Оттепель/Турбо

Новый год Верка отметила с бабушкой, а всё последующее время гуляла дни и ночи напролёт с девочками и Валерой. Лиля больше не появлялась... Вот только о Машке известно стало.

- Как убили? - испуганно спросила рыженькая у Ильдара.

- Да вот так убили, износиловали и убили. Не знаешь, кто слух про бедную девушку пустил? - спросил милиционер, садясь напротив нее.

- Дядя Ильдар, я не знаю ничего... - дрожь пробрала все ее тело. - С чего вы взяли, что я причастна? - она хотела встать...

- Села! - его грубый голос заставил ее подпрыгнуть на месте. - Пиши. - придвинул ей листок и ручку.

- Что писать? - она искренне не понимала, что от нее требуется.

- Имена, клички, всё, что знаешь, Вера. - наклонил голову, наблюдая, как она дрожит, а потом положил возле нее фотографию из дела Марии Ватиновой. Тело молодой девушки было покрыто гематомами, а вся одежда изорвана. - Как она закончить хочешь?

- Убери! - вскрикнула Вера. - Я не буду ничего писать, и такое со мной никогда не повторится, он меня защитит.

- Нет, Вера! Не смей больше с ними общаться, с группировщиками одна дорога, либо могила, либо тюрьма! - мужчина стукнул по столу.

Вера снова молча ушла от него, а придя домой, обнаружила открытую дверь и запах медикаментов, наверное, бабушка снова позвала знакомых врачей к себе... Рыжая захлопнула за собой дверь. В прихожей было тихо. Слишком тихо. Из зала доносились приглушенные голоса - чужие, мужские. В проеме двери стоял врач в белом халате. Он был высоким, с усталыми глазами, и держал в руках пустой шприц. Он не смотрел на Веру. Он смотрел в стену. Рядом с ним суетилась медсестра, собирая в саквояж стеклянные пузырьки.

- Девочка, ты проходи в кухню, посиди, - сказал врач глухо, не оборачиваясь. - Не надо тебе сюда.

Но Вера уже не слышала его. Она видела край кровати. Висевшую на спинке стула бабушкину шерстяную кофту. Серую, с вытертыми локтями. И белое, неподвижное лицо на подушке.

Мир сузился до одной точки. До губ бабушки. Они были чуть приоткрыты, и Вере показалось, что она сейчас вздохнет. Сейчас скажет: «Верушка, замёрзла? Садись, чай горячий».

- Не подходи, - Игорь Петрович, которого она помнит с детства, мягко, но настойчиво преградил ей путь рукой. - Мы уже ничего не могли сделать.

Вера остановилась. Она смотрела, как медсестра, не поднимая глаз, натягивает простыню на бабушкино лицо. Сначала коснулась лба, где всегда пряталась седая прядь волос, которую бабушка так любила зачесывать назад. Потом закрыла глаза, потом рот.

Внутри у Веры что-то оборвалось, но не с болью, пока не с болью. Сначала пришла странная, звенящая пустота. Она слышала, как за окном скрипит снег под чьим-то шагами. Слышала, как тикают старые настенные часы со смешной кукушкой, которые бабушка заводила каждое воскресенье, которые когда-то очень веселили Веру. Слышала, как врач выдыхает и говорит медсестре: «Рак сердца. Остановка. Она никому не говорила, видимо, крепилась до последнего».

До последнего. Вера сглотнула. Ком в горле был острым, как битое стекло. Она вдруг вспомнила, как в прошлом месяце бабушка замерла на кухне, приложив руку к сердцу: «Ничего, Верунчик, это так, на погоду». А потом, вчера, она заваривала ей чай с малиной и говорила: «Ты только не болей, слышишь? Долгую жизнь ты прожить должна, красавица моя».

Врачи закончили. Они вышли в прихожую, надевая пальто. Главный врач, тот самый знакомый, на мгновение задержался возле Веры. Он хотел что-то сказать, но только вздохнул и положил ей на плечо тяжелую, теплую ладонь.

- Держись, - сказал он. - Она очень тебя любила. Это видно. У нее даже в бреду было одно имя. Твое. «Веронька».

Дверь за ними захлопнулась. Стукнул засов.

Вере казалось, что она стоит в центре огромного, ледяного такого озера. Вокруг - тишина, только часы продолжали свое равнодушное «тик-тик», будто бы ничего и не произошло. Она подошла к кровати. Простыня была натянута. Вера протянула руку, но не коснулась ее. Она боялась, что если коснется, то она исчезнет прямо сейчас.

Где-то внутри, под пустотой, начало подниматься что-то огромное, черное и безумно болезненное. Это не был плач. Это был немой крик о том, что теперь никто не спросит ее, как прошел день. Никто не поправит ей шарф, этот дурацкий красный шарф. Никто не скажет: «Глупенькая ты моя, Веронька».

Вера села на пол прямо в мокрых носках, не сводя глаз с белого бугра простыни. За окном валил снег, крупный и липкий, залепляя стекло, делая мир за ним размытым и чужим. Она сжала в кулаке край бабушкиной кофты, висевшей на стуле, и прижала его к лицу. От кофты пахло ее духами и мятой, и той особенной, бабушкиной теплотой, которой больше никогда не будет.

