Аутсайдеры

Дом на Готорн-стрит пах так, как должна пахнуть идеальная жизнь. Смесь дорогого моющего средства «Пайн-Сол», свежевыпеченных булочек с корицей и тяжелого, приторного аромата духов «Элис-Элис».

Вивиан Флетчер сидела на подоконнике в своей комнате и чувствовала этот запах каждой клеткой. Он въелся в её волосы, в её одежду, в её сны. Единственным убежищем был контрастный запах её собственного пространства. Скипидар, старые журналы с вырезками, сырой холст и затхлый аромат виниловых пластинок, которые Мэтт приносил из секонд-хенда. Её комната была картой её души.

Стены, исписанные и заклеенные плакатами, напоминали дневник, который не могла прочитать Мэри. На полу валялись мятые листы с набросками, банки с засохшей краской и старый, покрытый разноцветными пятнами ковер.

Внизу, в гостиной, раздался женский смех. Наигранный, пронзительный. И следом за ним — низкий, хрипловатый смех мужчины. «Боб», как она его сегодня назвала. Вчера был «Джерри», на прошлой неделе — «Том». Мэри меняла их, как платья в шкафу, при этом строго следя за тем, чтобы ни одна вещь не была надета дважды. Вивиан снова сжала зубы, стирая в пыль ненависть, которая пульсировала в висках. Ей было шестнадцать, и она слишком много знала о людях, которых её мать приводила в этот дом. Она знала их по запаху лосьона после бритья, по марке машины, припаркованной у тротуара, и по тому, как быстро они исчезали, когда Мэри уставала от них.

Этот — «Боб» — задерживался дольше обычного. Это плохо.

Вивиан спустила ноги с подоконника, не желая слушать, как там, внизу, нарастает напряжение. Ей хотелось оказаться где угодно, только не здесь. В подвале у Мэтта, где веяло сыростью и старыми резиновыми покрышками, но воздух был настоящим. Или в его комнате, где пахло дешевым табаком — резко, горько, честно.

Зазвонил телефон. Один раз, второй. Вивиан вздрогнула, услышав, как стихли голоса внизу. Затем, на удивление быстро, раздался стук в дверь её комнаты.

Мэри не ждала приглашения. Она всегда входила так, будто проверяла камеру хранения.
На пороге стояла она. Платиновая блондинка с укладкой «комета», которая стоила больше, чем что-либо содержимое комнаты Вивиан. Глубокий V-вырез платья открывал кожу, покрытую тонким слоем тонального крема, и золотую цепочку, впившуюся в шею. Макияж, даже в этом приглушенном свете, выглядел безупречно. Хищно.

«Вивиан, дорогая, почему ты сидишь в темноте?» — голос Мэри звучал сладко, но в нём звенела сталь. «У нас гость. Спустись, поздоровайся. Покажи, что я воспитала не дикарку».

Вивиан не шевельнулась. Она смотрела на мать и видела не её, а ту стену, которую та выстроила из лака, пудры и подплечников. Стену, за которой билось сердце, полное такого же отчаяния, как и у неё самой. Только Мэри не позволяла себе замечать собственное отчаяние, заливая его ментоловым дымом сигарет Вирджиния Смит.

«Мне нужно закончить рисунок, мам».

«Это может подождать», — отрезала Мэри, сделала шаг в комнату и наступила на лист с угольным наброском. Вивиан вздрогнула, но промолчала. Мэри даже не посмотрела вниз. Её взгляд скользил по стенам, по разбросанным вещам, и на губах застыла брезгливая гримаса. — «Как можно жить в этом бардаке? Это же стыд, Вивиан. Что подумает мистер Уилсон? У него дочь-отличница, между прочим».

«Боб Уилсон — торговец подержанными машинами, мам. И у него толстая золотая цепь на волосатой груди. От таких становится мерзко», — тихо сказала Вивиан, глядя в окно. — «Мне неинтересно, что он подумает».

Мэри замерла, и в её глазах на секунду вспыхнул гнев. Она уже открыла рот, чтобы выдать очередную тираду о благопристойности, но внизу раздался нетерпеливый мужской голос: «Мэри, милая, иди сюда!». Она мгновенно переменилась в лице, выдохнула и натянула улыбку.

«Мы поговорим об этом позже», — прошипела она. — «Приведи себя в порядок. Ты выглядишь как… как бродяжка с помойки. Смой эту гадость с глаз и надень то белое платье, что я купила».
Дверь захлопнулась. Вивиан осталась одна.

