Тень пиона

Хисын ждал новостей с самого утра.

Свиток, найденный на рассвете, лежал перед ним на столе. За окнами малого кабинета солнце уже миновало зенит и начало клониться к закату, а тени старых сосен протянулись через весь сад, словно пытаясь дотянуться до стен павильона. В воздухе стояла та особенная тишина, какая бывает в предвечерние часы, когда всё живое замирает в ожидании сумерек. Даже птицы за окном притихли, и только далёкий шум плаца — приглушённый, едва различимый — напоминал о том, что жизнь во дворце продолжается.

Хисын сидел неподвижно, положив руки на стол. Перед ним стояла чашка с остывшим чаем, к которой он не притронулся с тех пор, как вернулся из архивов. Масляная лампа горела ровно, и её свет отражался в тёмной глади чая, создавая иллюзию глубины — будто в чашке была не жидкость, а бездна.

Он прокручивал в голове одно и то же: список из двадцати трёх имён. Красная черта. Пометка, сделанная чьей-то торопливой рукой двенадцать лет назад. И имя — Пак Сокджу, — которое теперь жгло память, как клеймо. Где этот человек сейчас? Жив ли? И если да — что он знает? Что видел? Что мог бы рассказать?
Вопросы без ответов.

Когда в коридоре послышались шаги, Хисын поднял голову. Он узнал их сразу — так ходил только один человек во всём дворце: быстро, решительно, не задерживаясь на поклоны слугам. Шаги приближались, и в их ритме было что-то тревожное — не просто спешка, а какая-то внутренняя необходимость идти именно так, словно каждая секунда промедления могла стоить слишком дорого.

Дверь открылась, и вошёл Джей.

Он был всё ещё в купеческой одежде, в которой уходил в город. Дорожная пыль ещё не осела с его плеч — серый налёт, заметный даже в полумраке кабинета. Лицо его, обычно спокойное и открытое, теперь было чужим: черты заострились, взгляд стал жёстче, и только в уголках губ затаилась тень — не страха, нет, а того особого напряжения, которое появляется у человека, узнавшего нечто очень плохое и теперь вынужденного это повторить.

— Ты долго, — сказал Хисын, но в его голосе не было упрёка. Только усталость — глубокая, многодневная, которую он уже не пытался скрывать.

— Быстрее не получилось, — ответил Джей, опускаясь напротив.

Он не стал поправлять складки ханбока, не потянулся к чаю, не сделал ни одного лишнего движения — просто положил руки на стол и замер, глядя на брата. Пальцы его, сцепленные в замок, побелели от напряжения. Хисын заметил это. Заметил и то, как Джей несколько раз сжал и разжал челюсти, прежде чем заговорить.

— Ты был прав, — произнёс он наконец. — То, что происходит на восточных перевалах, — это не случайность. И это не просто стычки.

Хисын молчал. Он ждал. Он умел ждать — этому его научили годы, проведённые в архивах и библиотеках, среди свитков, которые открывали свои тайны только тем, кто умел не торопиться.

Джей глубоко вздохнул и продолжил — медленно, тщательно подбирая слова, словно каждое из них имело вес:

— На торговый путь, у подножия перевалов, вышел отряд наёмников. Они не прячутся. Разбили лагерь прямо на тракте, там, где проходят караваны. Хорошее оружие, хорошие лошади. Сидят и ждут. Никого не трогают — но одного человека, попытавшегося задать вопрос, избили едва не до смерти.

Он замолчал. Пламя лампы дрогнуло от невидимого сквозняка, и тени на стенах заплясали быстрее.

— Среди них есть человек, который раньше служил во дворце, — продолжил Джей, и его голос упал почти до шёпота. — Бывший стражник, Юн Сок. И это не просто слух — его видели, опознали. И он не скрывается. — Он поднял глаза на брата. — Но хуже другое. Хван говорит, что люди на рынке шепчутся о покровителе. О том, кто нанял этих наёмников, кто платит им, кто отдаёт приказы. Он из дворца: «носит шёлк и пьёт из золотой чаши» — так говорят. Имени никто не знает, но все боятся.

Джей замолчал. Его пальцы, сцепленные в замок, разжались и снова сжались. Он посмотрел на свои руки, словно только сейчас заметил это, и заставил их замереть. Хисын не шевелился. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах — внимательных, цепких, — что-то изменилось. Что-то похолодело.

— Кто-то из наших, — произнёс он.

