, будто прекрасно понимал, что я пытаюсь скрыть.

— Помни, что я всегда буду рядом с тобой, хорошо? — мягко произнёс он. — Я и твои сестры в зале, Элли. Сосредоточься на том, в чём так хороша, душа моя.

Он приблизился и нежно поцеловал меня в лоб.

Я на несколько секунд прикрыла глаза, позволяя себе просто постоять рядом с ним и почувствовать привычное спокойствие. Всего несколько минут назад мне казалось, что от волнения я не смогу сделать ни одного нормального движения, а теперь, стоило ему оказаться рядом, всё будто немного отступило.

— Хорошо, хорошо, — я закивала, после чего улыбнулась. — Тебе пора идти, спектакль начнётся через пятнадцать минут.

— Я люблю тебя, Элли, несмотря ни на что, — прошептал он напоследок.

Я отправила ему воздушный поцелуй.

— Я люблю тебя больше.

Регулус усмехнулся, ещё несколько секунд не сводя с меня взгляда, а затем всё-таки развернулся и направился обратно к выходу.

Я проводила его глазами, пока он не исчез за поворотом коридора.

Прошло около тридцати минут.

За это время спектакль успел начаться.

Первые партии уже были исполнены, сцена несколько раз меняла декорации, а я всё это время находилась за кулисами, ожидая своего выхода.

Я стояла в стороне, прислонившись плечом к стене, и наблюдала за происходящим из-за кулис. Передо мной мелькали артисты, костюмеры и работники сцены.

Музыка постепенно стихла.

Я глубоко вдохнула.

Пальцы сами собой сжались, и так же медленно разжались.

— Элеанор, приготовиться, — тихо предупредили меня.

Я кивнула.

Сердце снова забилось быстрее.

Я посмотрела на сцену.

Свет софитов пробивался из-за кулис, а в глубине зала едва различались силуэты зрителей.

Где-то там сидели мои сестры и Регулус.

Я ещё раз вдохнула, расправила плечи и приготовилась.

Музыка начала звучать.

Я сделала первый шаг к сцене, а затем вышла в зал.

***

Регулус.

Я влюбляюсь в неё всё сильнее с каждым днём. Иногда мне до сих пор сложно поверить, что девушка, которая сейчас стоит на сцене перед сотнями людей, действительно встречается со мной. Я никогда не перестану восхищаться её талантом, её красотой и тем, с какой невероятной лёгкостью она умеет превращаться в совершенно другого человека.

Она не отвлекается ни на что вокруг. С первых секунд полностью входит в роль своей героини, будто сцена – единственное место, где она по-настоящему существует. Наблюдать за её игрой – удивительное чувство. Я знаю, сколько часов тренировок, боли и усталости стоит за каждым её движением, поэтому сейчас мне особенно приятно просто сидеть и смотреть на неё.

Рядом со мной Сиенна возбуждённо пищит и сжимает руку Бриджит так сильно, что костяшки пальцев той постепенно белеют. Но, судя по всему, Бриджит совершенно не возражает. Она сама настолько увлечена происходящим на сцене, что даже не замечает, как сестра едва не отрывает ей руку.

Давина тоже не сводит взгляда с Элеанор, а Астрид время от времени улыбается, наблюдая за ней с такой гордостью, что я невольно улыбаюсь вместе с ней.

Проходит около двадцати минут.

Элеанор продолжает танцевать, и я уже почти перестаю замечать всё остальное вокруг. В какой-то момент музыка становится громче, движения артистов ускоряются, а Элеанор отходит на несколько шагов назад, готовясь к следующему элементу.

Я знаю этот момент.

Знаю, какой прыжок она должна выполнить.

Элеанор отталкивается от пола.

На мгновение она оказывается в воздухе.

А потом что-то идёт не так. Её приземление получается неловким.

Раздаётся ужасный, сухой треск, следом – её крик. Громкий, отчаянный крик боли, от которого у меня внутри всё мгновенно обрывается.

Музыка резко прекращается.

В зале повисает мёртвая тишина, а затем со всех сторон раздаются испуганные возгласы. Люди начинают вставать со своих мест, кто-то закрывает рот ладонью, кто-то пытается понять, что произошло.

Я уже не слышу ничего.

Я встаю первым.

— Элли!

