Хранитель переплетённых

Она вошла в Акрополь, как входит буря — стремительно, шумно и с лёгким запахом грозы, который всегда преследовал её, куда бы она ни направлялась.

Даниэль услышал её голос ещё до того, как увидел лицо. Он стоял в главном зале хранения, склонившись над столом с лупой, пытаясь разобрать потёртые буквы на одной из страниц Кодекса, которые, как он уже понял, появлялись и исчезали в зависимости от времени суток, когда за дверью раздался знакомый, чуть хрипловатый смех и звонкий возглас:

— Даниэль! Ты всё ещё прячешься в этой клоаке? Выходи, дай на тебя посмотреть!

Он поднял голову, и сердце его пропустило удар.

Мари стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку, точь-в-точь как Элис делала это всегда, но между ними была пропасть. Мари была живой, как искра, — русые волосы, заплетённые в тугую косу, выбивались непослушными прядями; голубоватые глаза, вечно смеющиеся, сейчас смотрели на него с такой тёплой, знакомой насмешкой, что Даниэлю захотелось улыбнуться. Она была одета в практичный дорожный костюм — кожаный корсет, плотная рубашка с закатанными рукавами, штаны, заправленные в высокие сапоги, — и весь её вид кричал о том, что она только что сошла с лошади и даже не потрудилась отряхнуть пыль.

Она была красивой. Даниэль знал это всегда, но сейчас, после долгой разлуки, красота ударила его в грудь, как удар копыта. Она повзрослела. В уголках глаз появились тонкие морщинки — от смеха или от работы при плохом свете, — а на правой скуле красовался тонкий шрам, которого раньше не было.

— Мари? — выдохнул он, поднимаясь из-за стола. — Что ты здесь делаешь?

Она фыркнула и вошла в зал, оглядывая стеллажи с насмешливым любопытством.

— По приказу вашего драгоценного магистра, — сказала она, передразнивая его интонацию. — Меня вызвали из южной резидентуры. Сказали, что у вас здесь очень серьёзный экземпляр и что нужен второй реставратор. Я, знаешь ли, специалист по редким переплётам. И вообще я — лучшая, а ты, Даниэль, — второй лучший, так что, видимо, нас решили соединить.

Она остановилась напротив него и окинула его быстрым, цепким взглядом. В её глазах мелькнуло что-то — тревога? удивление? — но она быстро скрыла это за привычной улыбкой.

— Ты выглядишь ужасно, — сказала она без обиняков. — Ты вообще спишь?

— Сплю, — соврал Даниэль, чувствуя, как под её взглядом его золотая вена начала пульсировать сильнее. Он спрятал руки за спину и постарался улыбнуться. — Просто много работы. Ты же знаешь Акрополь.

— Знаю, — кивнула Мари. — Поэтому меня и вызвали.

Она подошла к столу, на котором лежал Кодекс, уже освобождённый от ткани забвения и свинцовых пластин. Даниэль не успел его спрятать — он слишком увлёкся изучением страниц. Мари наклонилась, рассматривая перламутровую обложку, и её лицо стало серьёзным.

— Это и есть Кодекс Немого Бога?

— Да.

Она протянула руку, чтобы коснуться переплёта, но Даниэль перехватил её запястье быстрее, чем успел подумать.

— Не надо, — сказал он резко. — Не трогай его голыми руками.

Мари удивлённо посмотрела на него. Его пальцы сжимали её запястье — тёплое, живое, с пульсирующей под кожей кровью. Он отпустил её так же быстро, как схватил, чувствуя, как краска заливает его щёки.

— Прости, — пробормотал он. — Это... это небезопасно. Он убил пятерых человек.

— Я знаю, — спокойно ответила Мари, потирая запястье. — Для того меня и вызвали. Но если ты собираешься работать над ним один, это не очень умно. Нам нужна командная работа, Даниэль. Ты это знаешь.

Она снова посмотрела на него, и в её взгляде было что-то, от чего у него пересохло во рту. Она видела его насквозь — всегда видела, с самого детства.

— Ты что-то скрываешь, — сказала она тихо. — Я вижу. Что случилось?

Даниэль отвернулся, делая вид, что поправляет инструменты на столе.

— Ничего не случилось. Я просто... я не хочу, чтобы ты пострадала, Мари. Эта книга — она не такая, как другие.

— Даниэль, — сказала она, и в её голосе послышалась сталь. — Я работаю с опасными книгами уже десять лет. Не пытайся меня защитить. Я здесь, чтобы помогать, а не чтобы стоять в стороне.

Она подошла ближе, и Даниэль почувствовал запах дождя и дорожной пыли, исходивший от её волос. Этот запах был таким родным, таким успокаивающим — и одновременно таким болезненным, что у него сжалось сердце.