Дочка тренера

Ты - семнадцатилетняя Блэр

Он - двадцати трехлетний Джуд Беллингем

Мне семнадцать, и я ненавижу запах дорогого
мужского одеколона в собственном доме после девяти вечера.

Этот запах означает только одно: отец снова притащил одного из своих любимчиков. Очередного золотого мальчика с идеальной укладкой и контрактом на миллион, который будет тупо пялиться в тарелку с пастой, пока папа читает ему лекции о прессинге и позиционной атаке. Они всегда одинаковые. Молодые, наглые, пахнущие деньгами и уверенностью, что мир вращается вокруг их кроссовок.

Я стою у плиты босиком. Кафель холодный, пальцы мерзнут от ручки сотейника. Соус булькает, пузырится. Красный, будто разбитые помидоры решили устроить кровавую месть. Лук шипит на соседней сковороде, и этот звук заглушает их голоса. Ненадолго.

Внизу смеются.

Отец редко, гортанно, будто разучился. И второй голос. С ленцой. Низкий, чуть хриплый, как будто ему скучно, но он из вежливости поддерживает беседу.

Джуд.

Третий раз за неделю. Официально они обсуждают трансферы и тактические схемы. Неофициально ему просто лень жрать свои протеиновые коктейли в одиночестве. Он мог бы пойти в любой ресторан, любой бар, к любой девушке, которая мечтает оказаться на его тарелке. Но он здесь. За моим столом.

Я вытираю руки о джинсы. Беру три тарелки. Фарфор еще теплый, я держала их над паром, чтобы паста не остыла раньше времени. Отец не выносит холодную еду. Говорит, это неуважение к гостям.

Несу в столовую.

Отец даже не поднимает головы. Он листает что-то в планшете, тычет пальцем в схему с кружочками и стрелочками. Напротив него сидит Джуд расслабленно, откинувшись на спинку стула, одна рука лежит на столе, пальцы постукивают по дереву.

"Блэр, садись", - командует отец.

Я ставлю тарелку перед Джудом чуть громче, чем нужно. Фарфор звякает о деревянную поверхность стола. Он поднимает взгляд. Глаза серые, почти прозрачные в свете лампы. Уголок его губ дергается, он заметил. Видит, что я специально, что хочу вывести его из равновесия.

"У тебя руки дрожат", - говорит он.

Не спрашивает. Констатирует. Голос ровный, без эмоций, но в нем прячется насмешка.

Я сглатываю. Горло дергается само собой, хотя кадыка у меня нет. Просто комок, который встает каждый раз, когда он открывает рот.

"Голодная просто", - отвечаю я и отвожу взгляд.

Отец зыркает на нас. У него взгляд как свисток, острый, режет воздух между мной и Джудом.

"За столом не выясняем", - отрезает он и снова тычет в планшет. - "Вот здесь, Джуд, смещаешься в центр. Видишь? Вингеры подтягиваются, ты открываешься под передачу".

Я сажусь. Беру вилку. Соус на моей тарелке уже начал остывать, пленка затягивает поверхность.

Джуд жует пасту медленно, не глядя на отца. Но я знаю, слушает. Он всегда слушает. Впитывает каждое слово, каждое движение пальца отца по экрану. Это бесит больше всего. Он не должен быть умным. Он должен быть тупым красавчиком с обложки, который не отличает зону от офсайда. Таким проще ненавидеть.

Но он отличается. Он умный, начитанный, с этой его ленивой улыбкой и холодным расчетом в глазах. Отец души в нем не чает. Называет своим лучшим проектом.

Я откусываю кусок пасты. Жую без вкуса. Во рту пусто. В голове шум.

Отец продолжает говорить про полузащитников, про схему 4-3-3, про то, как Джуд должен выдвигаться. Я слышу слова, но они не складываются в смысл. Я просто сижу, смотрю в тарелку, считаю макаронины, чтобы не смотреть на Джуда.

Отец вдруг замолкает. Поднимает голову.

"Блэр, как школа?" - его голос лезвие.

Ненавижу этот вопрос. Он задает его только когда при гостях. Чтобы показать: он помнит, что у него есть дочь. Что он не просто тренер, а отец. Хороший, заботливый, внимательный.

"Нормально", - говорю я, не поднимая глаз.

"Оценки?"

"Как обычно".

"Натянешь в этом году? Я не хочу платить за пересдачи".

"Натяну".

Джуд смотрит на меня поверх бокала с водой. Долго, пристально. Я чувствую его взгляд, не как свет, а как тяжесть, как ладонь на плече. Он не пялится, не раздевает, не пытается смутить. Он просто наблюдает. Как будто я не прозрачная девочка за столом, а что-то сложное, что стоит расшифровать.

Отвожу взгляд. Смотрю в окно. За стеклом уже темно, фонари размытыми пятнами желтеют в тумане.

"Тренировки?" - продолжает отец.

"Перестала", - отвечаю я и засовываю в рот еще одну макаронину.