Я бросаюсь к сцене, даже не думая о том, что мне нельзя туда выходить. В голове остаётся только её крик, который продолжает звенеть у меня в ушах.

— ЭЛЛИ! — кричит Сиенна, вскакивая со своего места.

Фиона прижимается к Астрид и начинает плакать, спрятав лицо у неё на груди.

— Всё хорошо, всё хорошо, я здесь, — пытается успокоить её Астрид, хотя собственный голос предательски дрожит.

Бриджит стоит рядом с Римусом, заметно дрожа всем телом. Он тут же обнимает её за плечи, не позволяя ей остаться одной с этим ужасом.

Давина движется следом за мной почти наравне, не отставая ни на шаг.

Я добегаю до сцены и даже не замечаю, как кто-то пытается меня остановить.

Элеанор лежит на полу. Взгляд её помутневший, а правая нога неестественно вывернута. Давина ахает, увидев эту картину. Вокруг неё тут же начинают собираться люди, но я почти никого не замечаю.

Подбегают медики.

— Элли, ты слышишь меня? — я хватаю её за руку. — Не закрывай глаза, оставайся со мной.

Она едва заметно шевелит губами, но я не слышу, что именно она пытается сказать.

Врачи быстро осматривают её, проверяют дыхание, состояние ноги и решают, что необходимо как можно скорее доставить её в больницу. Через несколько секунд подбегают ещё несколько человек с носилками.

Они осторожно перекладывают Элеанор, стараясь не двигать повреждённую ногу. Я всё ещё держу её за руку, пока Сириус не хватает меня за плечо и не оттаскивает в сторону.

— Рег, им нужно работать.

Я отступаю, хотя всё внутри меня сопротивляется.

Я никогда не верил в Бога, но сейчас я молюсь, чтобы с ней всё было хорошо.

Спустя час мы сидим в больнице Святого Мунго.

Астрид гладит по волосам Фиону, которая так и не сомкнула глаз, хотя я знаю, насколько сильно ей хочется спать. Бриджит устроила голову на груди Римуса, и они тихо переговариваются, стараясь не нарушать эту тяжёлую тишину.

Давина сидит рядом со мной. Её коленка беспрерывно трясётся, а пальцы сцеплены настолько крепко, что побелели костяшки.

Сиенна смотрит в одну точку на стене, откинувшись на спинку скамейки. Она почти не двигается и не произносит ни слова.

Не знаю, как описать то, что происходит внутри меня.

Её крик всё ещё звучит у меня в голове.

Я никогда не смогу его забыть.

Дверь операционной наконец открывается.

Мы одновременно поднимаем головы.

К нам выходит целитель в белой мантии, снимая с лица защитные чары. Он выглядит уставшим.

— Семья Элеанор Уайт?

Астрид тут же встаёт.

— Да. Как она?

Целитель переводит взгляд с неё на остальных.

— Операция прошла успешно. Сейчас её состояние стабильное. Жизни ничего не угрожает.

Все будто одновременно выдыхают.

Я закрываю глаза на несколько секунд, впервые за последний час позволяя себе нормально вдохнуть.

— Но травма серьёзная, — продолжает он. — У неё перелом правой ноги, а также разрыв мениска в коленном суставе. Мы восстановили повреждённые ткани, насколько это было возможно, и зафиксировали перелом.

— А когда она сможет снова танцевать? — спрашиваю я раньше, чем успеваю подумать.

Целитель смотрит на меня.

— Танцевать?

— Она балерина, — объясняет Астрид.

Он ненадолго замолкает.

— Тогда восстановление будет особенно сложным. Ей категорически нельзя перегружать ногу. Никаких прыжков, резких поворотов, глубоких приседаний и вообще любых движений, создающих серьёзную нагрузку на коленный сустав, пока ткани полностью не восстановятся.

— Но после восстановления? — не отступаю я. — Что будет с её карьерой?

Целитель опускает взгляд.

— Я бы не советовал сейчас думать о возвращении на прежний уровень.

— Что это значит?

— Даже после реабилитации ей придётся очень внимательно относиться к колену. Балет предполагает огромную нагрузку на суставы, особенно при прыжках, приземлениях и вращениях.

Я чувствую, как внутри всё холодеет.

— То есть она больше не сможет танцевать?

Целитель не отвечает сразу.