Она сидела неподвижно, прислушиваясь к голосам внизу, к этому фарсу, который разыгрывала её мать. Ей было тошно. Тошно от приторных духов, тошно от лжи, тошно от собственной беспомощности. Единственное, что её держало на плаву, был образ Мэтта, его дерзкая ухмылка, его руки в чёрных напульсниках и его глаза, в которых не было ни капли осуждения, только понимание.
Он бы понял.

Вивиан поднялась, подошла к столу и взяла в руки блокнот. На последней странице был грубый набросок: фигура с неестественно длинными руками, которая сжимала в кулаке надломленную куклу. Она провела пальцем по угольной линии, чувствуя подушечкой шероховатость бумаги. Потом, не думая, вырвала лист, скомкала его и швырнула в корзину.

На неё вдруг накатила волна холода. Находиться в этом доме на данный момент не хотелось. Ни минуты.

Вивиан подошла к шкафу и натянула свою любимую джинсовую куртку, всю в нашивках и английских булавках. Надела рваные кеды. Затем, не оглядываясь на дверь, за которой раздавались фальшивые смешки её матери, она подошла к окну. Оно выходило на задний двор, заросший кустами сирени.
Она открыла створку, и свежий, влажный воздух с улицы ударил ей в лицо, вымывая из лёгких удушающий запах идеальной жизни. Вивиан глубоко вздохнула, затем, ловко и бесшумно, как делала это уже сотни раз, перекинула ногу через подоконник и спустилась вниз, цепляясь за старую водосточную трубу.

Она знала, куда идти.

Дом Мэттью стоял на самой окраине Вейл-Хаверли, где асфальт сменялся гравием, а ухоженные газоны — пустырями, заросшими чертополохом. Он был маленький, деревянный, с облупившейся краской и покосившимся крыльцом. Внутри всегда пахло сыростью и табаком.

Мэттью, или просто Мэтт, как его звали все, кто его знал, сидел на крыльце, когда она подошла. Он курил, и дым сигареты смешивался с испарениями его дыхания на холодном вечернем воздухе. Увидев её, он не удивился. Просто усмехнулся уголками губ и кивнул на место рядом с собой.
Его волосы, вечно взлохмаченные, были собраны в небрежный хвост на затылке, а на лице красовался заживающий синяк. Вивиан не стала спрашивать, откуда он. Она знала. Либо очередная стычка с копами, либо с бывшим парнем той самой девчонки, которая вчера глазела на Мэтта с машины у заправки. Мэттью был таким: вечно в центре какого-то хаоса, но при этом — единственным островком спокойствия для неё.

«У неё опять кто-то», — сказала Вивиан, не глядя на него. Она села рядом, чувствуя, как дрожь в коленях начинает утихать. — «Какой-то «мистер Уилсон». Торговец машинами».
Мэтт бросил окурок в траву и притоптал его ботинком. «Толстая цепь на шее?» — уточнил он, криво усмехнувшись.

«И грудь волосатая», — ответила она. Слабая улыбка мелькнула на её лице. В этом и была их магия. Они не нуждались в словах, чтобы понять друг друга. Они были похожи на две половины одной разбитой пластинки, которые, если их правильно поставить, играли одну и ту же мелодию — мелодию боли и бунта.

«Мне кажется, я сейчас взорвусь», — призналась она, глядя на огонёк сигареты. — «Я не могу дышать в этом доме. Она смотрит на меня, и я вижу, что она пытается перекроить меня. Сделать такой же пустой, как она».

«Ты не та девчушка, которую она хотела», — твёрдо сказал Мэттью. Он повернулся к ней, и в его глазах, в полутьме, Вивиан увидела ту самую спокойную уверенность, которая держала её на плаву. — «И это… это её бесит больше всего. Потому что она никогда не сможет увидеть мир по другому...как ты или старик Чарли, к примеру..».

Вивиан почувствовала, как к горлу подступил комок. Она не плакала. Она не позволяла себе плакать. Слёзы были слабостью, а слабость Мэри использовала как оружие.

«Я хочу уехать отсюда», — сказала она, уткнувшись носом в его плечо. — «Далеко. В другой город. Где меня никто не будет знать».

«Уедешь», — ответил он, поглаживая её по спине. Его голос был тихим, но в нём звучала сталь. — «Когда-нибудь. Но сначала нужно выжить здесь. Потерпи, Вив. Совсем немного».

Вивиан кивнула, сжимая в кулаке его потёртую джинсовую куртку. Она знала, что он прав. Пока они были здесь, в Вейл-Хаверли, они были отверженными, которых не понимали. Но у них было самое главное оружие: они были не одни.

Они сидели на крыльце старого дома, глядя на редкие звёзды, пробивающиеся сквозь тучи, и молчали. Тишина была их языком. И в этой тишине, где-то в глубине души, Вивиан дала себе слово, что она не сдастся. Что она выживет. И что однажды она докажет своей матери, что её свобода, её искусство стоят больше, чем весь этот фальшивый мир, который Мэри так отчаянно пыталась построить.

