Сестра Люпина

Холод пробрался под одеяло, скользнул по щиколоткам и заставил Эйлин вздрогнуть. Она приоткрыла один глаз, потом второй — и тут же замерла, не шевелясь, будто боялась спугнуть тишину.

В спальне было темно, только лунный свет полосами ложился на каменные стены, а на подушке, прямо рядом с её ладонью, белел сложенный листок.

Эйлин села, подтянув колени к груди, и только тогда заметила, что окно напротив распахнуто настежь. Лёгкая занавеска вздрагивала от ветра, будто кто-то только что выскользнул наружу.

Сердце застучало где-то в горле. Она потянулась к записке, пальцы дрогнули, но всё же развернули плотную бумагу. Почерк был тот же — аккуратный, сдержанный, будто человек боялся оставить хоть лишнюю закорючку.

«В твоём шкафчике в раздевалке для квиддича кое-что тебя ждёт. Твой О.Д.В.»

Подписи не было. Только эти три буквы, от которых по спине бежали мурашки — не от страха, а от предвкушения.

Она посмотрела на часы на тумбочке: 01:45. В коридоре наверняка бродили привидения, а Филч мог появиться из-за любого угла, но Эйлин вдруг поняла, что не может просто лечь и ждать утра. Любопытство жгло сильнее любого заклинания.

Тихо, как тень, она натянула мантию поверх пижамы, сунула ноги в тапочки и, стараясь не скрипеть половицами, выскользнула из спальни. Коридор встретил её ледяным воздухом и тишиной, в которой каждый её шаг казался оглушительным.

Раздевалка для квиддича была в дальнем крыле, почти у самого выхода на поле. Эйлин шла по пустым коридорам, и каждый поворот казался ей ловушкой — вот сейчас из-за угла выйдет Филч, вот сейчас скрипнет половица, и всё будет кончено. Но коридоры оставались пустынными, будто сами помогали ей добраться до цели.

Дверца шкафчика щёлкнула под её палочкой. Эйлин потянула её на себя, и в нос ударил знакомый запах — кожа, воск, немного дождя. Запах квиддича.

На полке лежал свёрток, аккуратно перетянутый тёмно‑зелёной лентой с серебряными завитками. Она развязала её, и бумага упала на пол.

Внутри лежали три вещи.

Первые — незабудки. Не полевые, собранные наспех, а настоящие, свежие, будто их только что принесли из оранжереи. Её любимые.

Рядом — медиаторы. Тонкие, лёгкие, с выжженным узором — точно такие, какие она однажды показывала Доре в лавке в Хогсмиде и сказала: «Они такие красивые… но у меня никогда не хватит галеонов на целую пачку». Она провела пальцем по краю одного — он был тёплым, будто его только что держали в руке.

И третья вещь — цепочка. Тонкая, серебряная, с крошечной подвеской в виде полумесяца. Та самая, которую она месяц назад мельком показала Доре в витрине ювелирной лавки и тут же отвернулась, пробормотав: «Слишком дорого. Даже думать не стоит».

Эйлин сжала её в ладони, чувствуя, как металл холодит кожу. Это было невозможно. Это было слишком.

Снизу, из-под вещей, выглядывал уголок ещё одной записки. Она вытащила её, развернула.

«Спасибо твоим друзьям. Твой поклонник О.Д.В. ★»

Эйлин опустилась прямо на деревянную скамейку, прижала цепочку к груди и закрыла глаза. В голове крутилось только одно: об этой цепочке знала только Дора. Никто больше. Она никому не рассказывала, даже Перси и Оливеру. Только Доре, в тот вечер, когда они сидели на берегу озера и пили горячий шоколад, и Эйлин грустно пошутила: «Вот бы у меня была такая. Но я лучше куплю ещё одну книгу по трансфигурации».

Значит, О.Д.В. знал Дору. Или был с ней заодно. Или… она не знала, что думать.

Ветер снова шевельнул занавеску где-то вдалеке, и Эйлин вдруг почувствовала, как её накрывает не растерянность, а странное, тёплое чувство — будто она не одна. Кто-то видел её маленькие желания, кто-то слушал её тихие разговоры, кто-то запомнил то, что она сама почти забыла.

Она посидела ещё минуту, сжимая в руках цепочку, а потом аккуратно завернула всё обратно, закрыла шкафчик и пошла обратно, уже не боясь шагов. Пусть коридор будет тёмным, пусть за каждым углом прячется тайна — сегодня она была не про страх. Сегодня она была про то, что кто-то её замечает.