— Думаю, что да. Ради её же благополучия, ей нужно оставить этот вид спорта. Она не может рисковать, вы сами должны понимать это. Если она продолжит выполнять движения, которые провоцируют боль или перегружают повреждённое колено, она рискует получить повторную травму, которая может усугубить ещё сильнее ситуацию. Я настоятельно рекомендую покончить с балетом.

Я смотрю на закрытую дверь операционной.

Ещё несколько часов назад Элеанор была на сцене.

Она должна была стать Одеттой.

А теперь врачи говорят нам, что, возможно, ей придётся учиться жить с совершенно другими ограничениями.

— Главное сейчас, — добавляет целитель, — чтобы она восстановилась. Остальное будем решать потом.

Грёбаный ад. Она не переживёт этого.

Спустя ещё полтора часа Элеанор наконец начинает приходить в себя после наркоза. Мы всё это время сидим в её палате, почти не разговаривая. Каждый шорох заставляет нас поднимать головы в сторону кровати.

Сначала едва заметно подрагивают её пальцы, затем она медленно шевелит рукой, а спустя несколько секунд полностью открывает глаза.

Первые три секунды Элеанор просто смотрит в потолок, совершенно дезориентированная. Она, кажется, не может понять, где находится и почему вокруг неё так много знакомых лиц. Первой её взгляд находит Давину.

— Дав? Где я? Что со мной?

— Хвала небесам, ты очнулась, — выдыхает Астрид, и в её голосе слышится такое облегчение, будто она всё это время задерживала дыхание. — Бриджит, врач...

Бриджит, стоящая ближе всех к двери, не нуждается в дополнительных словах. Она тут же выбегает из палаты и через несколько минут возвращается вместе с целителем.

К этому моменту Элеанор всё ещё выглядит совершенно обессиленной и пока даже не замечает своей ноги.

— Мисс Уайт, добрый вечер, — здоровается целитель, подходя ближе к кровати. — Как вы себя чувствуете? Есть слабость? В глазах не мутнеет? Голова не кружится?

— Слабость немного есть, но в основном я в порядке, — отвечает она, после чего находит мою руку и крепко сжимает её. — Помоги мне приподняться. Я хочу сесть.

Я заведомо готовлюсь к тому, что сейчас произойдёт. Подхватываю её под мышки и осторожно помогаю перейти в сидячее положение. Элеанор всё ещё слишком слаба после наркоза и несколько секунд смотрит перед собой, не понимая, почему я так напряжён. А потом её взгляд опускается ниже.

Она замечает огромный гипс на правой ноге.

— Ч...что это? — её голос начинает дрожать, как и всё тело. — Почему...

Целитель подходит ближе и с сожалением смотрит на неё.

— У вас перелом и разрыв мениска в коленном суставе, мисс Уайт.

Её пальцы сильнее впиваются в мою руку.

— Вам необходимо будет носить гипс около недели. После этого потребуется длительная реабилитация, и самое главное сейчас – не нагружать повреждённую ногу.

— Что значит «не нагружать ногу»? — в её голосе появляется тревога. — Разве вы не слышали, что я балерина?

— Слышал. Именно поэтому я должен быть с вами предельно честен, — целитель кивает. — Вам придётся отказаться от серьёзных физических нагрузок, особенно от тех, которые создают нагрузку на коленный сустав. Балет относится к ним в первую очередь.

Элеанор несколько секунд просто смотрит на него, будто пытается осмыслить услышанное.

— То есть...мне нельзя будет танцевать?

Целитель не отвечает сразу, и этой паузы оказывается достаточно.

— Я настоятельно рекомендую вам завершить профессиональную карьеру, если вы не хотите усугубить травму и поставить под угрозу дальнейшую возможность нормально ходить.

— Нет... нет, нет...

Из её глаз тут же начинают течь слёзы. Она вскидывает голову, и в её взгляде появляется настоящий ужас.

— Вы же можете что-то сделать с этим? — голос срывается на крик. — Вы должны! Я не могу... я не могу закончить карьеру! О чём вы вообще говорите?

— Мисс Уайт...

— Исправьте это немедленно! — Элеанор отчаянно качает головой. — Делайте что хотите, но вы обязаны меня вылечить! Я не могу просто перестать танцевать!

Я чувствую, как её пальцы дрожат на моей руке.