— Да.

— Ты кому-нибудь говорил?

— Никому. Только тебе.

За окном ветер шевельнул ветви сосны, и тени на стене дрогнули снова. Хисын откинулся назад, и теперь его лицо наполовину скрылось в полумраке — только глаза блестели в свете лампы, как два уголька.

— Тогда посмотри на это, — сказал он и развернул свиток, который всё это время лежал у него под рукой.

Джей склонился над столом. Он увидел список — двадцать три имени, аккуратно выведенных чьей-то казённой рукой. И красную черту. И торопливую приписку на полях, почти неразборчивую, сделанную второпях.

Хисын не стал зачитывать имена. Не стал перечислять казнённых. Он просто коснулся пальцем красной черты и сказал:

— Пак Сокджу. Личный писец главы клана Ю. Единственный, чьё тело не нашли.

Джей поднял глаза от свитка. Несколько секунд он просто смотрел на брата, осмысливая услышанное. Потом произнёс — медленно, как будто пробуя слова на вкус:

— Писец, который знает, были ли письма подлинными.

— Да.

— И, вероятно, кто-то помог ему уйти.

— Да. — Хисын убрал руку со свитка. — Дом был окружён. Уйти в одиночку он не мог. Кто-то знал о готовящемся аресте. Кто-то предупредил его — или открыл тайный ход, или отвлёк стражу. Возможно, кто-то из дворца.

— Как и у наёмников, — сказал Джей.

Они замолчали. Тишина в кабинете стала такой плотной, что, казалось, её можно потрогать. Масляная лампа потрескивала, и каждый треск отдавался в висках. За окном окончательно стемнело, и сосны превратились в чёрные силуэты, застывшие на фоне тёмно-синего неба.

Джей думал о том, как странно сплетаются нити. Писец, который бежал двенадцать лет назад. Стражник, который теперь среди наёмников. И некто третий — тот, кто сейчас, возможно, находится с ними в одном месте, во дворце, — кто связывает их невидимой связью, оставаясь в тени.

Хисын думал о том же. Его пальцы медленно постукивали по столу — единственное движение, которое он позволял себе. Мысли были тяжёлыми, вязкими, они цеплялись одна за другую и не давали покоя. Сонхун где-то там, в горах, один, без вестей, без поддержки. Он всегда был сильным — самым сильным из них, — но сейчас Хисын впервые за долгое время почувствовал не просто тревогу, а страх. Глухой, сосущий, какой бывает только за самых близких. И он ничего не мог сделать, только ждать. Только искать ответы здесь, пока брат ищет их там.

— Мы должны рассказать Сонхуну, — нарушил молчание Джей.

— Должны. — Хисын поднял голову. — Но письмо должно быть осторожным. Никаких имён, никаких лишних подробностей. Если оно попадёт не в те руки...

— Я понимаю. — Джей уже поднялся. — Я напишу сегодня ночью. С гонцом.

— Из доверенных людей.

— Да.

Джей повернулся к двери, но Хисын остановил его:

— Ещё кое-что. Ю На-хи.

Джей обернулся.

— Она последняя из рода Ю, — сказал Хисын. — Если всё это связано со старым делом, тот, кто хочет докопаться до правды — или, наоборот, похоронить её, — может прийти за ней. Я хочу, чтобы ты понимал это. Она может быть не просто свидетельницей. Она может быть мишенью.

— Я понимаю. — Голос Джея прозвучал глуше, чем он хотел. — Юнха присматривает за ней?

— Да. Я попросил.

— Хорошо. Спасибо.

Они посмотрели друг на друга — долгим, тяжёлым взглядом, в котором было больше, чем могли передать слова. Потом Джей коротко кивнул и вышел. Дверь закрылась за ним с мягким стуком.

Хисын остался один. Он сидел в полумраке, не зажигая второй лампы, не поднимаясь с места. Пламя перед ним дрожало, и тени на стенах дрожали вместе с ним. В комнате было тихо — так тихо, что он слышал собственное дыхание. Он думал слишком много и смотрел на огонь, позволяя тишине делать то, чего не могли сделать слова.

Где-то далеко, в другом крыле, скрипнула половица. Хисын вздрогнул, неожиданный звук вырвал его из мыслей. Пора было идти в архивы. Нужно найти всё, что можно, о Юн Соке, и нужно успеть до рассвета.

---

Джей вышел из кабинета Хисына и направился к себе.