Утро пришло шумно и суетливо. Перси, как всегда, был собран и безупречен, но сегодня он смотрел на Эйлин чуть внимательнее, будто пытался понять, почему она улыбается, глядя на свой бутерброд.

— Ты какая-то… — он запнулся, подбирая слово, — не такая.

— Какая? — рассмеялась она, пряча улыбку за чашкой тыквенного сока.

— Слишком спокойная для человека, который вчера получил таинственную записку, — буркнул он, но в его глазах мелькнуло облегчение. — Ты ведь не собираешься снова исчезать посреди пира, правда?

— Не собираюсь, — честно ответила она. — По крайней мере, не сегодня.

Оливер ввалился в Большой зал, как ураган, и тут же начал тараторить про расписание тренировок, но на середине фразы вдруг замер, уставившись на неё.

— У тебя… — он наклонился ближе, понизив голос, — у тебя новая цепочка?

Эйлин машинально коснулась подвески, и пальцы снова почувствовали холод серебра.

— Да, — сказала она, не сводя с него глаз. — А что?

Он моргнул, потом пожал плечами, но взгляд у него был какой-то странный — будто он хотел что-то сказать, но не решался. И в этом взгляде мелькнуло что-то очень знакомое: будто он знает больше, чем говорит. Будто он всё понимает.

— Просто… — он замялся, потом махнул рукой, — ничего. Тебе идёт.

Перси закатил глаза.

— Если вы закончили обсуждать украшения, может, вернёмся к патрулям? Сегодня восточное крыло, и я не хочу, чтобы кто-то опять превратил доспехи в поющих попугаев.

— Мы вернёмся, — пообещала Эйлин, и в её голосе звучала такая уверенность, что даже Перси кивнул, будто поверил.

А после завтрака, когда коридоры опустели, а уроки ещё не начались, Эйлин остановилась у окна, выходящего на озеро. Она достала цепочку из кармана, провела пальцем по подвеске и прошептала, будто адресуя слова не кому-то одному, а всему этому странному, волшебному утру:

— Спасибо. Я не знаю, кто ты. Но спасибо, что ты есть.

Когда они встретились у входа на поле — Оливер уже в спортивной мантии, с метлой под мышкой, а Эйлин с блокнотом в руках, — между ними повисла неловкость, которой раньше не было. Они оба делали вид, что всё как обычно, но каждый раз, когда их взгляды встречались, тут же отводили глаза.

— Ну, — сказал Оливер, глядя куда-то поверх её плеча, — начнём с разминки? Потом поработаем над пасами. Ты… ты ведь готова?

— Готова, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Только дай мне секунду.

Она открыла блокнот, хотя ничего там не искала — просто нужно было на что-то смотреть, чтобы не смотреть на него.

— Эйлин, — вдруг тихо сказал он, и она подняла глаза. Он стоял, сжимая рукоять метлы так, будто это был спасательный круг. — Если… если тебе всё это неприятно — эти записки, эти подарки… скажи мне. Я найду того, кто это делает. Я… я не хочу, чтобы тебе было не по себе.

Она покачала головой.

— Мне не неприятно, — тихо сказала она. — Мне… странно. Но не плохо. Просто я не знаю, что с этим делать.

Он кивнул, будто услышал именно то, что хотел услышать.

— Ладно, — выдохнул он. — Тогда просто… если станет слишком странно — скажи. Я буду рядом.

Они стояли друг напротив друга, и между ними висело что-то новое — не просто дружба, не просто капитан и заместительница. Что-то, от чего щёки горели, а слова застревали в горле.

— Ладно, — повторила она, улыбаясь, чтобы скрыть эту неловкость. — Тогда давай начнём с пасов. А потом… потом подумаем, что делать дальше.

Он тоже улыбнулся — чуть криво, чуть нервно, но искренне.

— Договорились, — сказал он. — Только не бросай слишком сильно. Я сегодня не в лучшей форме.

— Кто бы говорил, — фыркнула она, и этот привычный подкол вдруг вернул им обоих на место, в их обычную реальность, где всё было просто: квиддич, тренировки, друзья.

Но когда она брала метлу, пальцы на секунду коснулись его руки — и они оба вздрогнули. И снова поспешно отвернулись, делая вид, что ничего не произошло.

Только теперь между ними было не просто «ничего». Теперь между ними была тайна. И эта тайна заставляла их сильнее стесняться друг друга, прятать взгляды и говорить о квиддиче, когда хотелось сказать совсем о другом.