Он откладывает планшет. Медленно, с нажимом. Пластик глухо стукается о дерево.

"Я знаю. Почему?"

Вот он. Вопрос, на который у меня нет ответа. Почему мяч больше не слушается рук? Почему баскетбольный зал кажется ледяным даже в июле? Почему я смотрю на кольцо и вижу маму, которая поднимает меня, чтобы я дотянулась до сетки? Ей было тридцать, мне шесть.

Она умерла. Мне было семь. Я перестала играть через год. Просто вышла с площадки, оставила мяч на полу и больше не вернулась. Отец не заметил сразу. Он был занят своим футболом, своей командой, своей жизнью. А когда заметил, было поздно.

Пожимаю плечом и смотрю в тарелку.

"Надоело".

Отец кривится. Скулы сводит от напряжения, сдерживается из последних сил. При Джудe. Гость в доме, нельзя скандалить.

"Завтра, - говорит он. Голос ровный, без интонации. Это не просьба. Это приказ. - Начнешь сначала. В восемь утра. Я позвоню в клуб, договорюсь, чтобы тебе открыли зал".

"Я не хочу".

"Я не спрашиваю".

Я резко опускаю вилку. Она звякает о тарелку, слишком громко, слишком резко. Металл встречается с фарфором.

"Ты не слушаешь меня, - говорю я и не узнаю свой голос. Он какой-то чужой, жесткий. - Ты вообще меня не слышишь".

Отец молчит. Смотрит на меня в упор, и в его глазах холод. Таким взглядом он смотрит на игроков, которые проваливают матчи.

Джуд молчит. Откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. Наблюдает. Как будто мы для него шоу.

"Ты хочешь, чтобы я с тобой нянчился? - голос отца становится тише. Это хуже крика. - Ты хочешь, чтобы я бросил работу, команду, контракты и сидел с тобой, потому что тебе надоел баскетбол?"

Сглатываю. Горло жжет.

"Я хочу, чтобы ты был дома", - говорю я тихо.

"Я дома, - он разводит руками, указывая на стол. - Я здесь. Каждый вечер".

"Ты здесь с ним, - я киваю на Джуда. - Не со мной. Ты даже не знаешь, что я перестала играть полгода назад. Ты не заметил. Потому что тебе пофиг".

Повисает тишина. Слышно только, как гудит холодильник на кухне.

Джуд медленно переводит взгляд с меня на отца. Его пальцы перестают постукивать по столу.

"Блэр", - голос отца предупреждение.

"Нет, - я встаю. Стул со скрежетом отодвигается по паркету. - Я устала. Я пошла".

Забираю тарелку и иду к раковине. Не оборачиваюсь.

Слышу, как Джуд говорит что-то отцу. Тихо, неразборчиво. Отец отвечает коротко. Я не вслушиваюсь.

Лестница скрипит под ногами. Дерево старое, каждый шаг отдается эхом.

В спальне темно. Я не включаю свет, тогда тени становятся слишком четкими, слишком черными, они лезут из углов и тянут руки к горлу. Серый полумрак безопаснее. Лампочка в коридоре тусклая, через щель под дверью пробивается желтая полоска света.

Сажусь на кровать. Сжимаю одеяло, комкаю ткань пальцами. Они трясутся. До синевы в костяшках.

Я слышу, как внизу смеются. Отец громко, довольно. Джуд тише, сдержаннее.

Они даже не заметили, что я ушла.

Закрываю глаза.

Галлюцинации придут в полночь.

Мама будет стоять в углу. В том же платье, в котором ее похоронили. Она будет смотреть молча, потому что мертвые не разговаривают. Она будет ждать, пока я сломаюсь, и я сломаюсь.

Отец даже не знает. Он не спросил, почему я сплю со светом. Не спросил, почему я перестала есть нормально. Он вообще не спросил меня ни о чем за последние два года.

Но я слышу его голос снизу.

"Она справится, Джуд. Она сильная. Она моя дочь".

Сильная. Да, конечно.

Я смотрю на тень под дверью. Полоска света узкая, дрожащая. Кажется, что кто-то заслоняет ее, но когда я моргаю, никого нет.

Галлюцинации начинаются рано сегодня.

Утыкаюсь лицом в колени.

Через дверь доносится голос Джуда отчетливо, как будто он стоит прямо за порогом.

"Она та еще заноза, да?"

Отец смеется. Радостно, довольно. Как будто я забавный анекдот. Как будто я не человек.

Слышу, как Джуд поднимается по лестнице. Его шаги медленные, спокойные. Он проходит мимо моей комнаты и останавливается. На три секунды. Я вижу тень под дверью, его ноги, его силуэт, черный, тяжелый.

Тишина. Он не стучит. Не говорит ни слова. Просто стоит.

Потом шаги дальше, к выходу.

Входная дверь хлопает.

Свет в коридоре гаснет.

Я остаюсь одна.