Коридоры Восточного павильона были пусты. В этот час дворец уже затихал: слуги разошлись по своим комнатам, стража заняла ночные посты, и только редкие масляные лампы ещё горели вдоль стен, отбрасывая на пол длинные дрожащие тени. Джей шёл быстро, но не бежал. Его шаги гулко отдавались от каменных плит, и этот звук был единственным, что нарушало тишину.

Он толкнул дверь своей комнаты и вошёл. Внутри было темно — слуги уже погасили свет, — но он не стал зажигать лампу. Вместо этого подошёл к столу у окна, задёрнул шторы и только после этого высек огонь. Единственная свеча загорелась, и её маленькое пламя задрожало, выхватывая из темноты край стола, чернильницу, стопку чистой бумаги.

Джей сел, разложил бумагу, взял кисть и... замер.
Письмо Сонхуну. Как написать его так, чтобы сказать всё — и ничего? Чтобы предупредить — и не спугнуть? Чтобы оно попало в руки брата, а не того, кто, возможно, следит за каждым их шагом?

Он закрыл глаза. Перед ним всплыло лицо Сонхуна — спокойное, непроницаемое, с вечной тенью улыбки, которую тот почти никогда не показывал. Джей вспомнил их последний разговор у ворот, в тумане, когда слов было сказано немного, но каждое имело вес. Они не обещали друг другу ничего вслух — только обменялись парой фраз, понятных им одним. Но этого хватило, как и всегда.

Он открыл глаза и начал писать, не потому что слова давались легко — они не давались. Но он знал: каждая минута промедления здесь, в этой комнате, — это минута, которой нет у Сонхуна там, на перевалах. Поэтому он просто писал, коротко и сухо. Если письмо перехватят, оно не скажет чужому глазу почти ничего. Остальное Сонхун поймёт сам.

Джей запечатал письмо личной печатью и отложил кисть. Пламя свечи дрогнуло, и по стене пробежала тень — быстрая, как взмах крыла. Он поднял голову, прислушался. За окном было тихо. Только ветер шуршал иглами старых сосен, и где-то далеко, на плацу, перекликались ночные стражники.

Он вызвал гонца.
Юноша явился быстро — один из доверенных людей Хисына, молчаливый, исполнительный. Из тех, кто не задаёт вопросов, а просто делает, что велено. Джей протянул ему письмо.

— Доставить лично в руки третьему принцу. Скачи без остановок. Если конь падёт — бери другого в первом же гарнизоне. Скажешь, что приказ второго принца. Это важнее, чем ты можешь представить.

Гонец взял письмо, поклонился и исчез за дверью так же бесшумно, как и появился. Через несколько минут Джей услышал стук копыт — сначала громкий, потом всё тише и тише, пока он не растворился в ночи.

Он остался стоять у окна. Свеча на столе догорала, и тени в комнате становились длиннее. За окном ветер гнал по небу облака, и звёзды то гасли, то загорались вновь. Он смотрел на них и чувствовал глухую, тянущую тревогу — ту, что не отпускала уже несколько дней. Где-то в горах сейчас ехал его брат — один, в темноте, не зная, что письмо уже в пути. Мысли были о том, что где-то здесь, во дворце, возможно, прямо сейчас другой человек смотрит на то же небо и ждёт.

Джей коснулся рукава.
Заколка всё ещё была там. Маленький серебряный пион, который он купил сегодня на рынке — импульсивно, не думая, просто потому что На-хи на него посмотрела. Посмотрела так, словно увидела не украшение, а что-то другое. Что-то, о чём она никогда не рассказывала.

Он вытащил заколку и положил на стол рядом с остывшей печатью. Серебро блеснуло в свете угасающей свечи — тускло, приглушённо. Горный пион — цветок, который растёт на каменистой почве, где ветер суров, а зима приходит рано. Цветок, который не боится холода.

Она не взяла его. Сказала: «Дорого». Но дело ведь не в цене. Дело в том, что она не считала себя вправе иметь что-то, что принадлежало бы только ей, а не было дано из милости.

Джей смотрел на заколку и не знал, когда сможет её отдать. Не знал, примет ли она подарок или снова откажется. Но чувствовал: этот день наступит.

Он убрал заколку обратно в рукав. Потом закрыл окно и задул свечу. Комната погрузилась в темноту.

---

Прошло две недели.

