Милена и никто другой

Милена проснулась от того, что солнечный луч, пробравшийся сквозь щель в занавесках, настойчиво щекотал ей нос. Она поморщилась, перевернулась на бок и тут же наткнулась взглядом на Лили, которая уже сидела на краю своей кровати, нетерпеливо постукивая ногой по полу и сжимая в руках расчёску, будто это был боевой жезл.

— Ну наконец-то! — шёпотом воскликнула Лили, хотя в спальне, кроме них, никого не было — остальные девочки ещё спали. — Я думала, ты до обеда проспишь. У нас сегодня зелья с Слизнортом, а он, если ты забыла, любит, когда студенты выглядят так, будто они вообще не спят, потому что слишком одержимы магией.

Милена зевнула, потянулась и села, свесив ноги с кровати. В голове ещё кружились обрывки сна — что-то про рыжую лису, бегущую по тёмному лесу, и тихий голос Римуса, шепчущий: «Ты здесь. Ты со мной». Она улыбнулась этим остаткам сна, чувствуя, как внутри разливается приятное, чуть щекочущее тепло.

— Ладно, ладно, — пробормотала она, натягивая мантию. — Я иду. Только дай мне минуту, чтобы вспомнить, как вообще выглядит утро.

Лили фыркнула, но в её глазах светилось нетерпение и радость — она обожала эти утренние гонки, когда нужно было успеть умыться, причесаться и спуститься в Большой зал, пока не разобрали все горячие булочки с корицей.

Они выскользнули из спальни, тихо прикрыв за собой дверь, и поспешили по коридору. Воздух в башне был прохладным, пах камнем и чем-то неуловимо домашним — запахом старого дерева, воска и, может быть, даже немного волшебства, которое оседало на стенах за сотни лет.

Когда они почти дошли до портрета Полной Дамы, из-за угла, едва не сбив их с ног, вылетел взъерошенный первокурсник в гриффиндорской мантии. Он был таким маленьким и худеньким, что казался почти невесомым, а его глаза были огромными от волнения.

— Милена Блэк! — выдохнул он, затормозив прямо перед ней и чуть не упав от собственной скорости. — Тебя… тебя просили найти! Вот!

Он сунул ей в руки сложенный вчетверо пергамент, перетянутый тонкой фиолетовой лентой, и, не дожидаясь ответа, развернулся и умчался прочь, оставив после себя лишь лёгкий вихрь воздуха и запах чернил.

Милена посмотрела на письмо, чувствуя, как в груди что-то ёкнуло. Почерк она узнала сразу — аккуратный, с чуть вытянутыми буквами, будто Андромеда каждый раз старалась сделать их чуть изящнее, чем требовали правила каллиграфии.

— От Меды? — тихо спросила Лили, заглядывая ей через плечо. — Что-то случилось?

Милена покачала головой, но пальцы её слегка дрожали, когда она сжимала пергамент.

— Не знаю, — призналась она. — Но… чувствую, что это важно.

Они дошли до гостиной, где было пусто и тихо — большинство студентов ещё завтракали или только собирались. Милена опустилась на край дивана, положила письмо на колени и на секунду замерла, собираясь с духом. Потом медленно развязала ленту, развернула пергамент и начала читать.

*«Милена, моя дорогая,

Я пишу тебе, потому что не могу больше держать это в себе, а сказать лично не получается — родители следят за каждым моим шагом, и даже письмо отправить стало почти подвигом. Прости, что не предупредила раньше, но теперь ты должна знать правду: я не была дома на свадьбе Беллы не потому, что мне было всё равно. И не потому, что я её не люблю — ты же знаешь, я горжусь ею, даже когда она пугает меня до мурашек.

Причина в том, что в тот день я должна была быть в другом месте. Я собиралась тайно расписаться с Тедом Тонксом. Да, с тем самым Тедом с Пуффендуя, который вечно забывает свои конспекты, но помнит все дни рождения в нашей группе и всегда улыбается так, будто мир — это самое удивительное место на свете.

Мы хотели сделать всё тихо, без шума, без споров, без криков родителей о «чистоте крови» и «чести семьи». Мы просто хотели быть вместе. Но кто-то из домашних слуг проговорился, и когда родители узнали… ты можешь себе представить. Особенно когда они поняли, что он маглорождённый. Для них это не просто «другой мир» — это предательство всего, что они считают правильным.

Меня заперли в комнате, отобрали палочки, даже сову не подпускали. Я писала тебе, но письма, видимо, перехватывали. А потом… потом я поняла, что если буду бороться так, в одиночку, то только сделаю хуже и себе, и Теду. Поэтому я сделала вид, что смирилась. Но это не так. Я не смирилась, Милена. Просто я ищу другой путь.

Прости, что втянула тебя в это молчание. Прости, что ты, наверное, думала, что я тебя бросила. Это не так. Ты — моя опора, моя тихая гавань, когда вокруг всё рушится. И я надеюсь, что ты поймёшь.

