Милена и никто другой

Вторая половина пятого курса началась не с первого снега — он уже давно растаял, оставив после себя слякоть и упрямые лужи, которые будто нарочно поджидали, чтобы окатить мантию водой по самый подол. Началась она с письма. Не аккуратного, как раньше, а торопливого, с размазанными чернилами, будто Меда писала его на бегу.

Милена получила его утром, когда все в гостиной ещё зевали и пытались натянуть носки на сонные ноги. Сова, маленькая и взъерошенная, будто летела против шторма, уронила конверт прямо на поднос с тостом, который Милена так и не успела надкусить.

— Прости, — виновато пискнула сова, встряхнулась и тут же упорхнула, будто боялась, что её попросят нести ответ прямо сейчас.

Милена схватила конверт, узнала почерк — и сердце ухнуло куда-то вниз, а потом рванулось вверх, как пойманное на удочку. Она разорвала сургуч, развернула пергамент и прочла:

*«Милена, я сбежала. Не спрашивай, как — я и сама не до конца понимаю. Просто в какой-то момент я поняла: если я ещё хоть день просижу в этой комнате, глядя, как солнце ползёт по паркету, я перестану быть собой.

Тед ждал меня на углу у аптеки мистера Флинта. Он стоял там, такой нелепый в своей старой мантии, с двумя свёртками в руках (один — с бутербродами, второй — с моей любимой книгой про чары перемещения), и когда он увидел меня, он не сказал «наконец-то» или «ты опоздала». Он просто шагнул вперёд и обнял. И в этом объятии было столько тепла, что мне показалось, будто весь холод, который копился во мне годами, просто растаял.

Мы сейчас в маленькой гостинице в Хогсмиде — не той, где останавливаются туристы, а той, что прячется за поворотом, где хозяйка знает всех по именам и не задаёт лишних вопросов. Тед говорит, что мы не будем прятаться вечно. Что мы найдём способ.

Я знаю, что дома сейчас буря. Отец, наверное, уже разослал совиные патрули, а мама, скорее всего, делает вид, что ничего не случилось, потому что «Блэки не теряют самообладания». Но я не могу вернуться. Не сейчас.

Пожалуйста, не пытайся меня искать. Просто знай: я жива. Я счастлива. И я люблю тебя.

Твоя Меда».*

Милена дочитала последнюю строчку и медленно опустила письмо на колени. В груди всё сжалось — от страха за сестру, от гордости за её смелость и от той самой светлой радости, которая бывает, когда кто-то наконец сбрасывает тяжёлый плащ, который носил слишком долго.

Лили, которая уже сидела рядом, наклонилась и тихо спросила:

— Что-то хорошее? Или «хорошее» в смысле «наконец-то случилось», но при этом всё сложно?

Милена подняла на неё глаза и улыбнулась — немного криво, немного дрожаще, но искренне:

— Меда сбежала. К Теду. И она счастлива.

Лили на секунду замерла, потом резко выдохнула, вскочила и обняла Милену так крепко, что у той хрустнули рёбра.

— Это же прекрасно! — прошептала она. — Ну, то есть, для неё. А для родителей, наверное, кошмар. Но Меда… она столько лет была хорошей девочкой, которая делала всё, что ей говорили. Пусть теперь будет просто счастливой.

Милена кивнула, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Да, — прошептала она. — Пусть будет счастливой.

Весть о побеге Андромеды разлетелась по Хогвартсу быстрее, чем слухи о том, что Снейп ( их однокурсник ) готовит новый яд. Уже к обеду даже первокурсники шептались: «А правда, что Блэк сбежала с маглорождённым?», а старшекурсники делали ставки, сколько дней пройдёт, прежде чем её найдут.

Но Милена не слушала сплетни. Вместо этого она писала письмо — не Меде, а Нарциссе. Потому что знала: Цисса сейчас где-то там, в холодных залах Слизерина, сидит с прямой спиной, смотрит прямо перед собой и делает вид, что её это не касается. Но это касалось. И Милена хотела, чтобы сестра знала: она не одна.

*«Цисса, я знаю, ты сейчас делаешь вид, что тебе всё равно. Ты всегда так делаешь, когда больно. Но я хочу, чтобы ты знала: Меда сбежала, и она счастлива. Я верю, что она знает, что делает. И если тебе нужно просто выговориться — или даже просто помолчать вместе — я здесь.

И ещё: я горжусь тобой. Ты умеешь держать лицо, когда весь мир рушится. Это тоже смелость.

Твоя Милена».*

Она запечатала письмо, отдала его сове и долго смотрела, как та поднимается в серое небо, пока не превратилась в чёрную точку.

А потом начались СОВ.

Хогвартс будто затаил дыхание. Коридоры стали тише, даже портреты говорили шёпотом, а в библиотеке царила такая тишина, что слышно было, как переворачивается страница. Для Милены эти экзамены были не просто испытанием знаний — это была проверка на прочность, на умение держать себя в руках, когда внутри всё дрожит.

В первый день она сдавала трансфигурацию. Профессор Макгонагалл смотрела на неё своими строгими глазами, и Милена вдруг вспомнила, как Белла учила её: «Держи спину прямо. Даже если колени трясутся. Особенно если они трясутся». И она держала. Превратила фарфоровую чашку в изящную серебряную розу — не идеальную, но живую, с чуть изогнутыми лепестками, будто она только что раскрылась.