Сначала отсутствие Сонхуна ощущалось как лёгкое беспокойство — то, что можно было прогнать, заняв себя делами, отогнать, как назойливую муху, и убедить себя, что ничего страшного не происходит. Инспекция гарнизонов — дело долгое, особенно если проверять каждую заставу, каждый пост, каждый склад с оружием. Третий принц всегда был дотошен, он не умел делать что-то наполовину. И если для этого требовалось задержаться на несколько дней — он задерживался. Так было всегда. Так должно было быть и сейчас.

Но шли дни, а новостей не было.

К концу первой недели беспокойство перестало быть лёгким. Оно поселилось где-то под ложечкой — холодное, сосущее, — и уже не проходило, сколько ни занимай себя делами. На завтраках в Восточном павильоне всё чаще замолкали, прислушиваясь к шагам в коридоре — не гонец ли? Ни-Ки перестал шутить про павлинов и чечевицу. Джейк стал рассеянным, забывал, куда положил перчатки, и дважды возвращался с плаца за забытым мечом. Даже Сону, вечно ленивый и насмешливый, теперь реже раскрывал веер и всё чаще сидел молча, глядя куда-то в сад, словно ждал, что ответ появится сам собой из-за старых сосен.

Император не подавал виду. Но стал реже выходить из кабинета и дольше обычного задерживаться у окна, выходящего на восточную дорогу. Слуги шептались, что он почти не спит. Хисын молчал, но его глаза, и без того уставшие от архивной пыли, теперь выдавали то, чего он не произносил вслух. Джей каждый день слал запросы в город, но слухи с перевалов были глухими и противоречивыми. Кто-то говорил, что видел отряд императорских всадников у дальней заставы. Кто-то — что на перевалах тихо и никаких отрядов там нет. Правды не знал никто.

Ожидание превращалось в тревогу. Тревога — в страх, который никто не осмеливался произнести вслух, но который чувствовали все.

На шестнадцатый день во дворец пришло письмо.

Ни-Ки узнал об этом первым. Он вообще в последние дни взял привычку крутиться у главных ворот — то ли случайно оказывался там каждый раз, когда доставляли почту, то ли, что вероятнее, караулил с утра до вечера, не признаваясь в этом даже себе. Когда гонец — запылённый, уставший, в пропотевшей дорожной одежде — въехал во двор и спешился, Ни-Ки уже был там. Он не спросил разрешения, не дождался, пока письмо передадут по надлежащей цепочке. Он просто схватил свиток — тот, что был адресован всем братьям, — и бросился в Восточный сад, даже не взглянув на остальную почту.

— Он жив! — закричал он, врываясь на лужайку у старого фонтана. — Он написал!

Его голос разбил тишину, висевшую над садом все эти дни, — ту особенную, вязкую тишину, которая сгустилась за две недели неизвестности и которую никто не решался нарушить первым.

Джейк, сидевший на траве и бесцельно ковырявший прутиком землю, подскочил как ужаленный. Сону, дремавший на скамье, выпрямился и замер, забыв про веер, который так и остался лежать у него на коленях. Чонвон, стоявший у фонтана и, как всегда, созерцавший что-то невидимое в облаках, медленно повернул голову — и в его обычно бесстрастных глазах что-то дрогнуло, ожило.

На-хи была здесь же. Она сидела на каменном бортике фонтана, куда вышла подышать вечерним воздухом после долгого дня. Старшая принцесса отпустила её раньше обычного — Юнха в последние дни вообще была к ней особенно внимательна, словно чувствовала что-то, — и теперь На-хи держала в руках свиток, про который совершенно забыла, услышав крик Ни-Ки.

Она ждала. Все эти дни она тоже ждала, хотя ни за что не призналась бы в этом даже себе.

Их отношения с Сонхуном были похожи на столкновение огня и льда — с тех самых пор, как она себя помнила. Он был холоден, как северный ветер с Драконьих гор: скуп на слова, суров в суждениях, неприступен, словно крепость, закрытая на все засовы. Она — живая, острая на язык, не умеющая вовремя смолчать — вечно натыкалась на эту стену. Он смотрел на неё с ледяным спокойствием, цедил замечания сквозь зубы, не повышая голоса, но каждое его слово обжигало холодом. Она отвечала тем же — дерзко, с вызовом, расправляя плечи и вскидывая подбородок, словно пытаясь доказать, что ей всё равно. Ей не было всё равно — просто она слишком хорошо научилась это прятать.