Пожалуйста, не говори никому. Даже Белла пока не знает — она бы ворвалась в родительский дом с палочкой наперевес, и тогда всё стало бы ещё хуже.

Я скучаю по нашим разговорам, по твоим письмам, по тому, как ты умеешь слушать, не осуждая. Напиши мне, когда сможешь. Хоть строчку, хоть слово — мне будет достаточно.

Твоя Меда».*

Милена дочитала последнюю строчку и медленно опустила письмо на колени. В груди всё сжалось — от боли за сестру, от злости на родителей, которые снова делали из любви повод для войны, и от беспомощности, которая царапала изнутри.

Лили присела рядом, осторожно положила руку ей на плечо.

— Что-то плохое? — тихо спросила она.

Милена кивнула, не в силах сразу подобрать слова. Потом подняла глаза, и в них блестели слёзы, которые она тут же поспешила сморгнуть.

— Меда… она хотела тайно выйти замуж. За Теда Тонкса. А родители узнали и заперли её дома. Она не была на свадьбе Беллы, потому что её не выпустили.

Лили ахнула, прижав руку ко рту.

— О, Мерлин… — прошептала она. — Бедная Меда. И бедная ты — ты ведь думала, что она тебя бросила.

Милена сжала письмо в кулаке, чувствуя, как бумага мнётся под пальцами.

— Я не буду сидеть сложа руки, — твёрдо сказала она, поднимаясь. — Я должна что-то сделать. Не знаю что, но… я не позволю им сломать её.

Лили встала рядом, расправив плечи, и в её взгляде вспыхнула та самая гриффиндорская решимость, которая заставляла даже самых грозных профессоров вздыхать и ставить ей «Превосходно» за смелость.

— Тогда мы что-нибудь придумаем, — решительно заявила она. — Вместе. Сначала завтрак — мне нужно что-то съесть, иначе я не смогу думать. А потом… потом мы составим план.

Милена слабо улыбнулась, но в этой улыбке уже не было отчаяния — только решимость и тихая надежда. Она спрятала письмо в карман, поближе к сердцу, и кивнула.

— Да, — сказала она. — Сначала завтрак. А потом — план.

Они вышли из гостиной и направились к Большому залу, но теперь шаги Милены звучали иначе — не просто как шаги студентки, спешащей на урок, а как шаги той, кто готов защищать своих, даже если для этого придётся пойти против всего, что ей внушали с детства.

В Большом зале было шумно и многолюдно, но Милена едва замечала это. Она села за гриффиндорский стол, машинально взяла булочку, но не ела — просто крутила её в пальцах, пока Лили болтала с Джеймсом и Сириусом, рассказывая что-то про утренние новости.

Краем глаза она заметила, как в зал вошёл Римус. Он выглядел уставшим, но, увидев её, чуть улыбнулся — и эта улыбка, едва заметная, но настоящая, словно дала ей сил. Он сел рядом, тихо поздоровался с Лили и остальными, а потом повернулся к Милене.

— Ты как? — тихо спросил он, наклонившись ближе, чтобы никто не услышал. — Ты какая-то… напряжённая.

Милена хотела сказать, что всё в порядке, что это просто утро выдалось странным, но вместо этого вдруг почувствовала, как слова сами рвутся наружу. Она наклонилась к нему и прошептала, почти не разжимая губ:

— Меда хотела тайно выйти замуж за Теда Тонкса. Родители узнали и заперли её дома. Я только что получила от неё письмо.

Римус замер, потом медленно кивнул, будто принимая эту новость как часть своей собственной боли.

— Понимаю, — тихо сказал он. — Когда семья становится тюрьмой… это тяжело.

Милена посмотрела на него, и в его глазах она увидела не только сочувствие, но и готовность помочь.

— Я должна что-то сделать, — прошептала она. — Не могу просто сидеть и ждать.

Римус чуть наклонил голову, будто обдумывая что-то, а потом тихо, но твёрдо сказал:

— Тогда давай подумаем вместе. После уроков. Или даже сейчас, если хочешь. Я здесь. И я помогу, чем смогу.

Милена почувствовала, как к горлу подступает комок, но на этот раз это были не слёзы отчаяния, а слёзы благодарности. Она чуть улыбнулась ему — так, чтобы только он увидел.

— Спасибо, — прошептала она. — Просто… спасибо, что ты есть.

Он чуть пожал плечами, будто это было самое обычное дело — быть рядом, когда кому-то тяжело.

— Это ничего, — тихо ответил он. — Для того и нужны друзья. И… не только друзья.

Их взгляды на секунду встретились, и в этом взгляде было что-то большее, чем просто поддержка. Это было обещание: они будут стоять плечом к плечу, даже если весь мир решит встать у них на пути.

А где-то далеко, в холодном доме на площади Гриммо, Андромеда сидела у окна, глядя на серый лондонский дождь, и надеялась, что её письмо дошло. И что Милена поймёт. И что, может быть, вместе они найдут способ вернуть ей право на счастье — даже если для этого придётся нарушить все правила, которые когда-либо существовали.