Аутсайдеры

Мир за пределами дома Мэттью всегда казался Вивиан чужим, выцветшим и плоским, лишенным той пульсирующей жизни, что билась в старом подвале. Но в тот вечер, когда она, уставшая и счастливая после репетиции, свернула за угол на Готорн-стрит, реальность вонзилась в нее острым осколком.
Черная Monroe Sovereign, сияющая свежим воском, стояла у тротуара, как огромная ворона. Он был неуместен на этой тихой улочке с ее старыми кленами и облупившимися заборами. Он был воплощением Мэри Флетчер: дорогая, безупречная и абсолютно бездушная.

Вивиан остановилась. Сердце ухнуло куда-то вниз.

«Вот черт», — прошептала она, но не побежала. Не было смысла. Мэри видела ее, это Вивиан знала точно. Сквозь затемненные стекла машины она чувствовала на себе этот пристальный, сканирующий взгляд, оценивающий каждую царапину на ее кедах и каждый значок на куртке.

Мэри не вышла из машины. Она не устроила скандала на всю улицу, как сделала бы любая другая мать из Вейл-Хаверли. Это было бы слишком просто. Вместо этого она просто сидела за рулем, словно королева в своей карете, и смотрела на дочь сквозь стекло. Ожидание было хуже криков. Оно было безмолвным приговором. Когда дочь села в машину, Мэри нажала на газ.

Подъезжая к дому, Вивиан посмотрела на окно. Внутри дома, за шторой гостиной, мелькнула чья-то тень. Боб. Конечно. Он был все еще здесь. За те несколько дней, что Мэри «присматривала» за домом, этот торговец подержанными машинами успел обжиться. Вивиан видела его грязные ботинки на крыльце, слышала его хриплый смех. Он пил пиво из банки и смотрел телевизор в гостиной, словно был хозяином. Это вызывало у нее тошноту.

Когда Вивиан вошла в дом, Мэри уже стояла в прихожей и теперь медленно, с демонстративным спокойствием, протирала бархоткой свои очки. Аромат её духов смешивался с запахом дешевого мужского одеколона, который витал в воздухе.

«Вивиан», — голос матери был мягким, почти ласковым. — «Иди за мной. Нам нужно кое-что обсудить».

Мэри развернулась и, не оглядываясь, прошла через гостиную мимо Боба, который сидел в кресле, держа в руках банку пива. Он ухмыльнулся Вивиан, подмигнув. Ей захотелось выплеснуть ему пиво в лицо.

Мэри остановилась у двери, которая вела в бывший кабинет дедушки. Эта комната была запретной зоной в доме. После смерти деда Мэри заперла ее, превратив в мавзолей памяти, который сама же и оскверняла своим поведением.

«Заходи», — приказала она.

Вивиан шагнула внутрь. Запах пыли и старой бумаги ударил в нос. Книги по медицине, переплетенные в кожу, стояли на полках. На стене висели дипломы и грамоты, выцветшие от времени. Здесь все дышало историей. Историей семьи Флетчер.

Дверь за ними закрылась, отрезая их от мира, и в особенности от ушей Боба.

«Садись», — Мэри кивнула на стул, стоящий напротив массивного дубового стола.

Вивиан села, чувствуя себя маленькой девочкой, вызванной к директору. Мэри осталась стоять, скрестив руки на груди. Ее лицо было непроницаемо, но в уголках губ затаилась жесткая складка.

«Ты хоть представляешь, как это выглядит со стороны, Вивиан?» — начала она без предисловий. — «Ты сбегаешь из дома через окно, как воровка. Ты шляешься по ночам, как последняя. Ты водишься с этими...» — Мэри сделала паузу, подбирая слово, которое бы точно отражало ее презрение, — «с этими отбросами. Ты позоришь фамилию».

Эти слова должны были ранить. И они ранили. Но не так, как хотела Мэри. Гнев матери вызвал в Вивиан не чувство вины, а лишь тупую, ноющую боль, которая моментально вытянула из нее все силы. Она перестала слышать голос матери. Ее взгляд скользнул по стенам кабинета, по старому книжному шкафу, по стопке пожелтевших журналов «Трокар» на столе.

