«Из никого»

Ночь опустилась на город тяжелым, глухим покрывалом, затягивая улицы в липкую темноту и размывая контуры высоток. В большом доме на окраине давно стихли все звуки: охрана у ворот уже сменилась и монотонно курила у будки, а сам хозяин этого убежища, судя по приглушенному свету из кабинета на втором этаже, еще разбирался со своими бесконечными делами.
А Лера не спала.

Короче, за день мы накупили целую гору всякого шмота, кучу спортивок и много другого. Сане, видимо, деньги вообще девать некуда. Нет бы взять нормальный, рабочий слайдер — какую-нибудь «Нокию» или работящую «Мотороллу», чтобы не привлекать лишнего внимания. Но нет, блять, ему подавай Vertu! Самый дорогой, тяжелый, с титановым корпусом и сапфировым стеклом кирпич, который стоит как крыло от самолета, только потому что эта паранойя считает его «самым надежным и защищенным». Ага, щас. Если мне нужна будет реальная скрытность, я просто выкину симку в ближайшую урну, и никакой золотой телефон меня не спасет. Но спорить с Белым было бесполезно, пришлось тащить эту тяжелую коробочку с собой.
Вернувшись в дом, она заперлась в своей комнате, бросив брендовые пакеты на пол. Внутри все кипело. Этот золотой телефон, дорогая одежда, охрана за дверью — всё это было чужим, навязанным, фальшивым. Ей хотелось взломать эту клетку, вырвать с корнем камеры наблюдения и уйти в ночь, но путь был отрезан. Тачку сожгли или разобрали на запчасти, рука ныла под швами, а в груди стоял такой адский ком злости, который не получалось ни выплакать, ни проорать. Злость требовала выхода. Физического, осязаемого, болезненного.
Она дождалась глубокой ночи, когда в коридорах стало совсем тихо. Одевшись в черное худи и спортивные штаны, Лера тихо выскользнула через окно гостевой спальни на втором этаже, цепляясь здоровой рукой за водосточную трубу, и бесшумно спрыгнула на мягкий газон. Ни у кого не отпрашиваясь и никого не предупреждая. Забор преодолела привычным скачком, сорвав замок на калитке для служебного выхода, и быстрым, пружинистым шагом бросилась прочь от проклятого дома.
Ноги сами несли ее в старый район, к знакомой облезлой пятиэтажке.
Поднявшись по ржавым ступеням пожарной лестницы, она оказалась на крыше. Вокруг — ни единой живой души, только ледяной ночной ветер, гудящие провода и бесконечный купол темного неба. Здесь, на этой высоте, среди мусора, она впервые встретила Андрея. Прошлое казалось туманом, парень исчез, растворился в водовороте улиц, а она осталась запертой в чужих правилах, но сейчас ей было плевать на всё остальное.
Лера уселась на самый край бетонной перегородки, свесив ноги в пустоту. Руки мелко подрагивали — то ли от резкого ночного холода, то ли от переполнявшей её ярости. Она вытащила из кармана мятую пачку своих самых дешевых, едких сигарет, чиркнула зажигалкой и глубоко затянулась. Горький, удушливый дым обожг горло, но не принес никакого успокоения.
Ей нужно было почувствовать хоть что-то свое. Что-то, что не купил Саша со своими деньгами, связями и охранниками.
Она задрала рукав черного худи. Под свежими слоями чистых медицинских бинтов скрывалась правая рука со свежими швами от сегодняшней больничной перевязки. Боль от ножевого ранения тупо пульсировала в глубине мышц, но этого было мало. Ненависть к себе, которая жила в ней годами, сегодня смешалась с ядовитой, исступленной злостью на весь этот мир. На брата, который сломал её свободу. На систему, перед которой пришлось прогнуться. На саму себя, оказавшуюся такой бессильной перед чужой волей.
Лера вытащила из кармана маленькое складное лезвие. Холодный металл блеснул в свете далеких фонарей. Секундное колебание, горькая усмешка на потрескавшихся губах — и она резким, привычным движением рассекла кожу прямо поверх старых меток и свежих швов.
Горячая, острая боль полоснула по нервам ярко и ослепительно. Кровь тут же выступила на коже темными, густыми каплями, срываясь вниз и растворяясь в темноте дворов.
Она зажмурилась, глубоко затягиваясь дешевой сигаретой и чувствуя, как с каждой каплей горячей крови из нее выходит этот удушливый яд. Боль очищала. Она давала иллюзию контроля над собственным телом, над собственной жизнью, которую у нее пытались отобрать.
Она осталась одна. На продуваемой всеми ветрами крыше, истекая кровью, с дешевой сигаретой в зубах и полной свободой на ближайшие несколько часов. Ей было больно, паршиво и одиноко, но в эту секунду она снова чувствовала себя живой. А всё остальное могло подождать до рассвета.