— Регулус, — она резко поворачивается ко мне. — Что он такое говорит? Скажи, что мне всё это слышится. Пожалуйста.

Она хватается за мой бицепс и начинает плакать ещё сильнее.

— Прошу тебя, скажи, что это неправда. Я поправлюсь. Я смогу танцевать... Я ведь смогу?

Я не нахожу ни одного слова, которое могло бы сейчас её успокоить.

За моей спиной Астрид тихо переговаривается с целителем и несколько раз кивает. Через мгновение в палату заходят две медсестры. Одна из них подходит к Элеанор, заранее приготовив успокоительное.

— Всё будет хорошо, Элли. Я рядом, слышишь меня? — я прижимаю её к себе. — Посмотри на меня. Только на меня.

Она всхлипывает, продолжая цепляться за меня, пока медсестра осторожно вводит препарат.

Элеанор тихо ахает. Её напряжённое тело постепенно расслабляется, движения становятся медленнее, а спустя несколько секунд она обмякает в моих руках.

Я осторожно укладываю её обратно на подушку и убираю волосы с её лица.

Слёзы всё ещё текут по моим щекам.

Я глажу её по волосам, стараясь не разбудить.

— Прости меня, Элли.

***

Элеанор.

Я просыпаюсь во второй раз, но сил на борьбу во мне больше не осталось. Вся моя семья всё ещё сидит возле меня, хотя стрелки на часах показывают пять часов утра. Никто из них так и не ушёл.

— Элли! — Сиенна тут же вскакивает с кресла.

Все остальные переводят взгляд на меня, а я изо всех сил борюсь с желанием расплакаться. Регулус всё это время держит меня за руку, не отпуская её даже во сне.

Несколько секунд я молчу, собираясь с силами, прежде чем наконец задаю вопрос, который не выходит у меня из головы с того самого момента, как я очнулась.

— Я правда больше не смогу танцевать? — шепчу я, оглядывая родных. — Скажите мне правду. Я вас молю.

— Это нежелательно, Эл, — первой отвечает Давина. — Ты слышала врача. Если продолжишь, это может привести к ужасным последствиям.

Я медленно киваю, стараясь принять её слова. Моя нижняя губа начинает дрожать, и несколько слёз всё-таки срываются с ресниц.

— Вам лучше пойти домой. Я в порядке, — говорю я, отворачиваясь. — Отдохните.

— Элли...

— Я сказала, что в порядке! — резко перебиваю я. — Оставьте меня одну, пожалуйста.

Сёстры переглядываются, но спорить со мной не начинают. Они по очереди подходят к кровати, каждая обнимает меня перед уходом, будто боится, что если отпустит слишком быстро, я снова развалюсь на части.

Регулус выходит последним.

Он наклоняется ко мне, целует в лоб и крепко обнимает.

— Я рядом с тобой, Элли. Помнишь? Ты не обязана проходить через всё это в одиночку.

— Всё хорошо, мне просто нужно побыть одной, — отвечаю я. — Иди, Регулус. У тебя такой вид, будто ты не спал две ночи.

Он несколько секунд просто смотрит на меня, словно пытается понять, действительно ли я хочу остаться одна. В его взгляде столько тревоги, что мне становится ещё тяжелее.

Наконец он нехотя кивает и выходит из палаты.

Я остаюсь одна в большой, почти пустой комнате.

На спинке стула висит мой сценический костюм – тот самый, в котором я танцевала несколько часов назад. Справа, на тумбе, лежат цветы, а между ними разбросаны небольшие открытки.

Я медленно тянусь к одной из них и читаю.

«Наилучшие пожелания...»

Следующая.

«Скорейшего выздоровления!»

Ещё одна.

«Мы ждём тебя на сцене!»

Я замираю.

Несколько секунд я просто смотрю на эти слова, а затем внутри меня что-то болезненно сжимается.

Что за чёрт?!

Злость поднимается во мне так быстро, что становится трудно дышать.

Неужели они уже знают? Что произошло? Мои сёстры успели всем рассказать?

Но, перебирая следующие открытки, я постепенно понимаю, что эти букеты и пожелания прислали мои преподаватели и партнёры. Никто из них не знает правды. По крайней мере, пока.

В конце концов я снова засыпаю – в слезах, срываясь в очередную истерику.