В углу комнаты стоял тот самый старый глобус, который дедушка крутил, когда рассказывал ей о странах, где он и бабушка когда-то были. Она видела свое отражение в его полированной поверхности, искаженное и смешное.

Воспоминания нахлынули внезапно, теплой волной, почти спасительной.

«Внученька, давай-ка посмотрим, где у нас тут находится сердце», — говорил дедушка Джон, присаживаясь на корточки и водя канцелярской ручкой по её животу. — «Вот здесь оно стучит. Слышишь? Так же громко, как стучит мое сердце, когда я вижу, как ты растешь». Вивиан тогда смеялась, потому что это было щекотно. Бабушка Элеонора стояла в дверях, вытирая руки о передник, и улыбалась. От нее пахло яблочными пирогами и йодом. Дом был наполнен их смехом, их присутствием, их любовью. Они были потомственными врачами, хорошими хирургами в городе, но для нее они были просто дедушкой и бабушкой, которые возились с ней, как с самой главной ценностью в мире. Дедушка мог часами рассказывать ей о древних методах лечения, показывать свои старые инструменты, которые хранились в шкафу. Бабушка учила ее плести венки из одуванчиков и объясняла, почему так важно иметь дело жизни.

Воспоминания были теплыми, как солнечный свет, пробивающийся сквозь занавески.
Но потом в уши Вивиан ворвался голос матери, пробиваясь сквозь туман ностальгии. Она говорила о чем-то своем, о каком-то «мистере Гарсия», и о том, что он слышал о Вивиан, и что ему очень не понравилось, что она «таскается по подвалам с какими-то неучами».

«Семья Флетчер была уважаема!» — голос Мэри повысился, и он вонзился в сознание Вивиан, как игла. — «Твой дед и бабушка были лучшими! Им доверяли жизни! А что ты делаешь? Ты плюешь на их память!»

И тогда волна тепла схлынула. Ностальгия, как испуганная птица, улетела, оставив после себя лишь холодную пустоту. И в этой пустоте остались другие воспоминания. Те, которые Мэри, сама того не желая, вызвала своей жестокостью.

Вивиан увидела себя в семь лет. Маленькая, в белом винтажном платьице, которое ей купила бабушка. Она стояла посреди гостиной, украшенной воздушными шарами, держа в руках старую куклу.

На столе лежали подарки. Она ждала. Ждала их.

Но в дверь вошла только Мэри, накрашенная и сияющая, и раздраженно сказала: «Не стой столбом, они не приедут. У них операция. Срочная. Ты же знаешь, что они врачи, Вивиан. У них есть работа. А ты не одна такая маленькая девочка на свете».

Вивиан вспомнила, как она смотрела на пустой коридор, надеясь, что они вот-вот появятся, запыхавшиеся и смеющиеся. Но их не было. Была только мать, которая взяла у нее из рук куклу и положила к остальным подаркам, а потом сказала гостям: «Девочка просто устала».

Это была не злость. Это была бездна. Они больше не вернутся. Ведь в столкновении с бензовозом не выживет никто.

Вивиан моргнула, и реальность вернулась. Она снова сидела в кабинете деда. Мать все еще стояла перед ней, гневно сверкая глазами, выговаривая что-то о «долге» и «приличиях». Но слова Мэри больше не долетали до Вивиан. Она слышала только стук собственного сердца.

Мэри ударила ладонью по столу, и старые весы для писем, стоящие на краю, жалобно звякнули. — «Ты поняла меня?»

Вивиан подняла голову. Она посмотрела на мать — на ее безупречную укладку, на ее дорогой браслет, на эту холодную маску, которая лишь на мгновение приоткрылась, показав настоящую, злую и отчаявшуюся женщину. Но Вивиан не чувствовала к ней жалости. Только глухую усталость.

«Возможно ты права, мама», — тихо сказала Вивиан, и ее голос прозвучал глухо в пыльной комнате.
Мэри на мгновение замерла, удивленная такой покорностью. Она открыла рот, чтобы сказать что-то еще, но Вивиан опередила ее.

«Ты права», — повторила она, вставая со стула. — «Я действительно позорю нашу фамилию, но не бабушку с дедушкой».