«Пойдём», — сказал Метт, вставая и протягивая ей руку.
Вивиан взяла её и поднялась. Она чувствовала себя разбитой, но одновременно сильной. Она была готова идти вперёд, в этот тёмный, но родной мир.

Войдя в дом, дверь за ними захлопнулась, отрезая их от фальшивого света и запахов этого идеального городишки.В доме Меттью было тепло. Вивиан знала, что внутри её ждёт старый диван с вылезшими пружинами, который они перетянули чёрной тканью, и магнитофон, на котором можно будет слушать «Mister Fits» всю ночь.

Они сидели на кухне — единственной комнате, которую Мэтт более-менее содержал в порядке.
Мэтт стоял у плиты, заваривая себе чёрный кофе. По обыкновению, он молчал. Молчание между ними никогда не было тягостным.

«Она сказала, что я выгляжу как бродяжка с помойки», — произнесла Вивиан, глядя в кружку. — «Перед тем, как уйти».

Мэтт не обернулся. Он просто мешал кофе, слушая, как металлическая ложка звякает о края старой эмалированной кружки. — «А ты что ответила?»

«Ничего. Собралась и ушла через окно».

Он усмехнулся, и этот звук — низкий, сухой — согрел её изнутри больше, чем чай, на данный момент греющий её руки.

«Умно», — сказал он, поворачиваясь. Он выглядел так же, как всегда: водолазка, поверх неё рваная тёмно-красная футболка, на лице — смесь усталости и насмешки. Но глаза, когда он смотрел на неё, становились мягче. Всего на полтона, но она это видела.

Мэтт сел напротив, и они снова замолчали. Где-то на улице завывал ветер, завывая в щелях оконных рам. В доме было прохладно, но Вивиан чувствовала себя в безопасности. Старый дедовский плед, перекинутый через спинку стула, казался ей крепостной стеной. Она смотрела, как Мэтт вертит в пальцах блокнот — измятый, весь в пятнах от кофе и чернильных разводах. Видела его текст. Обрывочный. Перечёркнутый. Злой.

«Напишешь что-то сегодня?» — спросила она тихо.

«Может быть», — он пожал плечами, но пальцы уже начали нервно постукивать по обложке. — «Если Лиам не забудет принести новый кабель, попробуем записать рифф».

Вивиан улыбнулась ему краем губ. Это был их язык. Нет, не слова — жесты, молчаливые просьбы и ответы. Она знала, что в такие ночи Мэтт не отпускает её до самого утра. Не говорит об этом. Просто включает музыку, и они сидят, слушая пластинки, пока она не начинает зевать. Тогда он кивает на диван и говорит: «Оставайся». Без вопроса. Без надежды. Просто факт.

«Она не уходит отсюда?» — такой вопрос он никогда не задавал. Это был бы шаг за грань, которую они оба не хотели переступать. Но когда утром Вивиан просыпалась под старым пледом, она видела на столике кружку с остывшим кофе с молоком. Он варил его, пока она спала. А потом, если у него смена начиналась позже, провожал до школы. Они молча шли по серым утренним улицам Вейл-Хаверли, и она не чувствовала себя чужой. Она чувствовала себя своей.

Той ночью она осталась. Уснула на диване, накрывшись пледом, вдыхая знакомый запах дома, в котором никогда не было фальши. Мэтт сидел в кресле, просматривая свои записи. Иногда он поднимал глаза и смотрел на неё — на её длинные русые волосы, разметавшиеся по подушке, на тонкие косички, обрамляющие лицо. И тихо, почти беззвучно, выдыхал.

Утром, когда она проснулась, на столе уже стояла кружка с кофе. Мэтт стоял у окна, спиной к ней, и курил.

«Спасибо», — прошептала она, обхватывая кружку ладонями. Он не обернулся, но его плечи чуть расслабились.

«Надо будет заглянуть сегодня в подвал», — сказал он вместо «пожалуйста». — «Джош принёс новую партию. Лиам обещал притащить тарелки, которые нашёл на свалке. Я хочу, чтобы ты услышала».
Вивиан улыбнулась. Она никогда не отказывалась.

В подвале всегда было сыро. Идеальное место для того, чтобы выпустить пар. Когда Мэтт спускался вниз, всё остальное исчезало: работа на складе, мать, этот чёртов город. Оставалась только музыка.
Лиам уже сидел за барабанной установкой, выстукивая дробь палочками по всему, что попадалось под руку — по старой консервной банке, по стенке, по собственному колену. Его вечная ухмылка, казалось, была намертво приклеена к лицу. Джош стоял у стены, перебирая струны бас-гитары, опустив голову, уйдя глубоко в себя.

