Милена и никто другой

Неделя тянулась, будто кто-то нарочно замедлил время. Милена старалась не искать Беллу взглядом в коридорах, но глаза сами цеплялись за знакомый силуэт, за резкую походку, за то, как Белла вскидывала голову, будто бросая вызов всему замку. Но Белла не подходила. И Милена не подходила первой. Между ними повисло что-то тяжёлое, как мокрый плащ, — не порвать, не сбросить, только терпеть.

А потом в один пасмурный вторник, когда уроки закончились, а дождь снова барабанил по крышам, Милена задержалась в библиотеке, чтобы дописать эссе по зельеварению. Она сидела в дальнем углу, где пахло старой бумагой и пылью, и пыталась сосредоточиться на строчках, но буквы расплывались перед глазами.

Дверь скрипнула. Милена подняла голову — и замерла. На пороге стояла Белла. В её обычной осанке не было привычной надменности — она будто старалась быть меньше, чем обычно. В руках она держала потрёпанный конверт, который нервно мяла пальцами.

— Можно? — коротко спросила Белла, будто боялась услышать «нет».

Милена молча кивнула. Белла подошла, остановилась у стола, не решаясь сесть. Потом всё-таки опустилась на стул, резко, по-своему, но тут же ссутулилась, будто пытаясь спрятать плечи.

— Я… — начала она и запнулась. Это было так непривычно, что Милена даже перестала дышать. Белла никогда не запиналась. — Я не умею говорить это красиво, — наконец выпалила она, глядя не на Милену, а на конверт в своих пальцах. — У нас в семье вообще не принято извиняться. Это считается слабостью. Но… я поняла, что есть вещи хуже слабости. Например, потерять того, кто тебе дороже всего.

Она наконец подняла глаза. В них не было слёз — Белла не плакала, даже когда было невыносимо больно. Но в её взгляде было столько напряжения, столько отчаянной попытки подобрать правильные слова, что это было сильнее любых слёз.

— Ты не позоришь фамилию, Милена, — тихо, но твёрдо сказала Белла. — Ты… ты делаешь её живой. Потому что ты не боишься быть разной. Не боишься смеяться, когда надо быть серьёзной, и защищать тех, кого, по нашему мнению, защищать не стоит. И я… я испугалась. Испугалась, что если ты будешь такой, тебя сломают. Что мир сожрёт тебя, потому что ты слишком светлая для всей этой тьмы, что мы тащим за собой из поколения в поколение. И вместо того чтобы сказать: «Я боюсь за тебя», я сказала: «Ты позоришь нас». Это было глупо. И жестоко. Прости.

Милена сжала край стола, чувствуя, как к горлу подступает комок. Она хотела сказать что-то резкое, напомнить, как больно было слышать эти слова. Но увидела, как дрожат пальцы Беллы, как она стискивает этот несчастный конверт, будто он — её единственная опора. И злость, которая жила в ней всю неделю, вдруг стала тише.

— Ты могла просто сказать, что боишься, — тихо ответила Милена. — Я бы поняла. Я и сама боюсь. Каждый день боюсь, что не справлюсь, что подведу, что стану кем-то, кого сама не узнаю.

Белла кивнула, будто это было самое важное, что она услышала за долгое время.

— Я не хочу, чтобы ты менялась, — снова сказала она, теперь уже глядя прямо в глаза. — Но я хочу, чтобы ты была сильной. Не такой, как они хотят, а такой, чтобы никто не смог тебя сломать. И если для этого тебе нужно быть в Гриффиндоре, дружить с Лили и смеяться над шутками Джеймса — пусть будет так. Главное, чтобы ты… оставалась собой. И чтобы ты не исчезала из моей жизни, потому что я не знаю, как жить, если тебя в ней не будет.

Она протянула Милене конверт.

— Это… ничего особенного. Просто вырезка из старого альманаха про защитные чары. Там есть один, который работает даже на эмоциях. Я подумала… вдруг пригодится.

Милена взяла конверт, чувствуя, как пальцы чуть подрагивают.

— Спасибо, — прошептала она. — И… я тоже злилась. И боялась, что ты меня больше не видишь. Что для тебя я стала чужой.

Белла фыркнула, но в этом фырканье не было прежней колючести — только попытка спрятать неловкость.

— Ты никогда не будешь чужой, — твёрдо сказала она. — Ты моя сестра. И да, я бываю невыносимой. И да, я говорю глупости, когда мне страшно. Но это не значит, что я люблю тебя меньше. Наоборот… я люблю тебя так сильно, что от этого иногда хочется кричать.

Милена улыбнулась — впервые за неделю по-настоящему, без усилия.

— Тогда, может, в следующий раз просто скажи «я боюсь», а не «ты позоришь фамилию»?

Белла закатила глаза, но уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке.

— Ладно. Постараюсь. Хотя это звучит слишком… мягко.

— Для меня сойдёт, — ответила Милена и, не раздумывая, потянулась через стол и сжала ладонь Беллы.

Белла на секунду замерла, будто не привыкла к простым прикосновениям, а потом сжала её руку в ответ — крепко, до боли, так, как умела только она.

— Если кто-то в Слизерине ещё хоть раз посмеет косо на тебя посмотреть — скажи мне. Я разберусь.

Милена рассмеялась — легко, свободно, будто с плеч свалился тяжёлый груз.

— Думаю, я и сама справлюсь. Но спасибо. Просто за то, что пришла.

Белла чуть наклонила голову — её версия кивка, её версия «пожалуйста», её версия любви, которую она не умела облекать в красивые слова.