Она сделала шаг к двери, и Мэри, ошеломленная, не стала ее останавливать. Вивиан открыла дверь. В коридоре, прислонившись к стене, стоял Боб, пытаясь сделать вид, что он не подслушивал. Увидев Вивиан, он снова глупо ухмыльнулся.

«Все в порядке, мисс?» — спросил он с фальшивым участием.

Вивиан посмотрела на него и его самодовольное лицо. Потом медленно перевела взгляд на мать, стоящую в проеме кабинета, за ее спиной, словно за черной стеной.

Вивиан развернулась и пошла к лестнице. Каждая ступенька давалась с трудом. Она поднялась на второй этаж и толкнула дверь своей комнаты. Здесь, в этом убежище, воздух был другим. Тяжелым, спертым, но честным. Она захлопнула дверь, повернула замок, и звук щелчка показался ей почти громом в тишине.

Внизу, в гостиной, что-то происходило. Она слышала приглушенные голоса — материнский, резкий и недовольный, и мужской, хрипловатый, успокаивающий. Боб что-то говорил Мэри, и в его голосе слышались фальшивые нотки сочувствия.

Вивиан подошла к старому виниловому проигрывателю, стоящему на комоде. Это был подарок от бабушки Элеоноры, оставшийся после ее смерти, который Мэри считала хламом и хотела выбросить. Вивиан спасла его, как спасала все, что имело душу.

Она провела пальцем по корешкам пластинок, выбирая ту, что была ей нужна. «Crimson Veil. The Weight of Petrichor:When the Kites Forget the Wind». Идеально. Тяжелый, мрачный звук, в котором можно было утонуть, как в глубокой воде.
Игла коснулась винила, и из динамиков поплыл знакомый, гипнотический ритм. Вивиан закрыла глаза на мгновение, позволяя музыке заполнить комнату. Она знала, что внизу, в гостиной, все равно будет слышно. Но ей было все равно. Пусть слышат. Пусть знают, что она здесь, что она существует, что она не исчезнет, как бы мать ни старалась ее стереть.

Она упала на кровать, уставившись в потолок, на котором виднелись старые трещины, похожие на карту неизведанной страны. Музыка играла, и Роберт Смит голосил о боли, которая была слишком знакома.

А потом снизу донесся звук, от которого Вивиан передернуло. Смех. Хриплый, низкий смех Боба. И следом за ним — приглушенный, но отчетливый стон ее матери.

Вивиан зажмурилась, пытаясь заткнуть уши подушкой, но звуки просачивались сквозь шум пластинки, сквозь вату, сквозь все. Она знала, что сейчас начнется. Боб, как ни в чем не бывало, снова подкатывал к Мэри, а та, раздраженная и злая после разговора с дочерью, искала утешения в его объятиях. Или просто искала способ забыться.

Внизу раздался еще один стон, уже громче, и Вивиан почувствовала, как к горлу подступает тошнота.
Она встала с кровати и подошла к окну. На улице уже стемнело. Фонарь у дома заливал двор тусклым оранжевым светом. Она попыталась сосредоточиться на музыке. Громче. Сделать громче. Она повернула ручку громкости до упора, и голос Роберта Смита стал почти оглушительным, вибрируя в стенах.

Но это не помогало. Звуки снизу, словно змеи, все равно просачивались, находили путь через все барьеры. Особенно противный смех Боба. И тогда Вивиан сделала то, что всегда спасало ее в такие моменты. Она закрыла глаза и позволила памяти унести ее прочь, в другое время, в другое место.
Воспоминания нахлынули, смывая реальность, как морская волна смывает следы на песке. Она была там, на заброшенном заводе, где все началось.

Ей было тринадцать. Худенькая, угловатая девочка с двумя длинными косами, в школьной форме, которая уже была мала, и в колготках, которые вечно сползали. Она бродила среди руин старого текстильного завода, который закрыли еще до ее рождения. Здесь, среди ржавого металла, битого стекла и бетонных обломков, она чувствовала себя свободной. Она искала сокровища. Старые винтики, куски проволоки, странные металлические пластины — все это потом можно было пристроить к своим поделкам, превратить в искусство.

