Зарянка. След на снегу

Первые дни в Вельске слились для меня в один сплошной, тягучий ком. Ни начала, ни конца, только удивление, смешанное с глухим страхом. Всё здесь было чужим: даже воздух пах иначе — не так, как в моём мире, где пахло асфальтом после дождя и выхлопными газами, а холодно, остро, с привкусом хвои и старого железа. Я просыпалась по утрам и несколько мгновений не понимала, где нахожусь: низкий потолок с тяжёлыми балками, стены из грубо тёсаных брёвен, окно, затянутое бычьим пузырём вместо стекла, сквозь который пробивался мутный, серый свет. И только когда я слышала за стеной чужие голоса, незнакомую речь, мне приходило осознание: я больше не дома. Я не в своей квартире с пластиковыми окнами и центральным отоплением. Я в другом мире, в княжестве, где вечная зима, где даже летом, говорят, снег не тает до конца, а люди здесь живут так, как жили столетия назад.

Я помню, как в первое утро я долго сидела на краю постели, не решаясь встать. Половицы под ногами были холодными, даже сквозь толстые шерстяные носки, которые дала мне Марья. Я смотрела на свои бледные, непривычно пустые руки, без смартфона, и не знала, что мне с ними делать. Дома я просыпалась и сразу знала, чем займусь: проверить телефон, налить кофе, сесть за компьютер или пойти на работу. Здесь же всё делали слуги, и от этого безделья мне становилось стыдно. Я чувствовала себя лишней.

Одежда тоже была странной. Дома я носила штаны и футболки, иногда платья, но простые, лёгкие. Здесь же Марья подавала мне мягкие, тяжёлые ткани, расшитые по вороту и подолу, и я не знала, как к ним прикасаться. Сарафан оказался неудобным: он путался в ногах, когда я делала резкие движения, и я то и дело ловила себя на том, что одёргиваю подол, чтобы не споткнуться. В первый день я чуть не упала на лестнице, просто потому, что не привыкла к такой длине. Боярыня Деяна, заметив это, не сказала ни слова, лишь чуть приподняла бровь, но я всё равно вспыхнула, чувствуя себя неловкой, неуклюжей, как телёнок, впервые вставший на ноги.

И волосы. Длинные, кудрявые, которые я с детства не любила за то, что они всегда путались и требовали особого ухода. В своём мире я могла собрать в высокий хвост, и дело с концом. Здесь же я понятия не имела, что с ними делать. Марья, увидев мои мучения, принесла деревянный гребень с редкими зубьями и начала распутывать локоны с таким терпением, какого у меня никогда не было. Я сидела, чувствуя её пальцы на своих волосах, и поражалась, как она умудряется не выдирать их, не тянуть, а расплетать. Впервые я подумала, что мои волосы, которые я всегда считала проблемой, здесь могли бы выглядеть красиво. Когда Марья закончила и заплела мне тугую косу, я увидела своё отражение в тёмном полированном металле и не узнала себя.

Марья стала моим первым якорем в этом чужом мире. Она появлялась каждое утро с кувшином горячей воды и тихой улыбкой, которая не требовала ответа. Я привыкла к её всегда тёплым и шершавым рукам, пахнущим тестом и сосновой золой. Она не задавала вопросов, не лезла в душу, но при этом умудрялась знать, когда мне плохо. Однажды я сидела на подоконнике и смотрела на метель, чувствуя, как внутри всё сжимается от тоски. Марья подошла, молча положила мне на плечи шаль и села рядом. Мы сидели так долго, глядя на снег. Она ни разу не коснулась меня словами, но её присутствие было единственным, что не давало мне развалиться на части.

Лошадей здесь было много, и они были другими — крупнее, мохнатее, с длинными гривами В моём мире я видела их только в кино или издалека. Здесь же кони фыркали и косили глазом, и я каждый раз вздрагивала, когда они проходили мимо. Слуги в конюшне переглядывались, глядя на меня, и я слышала их усмешки. Однажды я попыталась погладить одну из них, кобылу с белым пятном на лбу. Она повернула голову и так громко выдохнула мне в лицо, что я отшатнулась и чуть не упала. Это было смешно, но мне было так стыдно.

Постепенно я начала узнавать и других слуг. Дородная Агафья, вечно ворчащая на всех в кухне, но при этом тайком подкладывавшая мне самые румяные пирожки. Её лицо краснело, когда я благодарила, и она отмахивалась: «Иди уж, иди, не мешайся». Молчаливый Богомил — конюх, который заговорил со мной только на третий день, протянув яблоко и сказав: «Держи, с лошадьми лучше ладить будешь». Он оказался прав: яблоко действительно помогло. Я перестала бояться гнедой кобылы, когда поняла, что она любит сладкое. Богомил после этого стал бросать на меня одобрительные короткие взгляды, и это, пожалуй, было больше, чем похвала. Была и молоденькая Дуняша, которая постоянно роняла посуду и заливалась краской, но при этом умудрялась шепнуть мне на ухо сплетню о том, как Ярик вчера упал с лестницы, пытаясь изобразить воина. Я смеялась в первый раз за долгое время, и мы вместе хохотали, прижимая руки к лицам. В эти моменты я чувствовала, что становлюсь частью этого мира, пусть пока и на краю, но всё же частью.