Все во дворце знали: если из библиотеки доносятся спор и возмущённые голоса, значит, там Сонхун и На-хи снова что-то не поделили. Если за завтраком звучат колкости — это они. Если кто-то фыркает, а кто-то ледяным тоном отчитывает — снова они. Никто не мог представить их в одной фразе со словом «ждать». Да она и сама не смогла бы.

И всё же она ждала. Прислушивалась к шагам в коридоре — не его ли тяжёлая, размеренная поступь? Задерживала дыхание, когда кто-нибудь за завтраком замолкал, глядя на восточную дорогу. И сейчас, сидя у фонтана, чувствовала, как сердце колотится где-то у самого горла. Не от страха. От надежды — той самой, которую она ни за что не показала бы миру и в которой сама себе до конца не признавалась.

— Читай! — потребовал Джейк, первым добежав до брата. — Что он пишет?

— Сейчас! Сейчас... — Ни-Ки развернул свиток дрожащими пальцами. Он пробежал глазами по строкам, и его лицо, только что напряжённое, сжатое в ожидании самого худшего, вдруг осветилось — нет, не радостью, а чем-то похожим на облегчение. Тем особым облегчением, какое бывает, когда долго ждёшь плохих новостей, а получаешь обычные. Скучные. Ничего не значащие — и оттого бесценные.

— Ну! — не выдержал Сону. — Не томи. Я от этого молчания поседею раньше времени.

Ни-Ки откашлялся и начал читать вслух. Голос его звучал громче обычного — он явно хотел, чтобы слышали все, даже птицы в кронах сосен, даже рыбы в тёмной воде фонтана:

«Братьям. Я всё ещё в пути. Всё в порядке, причин для беспокойства нет. Задержусь дольше, чем рассчитывал, — слишком много всего скопилось. Но к родительскому дню я вернусь. Даю слово. Берегите отца. Присматривайте друг за другом. И не спорьте по пустякам. Сонхун».

На мгновение повисла тишина — та самая, которая бывает после удара колокола, когда звук уже стих, а воздух ещё дрожит. А потом Джейк выдохнул — шумно, всем телом, как будто всё это время держал воздух в груди и только теперь позволил себе выпустить его.

— «Не спорьте по пустякам», — повторил он, и в его голосе послышалось что-то похожее на смех. — Это он про Сону.

— Почему сразу про меня? — возмутился тот, выпрямляясь на скамье с видом оскорблённого достоинства.

— А про кого же ещё? — Джейк повернулся к нему. — Ты споришь по пустякам больше всех. Это все знают. Это даже Сонхун знает, хотя он сейчас где-то в горах.

— Я не спорю, — заявил Сону, раскрывая веер с таким видом, будто этот жест сам по себе служил неопровержимым доказательством. — Я веду философские дискуссии. Это другое.

— На прошлой неделе ты полчаса доказывал Чонвону, что ветер дует с востока, — напомнил Джейк. — Хотя ветер дул с запада. И все это видели.

— Я доказывал, что восток и запад — понятия относительные!

— Ты проиграл, — вставил Ни-Ки, с готовностью вступая в перепалку.

— Я не проиграл, я согласился с альтернативной точкой зрения!

— Это называется «проиграл», — подвёл итог Джейк.

Чонвон, стоявший у фонтана, едва заметно покачал головой, но в этом покачивании было больше слов, чем в иной речи. Он ничего не сказал — он вообще редко говорил, — но уголки его губ чуть дрогнули, и это означало, что он, пожалуй, даже рад, по-своему, молча.

На-хи слушала их перепалку, и внутри у неё медленно отпускало что-то, сжатое в тугой узел все эти шестнадцать дней. Она сидела, смотрела на воду, на блики, на спорящих братьев, и чувствовала, как камень, лежавший где-то внутри, становится чуть легче.

---

Пока младшие братья спорили в саду, на веранде Восточного павильона, скрытые от их глаз старыми соснами, стояли Хисын и Джей. Они тоже получили письмо — более длинное, адресованное им лично, и уже прочли его.

Это письмо было не таким, как то, что читал Ни-Ки. В нём не было ни шутливых предупреждений о пустяках, ни общих фраз. Сонхун писал коротко, скупо, и каждое слово было взвешено. Он добрался до перевалов. Слухи о наёмниках подтвердились — они действительно там, на торговом пути, и их больше, чем сообщал Хван. Он проверил гарнизоны — те в порядке, но напряжены, ждут чего-то. Он нашёл следы, которые ведут куда-то дальше, в горы, и собирается проверить их лично. Подробностей не пишет — слишком рискованно. Просит продолжать поиски здесь, во дворце, и быть осторожными. И обещает вернуться к родительскому дню.