Просыпаюсь спустя шесть часов, уже ближе к полудню, и снова оказываюсь одна. Лицо кажется тяжёлым и опухшим, глаза неприятно щиплет, а голова болит после бессонной ночи и слёз.

Сёстры и Регулус несколько раз пытаются зайти, но каждый раз я отсылаю их, повторяя одно и то же:

Я всё ещё хочу побыть одна.

Однако ближе к трём часам дня дверь моей палаты открывается снова. На этот раз на пороге стоят мадам Кармелла и Пейдж.

С ними я всё-таки решаю поговорить.

Не думаю, что мадам Кармеллу действительно волновало моё мнение. Она спрашивала просто из вежливости, как будто перед ней была обычная ученица, получившая небольшую травму, а не человек, чья жизнь только что перевернулась.

— О, Элли! — Пейдж тут же подбегает ко мне и обнимает. — Мне так жаль. Мерлин, если бы я только могла передать тебе свои искренние чувства...

— Я в порядке, — сквозь зубы лгу я.

— Необязательно притворяться теперь, дитя. Ты выглядишь хуже, чем когда-либо, — сухо замечает женщина, устраиваясь в кресле и по привычке опираясь на свою трость.

— Спасибо за комплимент, мадам Кармелла, — из меня вырывается короткий смешок.

— Мы с Пейдж пришли сообщить тебе новости...

— Обязательно делать это сейчас? — перебивает её Пейдж. — Я думала...

— ...что она станет новой прима-балериной вместо тебя, раз уж твоя травма не позволяет тебе перегружать ногу, — невозмутимо заканчивает за неё мадам Кармелла.

Внутри что-то обрывается.

— Ничего ещё не решено! — поспешно оправдывается Пейдж. — Если ты не хочешь, я не буду принимать это предложение. Правда. Но я была бы рада...

— Ты была бы рада? — переспрашиваю я.

— Элли, я...

— Чего ты ждёшь? Моего благословения?

Пейдж замолкает.

— Ты его не получишь. Кто угодно, но не ты, ясно? — голос срывается на крик. — Тебя даже в прошлом году не приглашали участвовать в отборном турнире! Почему ты?!

— Элли, прошу тебя...

— Убирайся с глаз моих!

Пейдж смотрит на меня несколько секунд, явно не зная, что сказать.

— Разве это моя вина?

— Откуда мне знать?! — я прищуриваюсь. — Может, ты использовала что-нибудь на мне, чтобы занять моё место? Какое-то заклинание? Порчу? Подложила мне проклятую воду вчера?

Она ошарашенно ахает.

— Убирайся. Отсюда. Сейчас же.

Пейдж больше ничего не говорит. Она разворачивается и выбегает из палаты так быстро, словно я действительно обожгла её.

— А жаль, что вы поссорились, — спокойно произносит мадам Кармелла, глядя ей вслед. — Она была единственной, кто хорошо к тебе относился среди всех этих завистливых сучек.

Я резко поворачиваю к ней голову.

— Как вы смеете заявляться ко мне с этой новостью? — повышаю голос. — Двадцати четырёх часов не прошло с момента моей травмы, а вы уже решили, что имеете право приходить сюда и делать всё, что вам вздумается!

Голос дрожит от злости.

— Чёрт возьми, что вам от меня нужно?! Хотели причинить мне боль? Поздравляю. Вы добились своего. А теперь уходите!

Я отворачиваюсь, не желая больше даже видеть эту женщину.

— Устраивай истерику сколько хочешь, но ты сама знаешь, что Пейдж заслуживает эту роль. Я уже давно рассматривала её в качестве следующей прима-балерины.

— Как мило, что вы давно подумывали о том, кем меня заменить.

— А ты что думала? Что будешь танцевать до сорока лет? — мадам Кармелла приподнимает бровь.

— Хотя бы до двадцати лет мне было бы достаточно, — отвечаю я.

Мадам Кармелла запрокидывает голову и безжалостно смеётся.

— Не смеши меня, ragazza mia. И что бы ты делала потом? Тебе никогда не было бы достаточно этого ощущения превосходства, когда весь зал аплодирует тебе. Ты довела бы себя до точки, из которой уже невозможно вернуться.

Она медленно поднимается с кресла и направляется к двери.

— Мой совет, Элеанор. Перестань смотреть на мир сквозь розовые очки и не обвиняй всех вокруг в ошибке. Особенно себя. Тебе просто не повезло, слышишь?