У нее был полароид, подаренный одним из ухажеров матери — дорогой, почти новый, с яркой вспышкой, которую она обожала. Она хотела запечатлеть красоту разрушения, сделать мир таким, каким она его видела. В тот день она искала идеальный кадр, поднимаясь все выше по груде мусора.
И тогда она услышала это.

Звук был едва слышным, почти неуловимым, но он пробился сквозь шум ветра и собственные мысли. Акустическая гитара. Кто-то играл где-то неподалеку. Мелодия была грустной, тягучей, незнакомой. Вивиан замерла, прислушиваясь. Музыка доносилась откуда-то из глубины цеха, из того места, куда она обычно не заходила.

Ее любопытство оказалось сильнее страха. Она двинулась на звук, переступая через груды щебня и осколков стекла, стараясь ступать как можно тише. Ей казалось, что она стала охотником, выслеживающим дичь.

Она заглянула за угол разбитой стены и увидела их.

Трое парней сидели на бетонных блоках, в окружении старого хлама. Один, со смольными кудрявыми и растрепанными волосами перебирал струны акустической гитары. Он был сосредоточен, глаза прикрыты, и он словно разговаривал с инструментом на языке, который понимал только он. Это был Джош.

Двое других сидели, попивая пиво из банок. Один из них, коренастый, рыжий, с вечной ухмылкой на лице, что-то говорил, жестикулируя. Это был Лиам. Второй, худой и бледный, с взлохмаченными волосами, молча слушал и курил, глядя в пустоту. Меттью.

Вивиан замерла, боясь дышать. Они казались ей персонажами из какого-то фильма — настоящими, взрослыми, опасными и одновременно завораживающими. Она медленно подняла свой полароид, пытаясь навести фокус. Она хотела запечатлеть этот момент, поймать эту странную, хрупкую красоту, этот оазис жизни посреди мертвого завода.

Она сделала шаг назад, чтобы найти лучший ракурс, и забыла о том, что находится на куче мусора.
Ее нога зацепилась за стальную катанку, торчащую из бетонной плиты. Она не успела даже вскрикнуть. Земля ушла из-под ног, и она покатилась вниз, как тряпичная кукла, по острым обломкам камня. Полароид вылетел из рук и с глухим стуком ударился о бетон. В ушах зашумело, в глазах потемнело, а колени обожгла острая боль.

Она приземлилась прямо у ног парней, подняв облако пыли и мелких камешков.
На мгновение воцарилась полная тишина. Гитара замолкла. Вивиан лежала на боку, чувствуя, как от стыда и боли горит лицо. Она слышала, как стучит ее собственное сердце, и чувствовала, как что-то мокрое и липкое течет по колену.

«Черт», — выдохнул кто-то.

Первым подбежал Лиам. Он опустился на корточки рядом с ней, и его ухмылка мгновенно исчезла.

«Эй, малая, ты как? Жива?» — Вивиан попыталась приподняться, но он мягко положил ей руку на плечо. — «Не дергайся. Посиди. У тебя коленки все в крови», — он посмотрел на ее ноги и присвистнул. — «Сильно болит?»
Она покачала головой, хотя на самом деле адски болело. Ей было так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю. Она была в своей дурацкой школьной форме, с дурацкими косичками, и выглядела как полная идиотка. Она даже не заметила, что лента с одной косы развязалась, и теперь волосы рассыпались по плечам, а другая коса болталась сбоку, как подбитое крыло.

«Ты чего здесь делаешь?» — спросил Лиам, помогая ей сесть. Он был старше. Намного старше её. Ему, наверное, уже было семнадцать. Или восемнадцать. Они все заканчивали школу, и в их голосах слышалась та самоуверенность взрослых, которая пугала и одновременно манила.

«Я... я просто...» — прошептала она, не зная, что сказать. Глаза защипало от слез. — «Вашу музыку услышала, хотела запечатлеть момент». — Девчушка перевела взор на порванные колготки и испачканную форму — «..меня же теперь мама убьёт»— плач мгновенно превратился в откровенное рыдание.

Джош отложил гитару и поднял аппарат, осторожно стряхивая пыль.

«Полароид?» — удивился он. —«Круто. Смотри, вроде целый». — Он протянул его ей, и Вивиан с благодарностью взяла его, прижимая к груди, как защиту.

