Сестра Люпина

Записка нашлась утром самым будничным образом — будто и не была никакой тайной. Эйлин потянулась за кружкой тыквенного сока, сдвинула стопку пергаментов, и из-под них выскользнул тонкий листок. Тот самый плотный пергамент, тёмно‑зелёная лента — даже не завязанная, просто положенная сверху, будто тот, кто оставлял, боялся задержаться хоть на секунду.

Она замерла, пальцы так и остались висеть в воздухе над кружкой. Вокруг всё шло своим чередом: Перси что-то бубнил про расписание патрулей, Оливер размахивал руками, доказывая, что «если мы не отработаем пасы на скорости, нас съедят на первом же матче», тарелки звякали, кто-то смеялся у соседнего стола. А для Эйлин весь Большой зал вдруг сжался до размера этого маленького кусочка бумаги.

«В 23:00 послезавтра на Астрономической башне. Твой О.Д.В. ★»

Она провела пальцем по букве «О», будто могла по штриху угадать, чья рука выводила эти линии. И тут же опустила листок, прикрыв его краем мантии, будто кто-то мог прочитать мысли по её лицу.

— Эйлин? — голос Оливера ворвался в тишину её головы. — Ты вообще слушаешь? Я говорю, завтра тренировка в шесть. В шесть, не в семь. Если ты опять будешь разбирать с Перси, кто где оставил мокрое полотенце…

— Прости, — она моргнула, возвращаясь в зал, в шум, в запах жареных тостов. — Да, в шесть. Я буду.

Он прищурился, будто хотел спросить что-то ещё — про её застывшее лицо, про то, почему она смотрит на пергамент, как на бомбу, готовую взорваться. Но только кивнул и снова уткнулся в схему пасов.

А через минуту к столу подошла Гермиона. Чуть запыхавшаяся, с растрёпанными волосами, с книгой под мышкой и с чем-то блестящим, зажатым в кулаке.

— Привет, — выпалила она, наклоняясь к Эйлин так, чтобы никто не услышал. — Я… я обещала кое‑что отдать.

Эйлин подняла глаза, чувствуя, как сердце снова делает этот странный, резкий кувырок.

Гермиона разжала пальцы. На её ладони лежал браслет. Тонкий, серебряный, с крошечными подвесками: крошечный снитч, книжечка, и… незабудка. Всё такое миниатюрное, будто сделанное для кукольного домика, но настоящее.

— Он… он попросил передать, — тихо сказала Гермиона, глядя куда-то в сторону, чтобы не встречаться взглядом. — Сказал, что ты поймёшь.

Эйлин протянула руку, но пальцы дрогнули, так и не коснувшись металла.

— Ты… ты его видела? — прошептала она. — Того, кто просил?

Гермиона покачала головой.

— Только капюшон. И голос… такой, будто он сам не хотел, чтобы его узнали. Но он очень старался. Я видела. Он три раза переписывал записку, прежде чем отдать мне.

Эйлин наконец взяла браслет. Холодный металл лёг на ладонь, подвески тихо звякнули друг о друга — крошечный оркестр из снитча, книги и цветка.

— Спасибо, — сказала она, и голос прозвучал чуть хрипло. — Спасибо, что не отказалась. Что посидела тогда на стадионе. Что сторожила мороженое.

Гермиона улыбнулась — просто, без всякого пафоса, как улыбаются, когда делают что-то хорошее и им от этого хорошо.

— Мы же теперь… ну, вроде как команда, — пробормотала она. — Ты мне конфеты, я тебе секреты. По-честному.

Эйлин рассмеялась — и этот смех был нужен ей прямо сейчас, чтобы снять напряжение, стянувшее плечи.

— По-честному, — кивнула она.

Гермиона ещё раз кивнула, махнула рукой и пошла прочь, ловко лавируя между столами. А Эйлин осталась сидеть, сжимая браслет в ладони.

И только сейчас до неё дошло. Она посмотрела на браслет, потом на записку, спрятанную под мантией, потом снова на браслет.

Она удивилась. Не тому, что подарки продолжаются — к этому она уже начинала привыкать. А тому, как точно всё было подобрано. Снитч — потому что квиддич был её кровью и воздухом. Книжечка — потому что она вечно прятала нос в учебники, даже когда должна была отдыхать. Незабудка — потому что это были её любимые цветы.

Кто-то смотрел на неё. Долго. Внимательно. И не просто замечал, а запоминал. Каждую мелочь.

Она медленно надела браслет на запястье. Подвески тихо звякнули, скользнули по коже, и вдруг стало казаться, что она не одна в этом огромном, шумном, вечно спешащем замке.

— Красиво, — вдруг сказал Оливер, и она даже вздрогнула, не заметив, что он смотрит не на схему, а на её руку. — Это… новое?

— Да, — ответила она, не зная, можно ли говорить правду. — Подарок.

Он кивнул, будто это всё объясняло, и снова уткнулся в пергамент. Но Эйлин успела заметить, как он на секунду сжал зубы, будто пытался удержать какое-то слово, которое рвалось наружу.

А она сидела, чувствуя, как холодный металл греет кожу, и думала про ночь послезавтра. Про Астрономическую башню. Про то, что, возможно, там она наконец увидит того, кто так старательно прятался за инициалами О.Д.В.

Но прямо сейчас ей не хотелось ни разгадывать, ни спешить. Прямо сейчас ей хотелось просто посидеть в Большом зале, послушать, как Оливер ворчит про пасы, как Перси поправляет стопку пергаментов, как кто-то смеётся у соседнего стола. И чувствовать, как на запястье тихо позвякивают крошечные снитч, книга и незабудка — как напоминание, что её видят.

