Милена и никто другой

Первая половина шестого курса пролетела так, будто кто-то наложил на время заклинание ускорения — Милена и оглянуться не успела, как октябрь сменился ноябрём, а ноябрь — предвкушением рождественских каникул.

Учебный план на шестом курсе оказался беспощадным. Теперь расписание у каждого составлялось индивидуально, и Милена, после долгих раздумий, выбрала Древние руны, Чары повышенной сложности и, к удивлению даже самой себя, Прорицания — не потому, что верила в хрустальные шары, а потому, что профессор Спраут однажды тихо сказала ей: «Иногда будущее — это не предсказание, а умение замечать, куда ветер дует». И это было как раз про неё: видеть чужие страхи, улавливать напряжение в воздухе, понимать, когда друг вот-вот сорвётся.

На уроках Древних рун она сидела, склонившись над пергаментом, и выводила витиеватые символы, которые, казалось, жили своей жизнью. Профессор Батшеда Бабблинг, женщина с вечно сбившейся мантией и взглядом человека, который видит сквозь стены, однажды задержалась у её парты:

— У вас необычный почерк, мисс Блэк. Руны будто сами ложатся под вашу руку. Вы чувствуете их ритм?

Милена тогда чуть не вздрогнула — это было слишком близко к тому, как она ощущала магию: не как инструмент, а как дыхание.

— Иногда мне кажется, что они шепчут, — призналась она, не поднимая глаз. — Не словами, а… настроением.

Профессор кивнула, будто услышала именно то, что хотела:

— Тогда слушайте. Руны любят тех, кто не пытается их подчинить, а старается понять.

Чары стали для неё полем битвы с собственным наследием. На занятиях они изучали невербальные заклинания — и тут дар убеждения, доставшийся от отца, вдруг начал мешать. Стоило ей сосредоточиться на чарах, как воздух будто густел от её воли, и заклинание срабатывало не так, как надо — слишком сильно, слишком резко, будто мир хотел ей напомнить: «Ты можешь заставить». Однажды она случайно подняла в воздух целую стопку книг, и те, вместо того чтобы аккуратно приземлиться, шлёпнулись на стол с таким звуком, что даже невозмутимый Флитвик приподнял бровь.

— Сила — это не только мощь, мисс Блэк, — спокойно сказал он. — Это умение не использовать её там, где хватит лёгкого касания.

Милена стиснула зубы, стараясь дышать ровнее, и прошептала:

— Простите. Я… учусь не быть громкой.

Флитвик чуть склонил голову, и в его взгляде мелькнуло понимание:

— Это самый трудный урок. Но вы справитесь.

А Прорицания… Прорицания стали для неё убежищем. Не потому, что она вдруг начала видеть будущее, а потому что там, среди дыма благовоний и туманных фраз профессора Трелони, можно было притвориться, что ты просто слушаешь, а не читаешь чужие души. Хотя иногда, когда Трелони закатывала глаза и бормотала о «знамениях», Милена ловила себя на мысли, что знает, о чём речь, ещё до того, как слова прозвучат. И это пугало.

Но между уроками, между домашними заданиями, которые громоздились на столе, как неприступная крепость, была жизнь.

Сириус, например, объявил, что шестой курс — это время «взрослых шалостей», и попытался превратить статую рыцаря в танцующего пингвина. Получилось нечто среднее между вихрем доспехов и оглушительным лязгом, который слышали даже в подземельях.

— Ну, концепция была хорошей! — оправдывался он, пока МакГонагалл смотрела на него так, будто пыталась превратить его в пингвина уже по-настоящему. — Просто исполнение… немного хромает.

Джеймс, который теперь всерьёз взялся за квиддич и тренировался так, будто от каждой тренировки зависела судьба мира, ворчал:

— Если ты ещё раз что-нибудь взорвёшь на стадионе, я тебя сам заколдую. В метлу.

— Ты не можешь, — фыркнул Сириус. — Ты слишком добрый.

— Сегодня — да, — согласился Джеймс. — Но завтра… посмотрим.

Лили, которая готовилась к ЖАБА с упорством, достойным ордена Мерлина, иногда просто садилась рядом с Миленой, закрывала учебник и вздыхала:

— Знаешь, иногда мне кажется, что я выучу все заклинания в мире, но так и не пойму, как сказать «я волнуюсь» так, чтобы это не звучало как обвинение.

Милена улыбалась и клала руку ей на плечо:

— Просто скажи. Я не стану судить.

Римус в эти дни был тише обычного. Близились полнолуния, и он всё чаще исчезал, возвращаясь с усталыми глазами и натянутой улыбкой. Однажды Милена поймала его в коридоре, когда он пытался незаметно проскользнуть мимо, будто если он не встретится ни с кем взглядом, никто не заметит его усталости.

— Эй, — тихо позвала она, останавливаясь рядом. — Если хочешь, можем просто посидеть у камина. Без разговоров. Или с разговорами — как тебе больше надо.

Он замер, потом медленно выдохнул, будто сбросил тяжёлый рюкзак:

— Без разговоров… если можно. Просто чтобы кто-то был рядом.

И они сидели. Молча. Смотрели, как огонь лижет поленья, и тишина между ними была не пустой, а полной — такой, в которой можно было дышать.

Были и письма. От Нарциссы — аккуратные, с намёком на улыбку между строк: «Если Люциус снова начнёт объяснять, как правильно держать палочку, просто кивни и подожди, пока он выдохнется. Он всегда выдыхается». От Меды — тёплые, пахнущие свободой и чаем: «Мы с Тедом посадили куст роз у окна. Он цветёт, хотя никто не верил, что он выживет. Помни: ты тоже можешь цвести там, где другие видят только камни».

К середине декабря Хогвартс укутался в гирлянды, в коридорах пахло мандаринами и хвоей, а в Большом зале под потолком кружились снежные хлопья, которые никогда не падали на тарелки. Каникулы были совсем близко.

В тот вечер они сидели в гостиной Гриффиндора: Сириус пытался научить шахматную фигуру играть в карты (безуспешно), Джеймс и Лили спорили о том, какой пирог вкуснее — яблочный или тыквенный (и в итоге съели оба), Римус улыбался, глядя на этот хаос, а Милена сидела, прижавшись плечом к спинке дивана, и чувствовала, как внутри разливается тепло.

— Знаешь, — тихо сказал Римус, когда шум немного стих, — иногда я думаю, что этот год будет самым трудным. Но потом смотрю на вас и понимаю: трудным — да. Но не одиноким.

Милена улыбнулась:

— Никогда. Мы слишком громко шумим, чтобы кто-то мог остаться один.

Сириус тут же поднял чашку с какао, будто произносил тост:

— За шестой курс! За то, что мы ещё не взорвали башню, хотя были моменты.

Все рассмеялись, и смех этот был как заклинание, которое держит мир на месте.

Первая половина курса закончилась не с последним звонком, а с этим вечером — с ощущением, что они стали старше, что впереди будет сложнее, но они будут идти туда вместе. И для Милены этого было достаточно.