Меттью, который все это время молчал, наконец поднялся и подошел к ней. Он был выше остальных, и его лицо в полумраке казалось бледным и усталым, но в глазах не было осуждения. Он посмотрел на ее коленки, на разорванные колготки, на грязную форму, на развязанную косу.

«Колготки — это такая фигня», — сказал он вдруг своим низким, хрипловатым голосом. — «Они все равно всегда рвутся».
«Встать можешь?» — спросил он.

Она кивнула и попыталась подняться, но коленка подогнулась, и она охнула. Лиам тут же подхватил ее под локоть.

«Давай, малая, присядь», — сказал он, помогая ей добраться до блока, на которой сидел раньше. Посадив ее на покрышку он уселся рядом на ближайшую бочку. — «Посиди с нами. Отдохни».

Вивиан села, чувствуя себя невероятно маленькой и неловкой среди этих взрослых, здоровенных парней. Она кусала губы, пытаясь сдержать предательские слезы, которые все равно текли по щекам, оставляя грязные разводы на лице.

Лиам заметил и усмехнулся, но без злости. — «Эй, не реви. Бывает. Мы тут все по этим обломкам лазаем. Я в прошлый раз так руку рассек, до сих пор шрам, хочешь покажу?»

Он закатал рукав, демонстрируя длинный белый шрам на предплечье. Вивиан всхлипнула и улыбнулась сквозь слезы. Она не знала, что делать. Идти домой? Но там была Мэри и, возможно, очередной дядька.

Меттью сел на бетонный блок напротив нее и, достав пачку сигарет, закурил. Он молча смотрел на нее, и его взгляд не был насмешливым. Он просто смотрел, изучая ее, как изучают что-то новое, непривычное. — «Ты часто сюда приходишь?» — спросил он, выпуская дым вверх.
Вивиан кивнула, все еще вытирая слезы грязным кулаком. — «Я тут ищу... вещи», — пробормотала она. — «Для поделок. И рисую».

Джош, который снова взял гитару, переглянулся с Лиамом. Тот снова ухмыльнулся. — «Художница, значит?» — сказал он, протягивая ей кусок чистой тряпки, которую достал из кармана. — «Держи, вытри коленки, а то кровь засохнет».

Она взяла тряпку, чувствуя себя немного глупо. Парни не прогоняли ее. Они не говорили ей уйти. Они просто позволили ей сидеть с ними, словно она была одной из них.

Джош снова начал играть, и мягкая, тягучая мелодия заполнила пространство. Лиам и Меттью сидели молча, иногда перебрасываясь короткими фразами. И Вивиан сидела с ними, слушая гитару, и чувствовала, как боль в коленях и стыд потихоньку отступают, сменяясь чем-то странным, теплым и незнакомым. Она перестала быть для них просто «малой». Она стала частью этого момента.

С того дня она и прибилась к ним. Приходила на заброшенный завод снова и снова, сначала робко, потом все смелее. Они никогда не прогоняли ее. Даже когда она просто сидела в углу с блокнотом и рисовала, они не возражали. Лиам иногда подшучивал над ней, называл бродячим котёнком. Джош учил ее простым аккордам на гитаре, хотя у нее вечно путались пальцы. А Меттью... Меттью просто молчал рядом с ней, иногда стараясь помогать, словно старший брат.

Именно там, среди развалин завода, она впервые почувствовала, что у нее есть друзья. Не те, которых выбирает для нее мать, а настоящие.

Воспоминание угасло, и Вивиан открыла глаза. Она снова была в своей комнате. Музыка все еще играла, но уже тише — пластинка подходила к концу. Снизу больше не доносилось ни стонов, ни смеха. Только тишина.

Вивиан села на кровати и посмотрела на коленки. Там остались только старые шрамы, почти незаметные. Она провела по ним пальцами, и на ее губах появилась слабая, едва заметная улыбка.
Подойдя к проигрывателю, девушка перевернула пластинку. Игла снова коснулась винила, и музыка наполнила комнату. На этот раз что-то более спокойное, более грустное.

Внизу, в гостиной, хлопнула дверь. Боб уходил. Или уезжал. Вивиан не знала и не хотела знать. Она просто стояла у окна, глядя на темный двор, и ждала. Ждала, когда тишина станет окончательной.