Она останавливается у двери и смотрит на меня через плечо.

— Пейдж отказывалась до последнего и будет отказываться дальше, лишь бы тебя не обидеть. Но я не собираюсь упускать такую возможность. И ещё...попытайся найти в себе силы и принять своих сестёр вместе со своим пареньком. Не закрывайся от них. Это самое худшее, что ты можешь сейчас сделать для себя. Скорейшего выздоровления. Мне жаль, ragazza mia.

Дверь закрывается за ней.

Я снова остаюсь одна.

Тебе просто не повезло.

Прекрасно.

Через несколько секунд дверь снова открывается, и в палату входит мой врач. Утром я узнала, что его зовут мистер Вентури.

— Кармелла не слишком вас расстроила, мисс Уайт? — интересуется он, подходя ближе. — Я знаю, иногда она бывает довольно грубой.

— Откуда вы её знаете? — с удивлением спрашиваю я.

Он на мгновение задумывается, а затем усмехается, будто вспоминая что-то очень давнее.

— На пике её карьеры...кажется, это было около тридцати лет назад. Я тогда был совсем молодым врачом, только начинал практику, и мне доверили её осмотр. У неё была травма, похожая на вашу, только пострадала левая нога.

Он ненадолго замолкает, погружаясь в воспоминания.

— Она часто язвила, огрызалась и была довольно резкой. Я никогда на неё за это не злился. Понимал, что ей тяжело из-за травмы, и старался не принимать её слова близко к сердцу. В итоге мы даже подружились.

На его лице появляется лёгкая улыбка.

— А потом я понял, что травма тут совершенно ни при чём. Кармелла была такой же и в обычной жизни.

Я медленно перевариваю его слова.

Теперь её фраза приобретает совершенно другой смысл.

Так значит, у неё была такая же травма.

Я смотрю на гипс, лежащий поверх моей ноги, и впервые за всё время думаю о мадам Кармелле не как о своей наставнице, а как о женщине, которая когда-то сидела на этом же месте и слышала от врача примерно то же самое.

Интересно.

***

Тем же днём я всё-таки решаюсь поговорить с сёстрами и Регулусом.

Они стараются не задевать эту тему, будто боятся лишним словом сделать мне ещё больнее, но я сама начинаю разговор. Сначала извиняюсь за то, как вела себя с ними, а потом постепенно выговариваю всё, что накопилось внутри за последние часы.

Сейчас мы где-то на середине разговора.

— Я боюсь. Я не понимаю и совершенно не знаю, что мне делать дальше. Смогу ли я когда-нибудь вновь найти себя? — мои глаза наполняются слезами. — Казалось, что все эти годы я жила только ради балета, а теперь его нет... Мне страшно.

Сиенна и Давина поддаются первыми. Они обе начинают плакать, а спустя несколько секунд к ним присоединяются и остальные сёстры. А потом мы превращаемся в один большой рыдающий комок объятий, тесно прижавшись друг к другу на больничной койке.

Я плачу вместе с ними, впервые за весь день не пытаясь остановиться.

Мне больше не хочется казаться сильной.

Не хочется говорить, что я справлюсь, когда сама не уверена в этом.

— Я так боялась вам сказать, — всхлипываю я, уткнувшись лицом в плечо Астрид. — Я думала, что ты будешь разочарована во мне. Что решишь, будто я потратила все эти годы впустую и деньги особенно. На балет уходило так много денег.

— Элли, — произносит Астрид, поглаживая меня по волосам. — Я бы никогда так не подумала, о чем ты!

— Но балет был всей моей жизнью...

— Был, — поправляет меня Бриджит. — Но это не значит, что он должен быть всей твоей жизнью навсегда.

Я поднимаю на неё заплаканные глаза.

— А если я больше ничего не умею?

— Тогда мы вместе выясним, что ещё ты умеешь, — отвечает Давина, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — У тебя впереди целая жизнь, Элли. Ты правда думаешь, что шестнадцать лет – это всё?

— Звучит так, будто ты сейчас читаешь мне лекцию.

— Конечно. Я твоя старшая сестра, это моя работа.

Сиенна фыркает, а потом снова обнимает меня крепче.

— И даже если ты решишь завтра стать профессиональным дегустатором круассанов, мы всё равно будем тебя поддерживать.