И только тогда, когда старые часы с кукушкой мерно пробили четыре часа дня - время, когда бабушка часто ставила чайник в ожидании внученьки, - по щеке Веры скатилась первая, горячая слеза, обжигая холодную щеку. Она скатилась на шерстяную кофту и впиталась в серую нитку, оставив мокрое, темное пятно. Пятно росло, а вместе с ним росла, заполняя всю пустоту, щемящая, всепоглощающая боль потери, которая только-только начиналась.

Дом опустел. Не в смысле вещей - они все остались на своих местах: бабушкины вязаные салфетки на комоде, её очки на газете, пузырек с валерьянкой на подоконнике.

Опустел по-другому. Исчез звук её шагов, её покашливание из кухни, её голос, зовущий Верку к ужину. Рыжая не плакала больше. Она сидела на бабушкиной кровати, обхватив колени, и смотрела в одну точку. За окном снег валил и валил, заметая подъездные дорожки, заметая следы от шин скорой помощи, заметая всё, что напоминало о том дне.

На третий день пришел мени. Он стоял в прихожей, снимая мокрую шапку, и молчал.

- Вера, - сказал он негромко. - Собирай вещи. Я оформил опеку.

- Я никуда не пойду. - она даже не повернулась.

Ильдар вздохнул. Подошел к кровати. Его рука легла на её плечо.

- Она просила, и отец твой просил. Перед смертью. Сказали: «Ильдар, присмотри за ней. Вера совсем одна. А вокруг - волки».

- Какие волки? - она понимала, про кого он говорит, определённо понимала.

- Ты знаешь, какие. Твой Валера - из этих. Из группировщиков. Я вижу, как он к тебе приходит, вижу, как ты шмыгаешь вечерами в подворотню. Ты думаешь, я слепой?

Она впервые посмотрела на него.
- Он меня любит. Он не волк. - Взгляд был колючим, злым, почти взрослым.

- Любит. Знаю я их любовь. - он усмехнулся. - Она до первой стрелки, до первого срока. Ты девочка умная, Вера. И красивая. Таких они любят - чтобы на руках носить и перед пацанами хвастаться. А потом что? Детдом? Или еще хуже?

Вера встала. Она была худая, бледная, в большой бабушкиной кофте, которая свисала с плеч.

- Я сама решу, что мне делать. Я не маленькая. - голос дрогнул.

- Маленькая. - Ильдар выпрямил спину, глядя на неё сверху вниз. - Тебе шестнадцать. Тебе в школу надо, а не по подвалам сидеть. Собирайся. У меня комната есть. Отдельная. Будешь жить, пока всё не утрясется.

Первые дни в квартире Ильдара были как в тумане. Она спала на продавленном диване, закутанная в бабушкин плед, и просыпалась от того, что ему надо было на работу. Он ставил на стол тарелку с кашей, наливал чай и уходил. Возвращался поздно, уставший, с запахом табака и улицы.

А она почти не ела. Сидела у окна, глядя на заснеженный двор, где мальчишки гоняли шайбу, и ждала. Ждала, когда внизу появится знакомая фигура в черной куртке.

Пришел он на пятый день, примерно. Вера вскочила, выскользнула в подъезд, пока Ильдара не было.

- Ты пропала, - сказал Турбо, притягивая её к себе. От него пахло морозом и дешевым табаком. - Я уж думал, менты тебя замели.

- Менты. - Вера горько усмехнулась. - Можно сказать. Ильдар меня удочерил. Насовсем.

Турбо хмыкнул, доставая сигарету.
- Ты серьезно? Что, бабка твоя ему наказала?

- Не смей про бабушку, - голос Веры стал тихим и жестким. - Просто так вышло. - Больше они не говорили, он понял, что шутить сейчас не к месту совершенно.

А Ильдар застал её, когда она возвращалась. Стоял на лестничной клетке, сняв пальто, и смотрел тяжело, по-отцовски сурово.

- К нему ходила? - Вера промолчала. - Я же говорил, Вера. - Он шагнул к ней, и она инстинктивно отступила к стене. - Прекрати. Ты видела, чем это заканчивается. Парни из этих банд - они или в тюрьме, или в земле. Я твою бабушку знал пятнадцать лет. Я не дам тебя угробить.

- Вы не мой отец! - Вера сорвалась на крик, и голос её эхом пронесся по подъезду. - Вы никто мне! Я не хочу вашу школу, не хочу вашу нормальную жизнь! Там, с ними, я нужна! Я не одна!

Ильдар молчал. Смотрел на неё - растрепанную, бледную, с горящими глазами. И в этом взгляде было столько боли, что Вера на мгновение осеклась.

- Хорошо, - сказал он тихо. - Не я отец. Только смотри, Вера. Ты сейчас делаешь выбор. И однажды ты проснешься и поймешь, что всё это - не бабушкина воля. Она хотела, чтобы ты жила. По-настоящему. А не в подворотне с шестнадцати лет.

Он развернулся и ушёл в комнату, оставив её стоять в тёмном коридоре. Вера сползла по стене на пол. Перед глазами всё плыло: чай с малиной от бабушки, губы кудрявого на её щеке, запах сигарет и обещания, тяжёлая ладонь милиционера на плече.

Она не знала, кто прав. И не знала, что делать. Только чувствовала, как внутри разрастается пустота. Снег падал за окном, укрывая город белым покрывалом, и в этом холоде нужно было выбирать между жизнью и смертью...