Мэтт подошёл к усилителю, который опять фонил, и с раздражением хлопнул по нему ладонью. Гул прекратился. Он повернулся к Вивиан, которая уже устроилась в углу на старом продавленном матрасе, с блокнотом в руках. Она не мешала. Просто смотрела, как он берёт гитару, как его пальцы ложатся на гриф, как на его лице появляется что-то, чего никогда не было наверху — сосредоточенность.

Он ударил по струнам. Грязный, плотный звук заполнил подвал. Джош подхватил низкую пульсирующую линию, Лиам врезался дробью, и пространство вокруг них завибрировало. Мэтт закрыл глаза и заорал текст. Не слова — боль. Ярость. Всё то, что он никогда не говорил вслух, вырывалось наружу. И Вивиан слушала.

Она знала, что в такие моменты Мэтт забывал о ней. Обо всём. Он был полностью отдан гитаре, и это была его единственная честность. Когда он замолкал, позволяя инструменту говорить за себя, в подвале воцарялась странная пустота. Будто время останавливалось.

Вивиан поднимала глаза от рисунка и смотрела на него. На его руки, сжимающие гриф так, что белели костяшки. На его лицо, искажённое криком. И думала: «Здесь ты настоящий. Здесь, и нигде больше».
Когда репетиция закончилась, они сидели на бетонном полу, молча перебирая струны. Пот разъедал глаза. Плечи болели. Но внутри — пугающая, выжигающая пустота, которая приходит только после настоящей музыки.

«Завтра квартирник», — сказал Лиам, вытирая лоб рукавом футболки. — «Я уже позвал ребят».
Мэтт фыркнул, но не возразил. Квартирники были их ритуалом. Даже если он терпеть не мог быть центром внимания, он знал: в те вечера он забывал обо всём. О складе. О матери. О Мэри Флетчер, которая смотрела на него как на ошибку природы. В те вечера он просто играл.

Вивиан сидела рядом, её голова почти касалась его плеча. Она чувствовала, как от него исходит тепло, как его дыхание становится ровнее. И в какой-то момент он повернулся к ней и сказал:
«Ты будешь там?»

Не вопрос. Просьба. И Вивиан кивнула.

В пятницу вечером подвал Мэтта был заполнен до отказа. Человек пятнадцать — старые школьные знакомые, басист из соседней группы, девчонка с акустической гитарой, которая пела про утраченную любовь, пара местных панков с фиолетовыми ирокезами. В воздухе пахло пивом и табаком. Кто-то сидел на лестнице, кто-то — прямо на полу, кто-то — на старом диване, который вынесли из гостиной специально для таких вечеров.

Мэтт стоял у микрофона и сжимал гриф гитары. Его голос дрожал, но он орал. Выплёскивал текст, который писал ночами. Джош кивал ему в такт. Лиам ухмылялся и бил по тарелкам так, что со стен сыпалась штукатурка.

Она не слышала слов. Она чувствовала их. Они вибрировали в стенах, в полу, в её собственных костях. И в тот момент, когда Мэтт, запыхавшись, оторвался от микрофона и улыбнулся ей — той самой улыбкой, которую он никому не показывал, — она поняла: это её место. Здесь, среди хаоса, шума и грязи. Здесь, где она была не дочерью Мэри Флетчер, а просто Вивиан. Девушкой, которая умела видеть красоту в трещинах асфальта.

После квартирника они сидели на крыльце. Мэтт курил, молча глядя на тёмное небо. Рядом, на ступеньках, сидели Джош и Лиам, перебрасываясь негромкими шутками. Внутри дома всё ещё гудели голоса, но здесь, снаружи, было тихо. Холодный воздух остужал разгорячённую кожу. Штукатурка, сыпавшаяся с потолка, забилась в волосы, но никто не обращал на это внимания.

«Ты сегодня был хорош», — сказала Вивиан, садясь рядом с Меттью на крыльцо.

«Я всегда хорош», — ответил он с кривой усмешкой, но она видела, что ему приятно. Он стряхнул пепел с сигареты и повернул голову к ней. — «Ты видела, как сыпалась штукатурка? Лиам разобьёт мне дом когда-нибудь».

«Будет что вспомнить», — улыбнулась она.

Воспоминания. Истории минувших дней, о которых они говорили, когда расходились гости. Как они впервые встретились, как Лиам провалился в люк на складе, как Мэтт чуть не подрался с полицейским. Ночь обволакивала их, окутывая дымом сигарет и тишиной.