Луна висела над башнями, огромная и серебряная, будто кто-то нарочно вычистил небо до блеска, чтобы на нём было видно каждую деталь. Эйлин поднялась по винтовой лестнице, цепляясь пальцами за холодные камни — не потому что боялась упасть, а потому что ноги вдруг стали ватными.

Она вышла на площадку. Ветер тут же подхватил её волосы, швырнул их ей в лицо, и она на секунду зажмурилась. А когда открыла глаза — увидела его.

Оливер. Оливер Джон Вуд. Тот самый, кто вечно ворчал про тренировки, но первым замечал, если она слишком долго не спала. Тот, кто делал вид, что его интересуют только пасы и тактика, но помнил, что она терпеть не может тыквенный сок и обожает мятные конфеты. Тот, кто стоял сейчас у парапета, сжимая в пальцах свёрнутую в трубочку записку, будто это был спасательный канат, и выглядел так, будто вот-вот сорвётся вниз — не с башни, а просто сбежит, потому что смелости хватит только на то, чтобы прийти, но не на то, чтобы остаться.

— Это ты? — голос прозвучал тихо, почти сорвался на ветру, но он услышал.

Он кивнул, медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом.

— Да, — сказал он. — Это я. О.Д.В. Оливер Джон Вуд. Я… столько раз начинал эту фразу в голове, и каждый раз она звучала как речь перед матчем: «Команда, мы должны победить!» А тут… тут не про победу. Тут про другое. Я давно хотел сказать. Ты мне очень нравишься. Я в тебя влюблён. Давно. С тех самых пор, как ты на третьем курсе встала посреди поля, подняла руку и сказала: «Так, хватит паниковать, давайте играть». И я тогда подумал: «Вот кем я хочу быть рядом — с тем, кто не теряет голову, даже когда всё летит кувырком».

Эйлин стояла, не шевелясь, чувствуя, как холодный воздух кусает щёки, а внутри всё горит. Браслет на запястье тихо звякнул — снитч, книга, незабудка — и вдруг всё встало на свои места. Это он просил Гермиону сторожить мороженое. Это он три раза переписывал записку, прежде чем отдать. Это он знал про её любимые мелочи, потому что смотрел на неё не как на идеальную старосту или звезду квиддича, а как на ту самую девчонку, которая умеет собрать команду, когда все готовы разбежаться.

— Да, но… — она хотела сказать, что тоже замечала его. Что видела, как он каждый раз чуть задерживался рядом, будто искал повод остаться. Что ей нравилось, как он прятал свою заботу за ворчанием про расписание и пасы, и как в этих мелочах было больше тепла, чем в любых громких словах.

Но она не успела договорить.

Оливер шагнул к ней, быстро, решительно, будто боялся, что если остановится хоть на секунду — смелость улетит, как снитч из пальцев. Он протянул руку, коснулся её лица — осторожно, кончиками пальцев, будто убеждался, что она настоящая. А потом наклонился и поцеловал её.

Ветер стих. Или это просто Эйлин перестала его слышать. Мир сузился до этого прикосновения, до тепла его рук, до того, как его пальцы скользнули по её плечам, притягивая ближе. Всё, что она хотела сказать — про то, что он ей тоже нравится, что она давно это знает, что эти записки и подарки заставляли её улыбаться даже после самых тяжёлых дней — всё это сейчас было здесь, в этом поцелуе.

Когда он наконец отстранился, они оба тяжело дышали, будто только что пролетели на метле сквозь грозу. Оливер смотрел на неё так, будто пытался прочитать в её глазах ответ на все свои вопросы.

— Прости, — выдохнул он, но тут же помотал головой. — Нет, не прости. Я не хочу извиняться. Я просто… я больше не мог молчать. Каждый раз, когда ты улыбалась, глядя на какой-нибудь дурацкий медиатор, я думал: «Это я. Я это сделал. Я заставил её улыбнуться». И это было самое лучшее чувство на свете.

Эйлин улыбнулась — широко, искренне, без всякого стеснения. Она подняла руку, коснулась браслета, провела пальцем по крошечному снитчу.

— Ты всё знал, — прошептала она. — Ты замечал всё. Даже то, что я сама забывала.

Он пожал плечами, но в его улыбке было столько счастья, что она готова была поклясться — луна стала светить ярче.

— Я капитан команды, — тихо сказал он. — Я обязан замечать детали. Кто как держит метлу, кто устаёт на третьем круге… А ты… ты была самой важной деталью. Самой важной частью всей этой игры. Без тебя поле было просто полем. А с тобой — ареной.

Эйлин шагнула ближе и уткнулась лбом ему в плечо, в грубую ткань мантии, пахнущую дождём и квиддичем. И почувствовала, как его руки крепко, надёжно сомкнулись вокруг неё — не так, будто он боится, что она исчезнет, а так, будто теперь он точно знает: она здесь. И останется.

— Знаешь, — сказала она, чуть приподняв голову, — я ведь думала, что ты ничего не видишь, кроме тактики и пасов.

— Вижу, — тихо ответил он, касаясь её волос, будто это было самое хрупкое и ценное, что ему когда‑либо доверяли. — Просто я не умею говорить про это красиво. Я умею говорить про пасы. Но это… это важнее любого матча.

И они стояли так, прижавшись друг к другу, слушая, как ветер поёт над башнями, а где‑то далеко внизу замок тихо дышит во сне.