— Особенно если будешь делиться, — добавляет Фиона.

Я смеюсь. Сквозь слёзы, но впервые за весь день по-настоящему.

Регулус всё это время стоит на расстоянии. Он не пытается вставить своё мнение в наш разговор, не говорит, что всё обязательно наладится, и не обещает того, чего не может знать.

Когда наши объятия наконец становятся чуть менее тесными, я поднимаю голову и смотрю на него. Регулус сразу понимает мой взгляд. Сестры, Римус и Сириус тоже замечают этот молчаливый намёк и, не говоря ни слова, медленно выходят из палаты, оставляя дверь прикрытой.

Мы остаёмся вдвоём.

Регулус тут же пересаживается ближе и обнимает меня, осторожно прижимая к себе, словно боится сделать мне больно. Он утыкается носом в мои волосы и на несколько секунд просто молчит, крепко удерживая меня в своих руках.

— Мерлин, как же сильно я волновался за тебя, Элли, — выдыхает он. — Больше никогда не пугай меня так, слышишь?

Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза, а затем начинает оставлять короткие поцелуи на моём лбу, макушке, носу и обеих щеках, будто пытается убедить меня каждым из них, что я действительно здесь и никуда не исчезну.

— Я люблю каждую частичку тебя, — продолжает он. — Не только ту, которая танцует. Не только ту, которой аплодирует целый зал. Я люблю тебя, когда ты просыпаешься с растрёпанными волосами, когда злишься из-за какой-нибудь ерунды, когда смеёшься так громко, что тебя слышит весь дом. Люблю тебя, когда ты устаёшь, когда плачешь и даже когда ты невыносима.

— Особенно последнее?

— Особенно последнее, — серьёзно кивает он, заставляя меня рассмеяться.

Я снова прижимаюсь к нему.

— Мне жаль, Регулус. Прости меня, — всхлипываю я. — Я всегда знала, что рано или поздно это случится, но я просто не была готова. Я ведь не думала, что буду танцевать до сорока, но продержаться хотя бы до двадцати было бы для меня всем...

Я качаю головой, чувствуя, как очередная волна боли подступает к горлу.

— Всё равно это теперь ничего не значит. Я больше никогда не смогу танцевать, только если не хочу остаться без одной ноги.

Регулус некоторое время молчит, поглаживая меня по спине.

— Тогда не будем сейчас говорить о том, что будет через десять лет.

Я поднимаю на него глаза.

— А о чём говорить?

— О сегодняшнем дне. О завтрашнем. О следующей неделе, если захочешь. — Он осторожно убирает прядь волос с моего лица. — Тебе не нужно прямо сейчас придумывать новую жизнь, Элли. Ты только что пережила то, чего боялась больше всего. Ты имеешь право не знать, что делать дальше.

Я шмыгаю носом и опускаю взгляд.

— Но я больше не балерина.

— Ты Элеанор, — мягко поправляет он. — Балерина – это часть тебя. Очень большая и важная часть, я знаю. Но это всё равно только часть.

— А если я не знаю, какая я без неё?

— Тогда узнаешь.

Он говорит это так просто, будто ответ очевиден.

— Вместе со мной. С твоими сёстрами. С друзьями. Мы никуда не денемся, пока ты будешь искать.

Я смотрю на него сквозь слёзы.

— А если я стану скучной?

Регулус тихо смеётся.

— Ты? Скучной?

— Вдруг.

— Элли, ты умудрилась однажды заставить меня идти через весь город под дождём только потому, что тебе захотелось купить шоколадный круассан именно в той пекарне. Ты можешь перестать танцевать хоть завтра, но скучной от этого точно не станешь.

Я улыбаюсь, впервые за несколько часов по-настоящему.

Он наклоняется и целует меня в лоб.

— И ещё кое-что.

— Что?

— Я никуда не собираюсь уходить только потому, что твоя жизнь изменилась.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Регулус берёт мою руку и осторожно переплетает наши пальцы.

— Ты потеряла балет, Элли. Это ужасно больно, и я не собираюсь делать вид, будто это не так. Но ты не потеряла себя. И уж точно не потеряла меня. — Он сжимает мою ладонь. — Так что сегодня можешь плакать сколько угодно. Завтра тоже, если понадобится. А потом мы потихоньку разберёмся, что делать дальше.