Хисын свернул свиток и долго смотрел на него, не говоря ни слова. Его пальцы, державшие бумагу, чуть дрожали — не от страха, а от усталости, которая накопилась за эти шестнадцать дней.

— Он что-то нашёл, — произнёс он наконец. — Но не пишет, что именно.

— Боится, что прочтут чужие глаза, — отозвался Джей. Он стоял, прислонившись к столбу веранды, и смотрел в сад, где всё ещё звучали голоса младших братьев. — Или пока не уверен сам. Или и то, и другое сразу.

— Если письмо перехватят, — медленно сказал Хисын, — оно не должно рассказать лишнего. Он всегда был осторожен. Но сейчас... — Он замолчал, подбирая слова. — Сейчас эта осторожность пугает меня больше, чем если бы он написал открыто. Потому что она означает, что опасность реальна. Что он там не просто так задержался. Что кто-то действительно ждёт его на перевалах. И он не знает, кто именно.

— Он знает, что мы ищем здесь, — ответил Джей. — Писца. Стражника. Того, кто носит шёлк. Он рассчитывает, что к его возвращению у нас будут ответы.

— Или хотя бы зацепки. — Хисын провёл ладонью по лицу. — Я проверяю архивы стражников. Пока ничего. Но я найду Юн Сока. Если он служил во дворце, где-то должна быть запись.

— А я продолжу через гильдии, — кивнул Джей. — Если писец где-то прячется, кто-то должен его знать. Кто-то должен помнить, что случилось двенадцать лет назад.

Они замолчали. Снизу доносились голоса — Джейк и Ни-Ки всё ещё спорили с Сону, который, судя по возмущённому тону, продолжал доказывать относительность востока и запада.

— Посмотри на них, — вдруг сказал Хисын, кивая в сторону сада. — Спорят. Даже сейчас.

— Это хороший знак, — отозвался Джей. — Если они ещё могут спорить о пустяках, значит, ещё не всё потеряно.

— Они просто не знают того, что знаем мы.

— Так и должно быть, — согласился Джей. — Но иногда незнание — это милость.

Хисын перевёл взгляд на фонтан. На-хи сидела на каменном бортике, слушая перепалку, и на её лице блуждала лёгкая улыбка — не веселья, а облегчения.

— Она ждёт, — сказал он негромко.

Джей ничего не ответил, только кивнул.

— Никогда бы не подумал, — задумчиво произнёс Хисын. — Они ведь всё время спорили. Сколько я их помню — вечно собачились, как кошка с собакой. Он считал её слишком шумной, она считала его слишком холодным. А теперь...

— А теперь она сидит у фонтана и считает дни до его возвращения, — закончил Джей. — Да, я тоже заметил.

Они переглянулись. В этом взгляде было понимание — то особое понимание, которое возникает между братьями, когда слова уже не нужны. И тревога — потому что если их догадки верны, На-хи может оказаться в центре всего, что происходит. И надежда — потому что если Сонхун вернётся, может быть, всё ещё обойдётся.

До родительского дня оставалось пять дней. Сонхун обещал вернуться — и каждый из них верил, что так и будет. Потому что он всегда держал слово.

---

Младшие принцы ещё немного пошумели — обсудили, кто из них главный спорщик и чьё имя Сонхун на самом деле имел в виду, — а потом начали расходиться. Джейк вспомнил, что обещал помочь Чонвону с каким-то свитком, и ушёл вместе с ним. Сону поднялся со скамьи, потянулся с грацией сытого кота и заявил, что вечерняя сырость портит цвет лица, после чего удалился в павильон, всё ещё бормоча что-то про восток и запад.
Ни-Ки задержался.

Он стоял у фонтана, глядя на письмо, которое всё ещё держал в руках. Его лицо, только что оживлённое спором, теперь стало задумчивым — тем особенным, непривычным выражением, которое появлялось у него редко и всегда означало, что за внешней бесшабашностью скрывается что-то более глубокое. Блики от воды плясали на его лице, делая его моложе и старше одновременно.

На-хи заметила это. Она слишком хорошо знала Ни-Ки, чтобы не заметить.