Макгонагалл чуть приподняла бровь:

— Неожиданно. Но… хорошо. Очень хорошо. «Превосходно».

Во второй день было зельеварение. Слизнорт ходил между рядами, нюхал котлы и вздыхал, будто каждое зелье было для него личной драмой. Милена варила «Укрепляющее зелье» — сложное, капризное, которое могло взорваться от одного неверного движения. Но она не торопилась. Каждое движение было выверенным, как танец, которому она училась годами.

Когда она поставила пробирку на стол, Слизнорт взял её, посмотрел на свет, потом на Милену и тихо сказал:

— Вы умеете не спешить, мисс Блэк. В нашем деле это редкий дар. «Превосходно».

На третий день был ЗОТИ. Профессор Картер дал им задание: отразить серию заклинаний, которые он посылал одно за другим — не слишком сильных, но достаточно неприятных, чтобы заставить студента паниковать. Милена стояла, чувствуя, как пульс стучит в висках, и повторяла про себя: «Я не одна. У меня есть семья. У меня есть друзья». Щит вставал ровно, без лишних вспышек, принимая удар за ударом.

Картер кивнул:

— Спокойствие под давлением — это тоже магия. «Превосходно».

Так шли дни, один за другим. Заклинания, зелья, руны, астрономия, прорицания (где Милена честно пыталась увидеть будущее в чаинках, но видела только «что-то круглое», и профессор Трелони загадочно кивала, будто это был глубокий смысл).

И вот настал последний экзамен — история магии. Профессор Бинс, как всегда, бубнил что-то про восстания гоблинов, а Милена сидела, водила пером по пергаменту и думала: «Десять СОВ. Десять. Это не просто оценки. Это мой способ сказать: я могу. Я справляюсь. Даже когда всё рушится, я стою».

Когда экзамен закончился, она вышла из класса, чувствуя, как дрожат пальцы. Лили тут же подскочила к ней, схватила за руки:

— Ну? Как? Ты выжила?

Милена рассмеялась — немного нервно, немного счастливо:

— Я выжила. И, кажется, даже справилась.

Джеймс и Сириус, которые стояли рядом, переглянулись и хором закричали:

— Ура! Теперь можно есть пироги без чувства вины!

— Сначала нужно дождаться результатов, — строго сказала Лили, но в её глазах светилась гордость.

— А потом можно есть пироги с чувством гордости, — добавил Сириус.

Результаты пришли через две недели. Пергаменты с оценками летели по коридорам, как маленькие ураганы. Милена получила свой конверт дрожащими руками. Она не хотела открывать его при всех, но Лили не дала ей уйти:

— Открывай! Сейчас же! Мы должны знать!

Милена разорвала конверт, достала лист и начала читать.

«Трансфигурация — Превосходно. Зельеварение — Превосходно. ЗОТИ — Превосходно. Заклинания — Превосходно. Руны — Выше ожидаемого. Астрономия — Превосходно. Прорицания — Удовлетворительно. Защита от Тёмных искусств (практика) — Превосходно. История магии — Превосходно. Уход за магическими существами — Превосходно».

Десять СОВ. Девять «Превосходно» и одно «Выше ожидаемого». И даже это «Удовлетворительно» по прорицаниям не могло испортить ей настроение.

Лили завизжала так громко, что портреты на стенах поморщились, Джеймс подбросил её в воздух (чуть не уронив), а Сириус торжественно заявил:

— Теперь ты официально гений. И мы будем этим гордиться.

Римус, который стоял чуть в стороне, подошёл и тихо сказал:

— Я знал, что ты справишься. Ты всегда находишь способ сделать всё правильно — даже когда кажется, что правил вообще нет.

Милена улыбнулась ему, чувствуя, как внутри разливается тепло:

— Спасибо. Это много значит.

Вечером она сидела у окна в башне Гриффиндора, глядя, как садится солнце, и писала письмо Меде.

*«Меда, у меня десять СОВ. Девять „Превосходно“. И знаешь, что самое странное? Когда я получала эти оценки, я думала не о том, как это впечатлит родителей. Я думала о тебе. О том, что ты когда-то говорила мне: „Не позволяй им забирать у тебя радость от того, что ты умеешь“. И я не позволила.

А ещё я думаю о том, что однажды мы снова будем сидеть рядом, пить чай и смеяться над тем, как я пыталась предсказать будущее по чаинкам, а видела только „что-то круглое“.

Я горжусь тобой. И я верю, что у тебя всё получится.

Твоя Милена».*

Она запечатала письмо и отдала его сове. Та взмахнула крыльями и исчезла в сумерках.

А где-то далеко, в маленькой гостинице в Хогсмиде, Андромеда сидела у окна, держала в руках письмо от Милены и улыбалась. Рядом спал Тед, свернувшись калачиком, как большой, добрый щенок. И в эту минуту она знала: она сделала правильный выбор. Пусть весь мир считает её бунтаркой, предательницей, кем угодно. Но она была счастлива. И этого было достаточно.

А в Хогвартсе Милена смотрела на звёзды и думала: впереди ещё столько всего. Но сейчас, в эту минуту, она была довольна. Она справилась. Она была собой. И она знала, что рядом есть те, кто не даст ей упасть.