— Ты волнуешься, — сказала она.

Это был не вопрос. Ни-Ки вздрогнул, словно она застала его врасплох, и обернулся.

— Нет, — начал он по привычке, но осёкся под её спокойным, понимающим взглядом и вздохнул. — Ладно. Да. Волнуюсь. Чёрт. Как ты всегда это делаешь?

— Что именно?

— Видишь то, что я пытаюсь спрятать.

Она не ответила. Просто подвинулась, освобождая место рядом с собой на каменном бортике. Ни-Ки опустился рядом, всё ещё сжимая свиток в пальцах.

— Понимаешь, — заговорил он, и его голос стал тише, серьёзнее, — он ведь никогда не задерживается. Никогда. Если сказал — вернусь через неделю, значит, через неделю он уже здесь. Я даже помню, как в детстве он пообещал Джейку научить его стрелять из лука. Уезжал на месяц на учения, а пообещал, что в первый же день после возвращения пойдёт с ним на стрельбище. Все говорили: «Забудет», «Устанет», «Какая разница, днём раньше, днём позже». А он вернулся — и пошёл. В первый же день. Дождь лил как из ведра, ветер сносил стрелы в сторону, а он стоял и учил. Весь день. Потому что пообещал. Понимаешь? Если Сонхун пообещал — он делает.

— Я помню эту историю, — сказала На-хи. — Джейк рассказывал.

— Ну вот. А теперь он обещал вернуться к родительскому дню. И я хочу верить. Я верю. Но...

— Но?

Ни-Ки долго молчал, глядя на воду. Потом повернулся к ней:

— Но я боюсь, что однажды он не сможет сдержать слово. Не потому что не захочет. Не потому что забудет. А потому что не получится. — Он отвёл взгляд и добавил совсем тихо: — Глупо, да?

— Не глупо, — ответила она. — Ты просто его любишь. Это нормально — бояться за тех, кого любишь.

Ни-Ки помолчал, переваривая её слова. Потом уголки его губ дрогнули в усмешке — невесёлой, но и не горькой.

— Знаешь, ты иногда говоришь прямо как Хисын. Только короче. И понятнее.

— Это комплимент?

— Это констатация факта. — Он поднялся и уже собрался уходить, но вдруг остановился и посмотрел на неё сверху вниз. — А знаешь, что я ещё думаю?

— Что?

— Вы с Сонхуном похожи.

На-хи моргнула. Это было настолько неожиданно, что она даже не нашлась с ответом.

— Мы? Похожи? Сонхун и я?

— Ага. — Ни-Ки кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то лукавое, но не злое. — Он снаружи — лёд. Холодный, неприступный, слова лишнего не скажет. А внутри... — Он не договорил, только развёл руками, словно это объясняло всё. — И ты такая же, — продолжил Ни-Ки. — Все думают, что ты шумная, острая на язык, ничего не боишься. А я же вижу — когда дело касается чего-то важного, ты замолкаешь. Прячешь всё внутри. Как он.

На-хи сидела, глядя на тёмную воду фонтана, и чувствовала, как слова Ни-Ки задевают что-то глубоко внутри. Что-то, о чём она сама никогда не думала — или не позволяла себе думать.

— Я не знаю, что там у вас происходит, — продолжал Ни-Ки уже мягче. — И, наверное, не моё дело. Но я рад, что ты здесь. Что ты с нами. И я думаю, он тоже рад. Просто никогда этого не скажет. Потому что он — это Сонхун, ледяной принц.

Ни-Ки подмигнул ей — легко, беззаботно, как в детстве, — вскочил на ноги и, насвистывая какую-то мелодию, направился к Восточному павильону. Его шаги были лёгкими, почти танцующими, словно разговор снял с его плеч невидимый груз.

На-хи осталась у фонтана одна. Сумерки сгустились окончательно, и в саду зажгли фонари. Их тёплый свет дрожал на воде, дробясь на сотни золотых искр. Ночь опускалась на дворец, зажигая первые звёзды над Драконьими горами.

До родительского дня оставалось пять дней. Сонхун обещал вернуться — и он всегда держал слово. А когда он вернётся, всё снова встанет на свои места. И это ожидание, и эта тревога — всё останется позади, как дурной сон. Снова будут завтраки в Восточном павильоне, перепалки за столом, привычные колкости и привычное молчание. Всё снова будет как прежде.