Язык здесь был близок к моему, но с такими оборотами, что я то и дело теряла нить. Я слышала многие слова, но они ускользали от меня, как вода сквозь пальцы. Я боялась сказать что-то не то, ошибиться в ударении или в слове, и потому чаще молча кивала, и все вокруг, наверное, думали, что я немая или глупая. Боярыня Деяна, заметив мою робость, иногда специально замедляла речь, когда говорила со мной, и я была ей за это благодарна, хотя и не могла выразить словами.

Но самый удивительный поворот случился с Яриком.

Сначала я видела в нём только нахального обалдуя. Он появлялся на моём пути, когда я меньше всего этого хотела: в коридоре, на лестнице, у колодца, и всегда находил повод задеть. «А чего это ты, воительница, сапоги не чистишь?», «Слышал, ты вчера десять выпадов сделала. Это прямо подвиг». Его насмешки были похожи на уколы, но, когда я стала огрызаться, он вдруг перестал быть колючим. Он только приподнимал бровь, прятал усмешку в бороде и смотрел на меня с каким-то новым, почти заинтересованным любопытством.

Я и сама заметила, что ищу его взглядом. Иногда он появлялся на окраине площадки, когда я тренировалась, и я понимала, что слышу его шаги до того, как оборачиваюсь. Но упражнения он показывал мне без усмешки. Его руки были сильными, но движения осторожными; он никогда не касался меня дольше, чем нужно было поправить стойку, но в те секунды я чувствовала его дыхание на своём плече.

Однажды вечером мы сидели на бревне у конюшни, глядя, как метель утихает, и он вдруг сказал:

— А ты не така, яко я мнил.

— А какой ты меня представлял? — спросила я, пряча улыбку.

— Не ведаю. Бледной, немощной, прирученной к дому, поди... — Он помолчал. — А ты вон сражаешься, яко воин. И гневом пылаешь, и не изнемогаешь. Будто пламень в тебе огненный, кой ни снег, ни ветер, ни лихая стужа утолить не могут. И оттого боязно к тебе подступить, и неодолимо влечет, яко к светилу в ночи. Чудна ты, Варя, не такова, как иные жены.

Он произнёс моё имя так, будто пробовал его на вкус. И я вдруг поняла, что это первый раз, когда он назвал меня по имени, а не «девица» или «ты». Я задержала дыхание и почувствовала, как что-то хрустнуло в груди.

Еда была другой. Дома я могла купить что угодно в супермаркете или приготовить то, к чему привыкла. Здесь же на столе всегда стояло множество блюд: соленья, копчёности, заливное, какие-то пряные похлёбки, от которых у меня поначалу кружилась голова. Я боялась пробовать незнакомое, потому что не знала, как это есть, чем положено брать и в каком порядке. Однажды я взяла ложку не той рукой, и один из слуг за моей спиной усмехнулся. Я не обернулась, но услышала, и с тех пор всегда смотрела, как едят другие, прежде чем начать самой. Это было унизительно — следить и копировать, будто я дитя малое, но я не знала, как иначе.

А ещё — запахи. В доме пахло иначе, чем я привыкла: деревом, воском, сушёными травами и чем-то сладким, пряным, что витало от горячих печей. Дома у меня пахло ароматическими диффузорами. Здесь же только запах кожи, дыма, и конского пота, смешанного с хвоей и какими-то травами. И, знаете, когда я впервые уловила запах навоза, смешанный с парным молоком, я чуть не задохнулась. Но через пару дней я перестала это замечать. Тело привыкало быстрее, чем сознание. Иногда мне казалось, что я задыхаюсь от этой чужой атмосферы, и я выбегала на улицу в холод, чтобы глотнуть того воздуха, который был похож на мой. Снег тоже был другим: сухим и колючим, как песок, и скрипел под ногами так громко, что казалось, я ступаю по стеклу.

Я помню, как в первый вечер меня позвали к столу вместе с боярами. Я не знала, как себя вести: кланяться ли, садиться ли сразу, говорить ли что-то. В моём мире я могла просто войти в какое-то кафе и сесть. Здесь же присутствует своя иерархия и строгость. Я села на самый край лавки, почти не касаясь её, и смотрела в тарелку, боясь поднять глаза. Боярыня что-то говорила, боярин отвечал, но я не слышала их, только своё сердце, колотящееся где-то в горле. Я чувствовала себя маленькой, недостойной сидеть за этим столом. В моём мире я была просто девушкой, которая ходила на работу, занималась своими делами дома. Но здесь я была никем.

Спустя время я поняла, что они не ждали от меня ничего особенного. Просто того, чтобы я была, ела, привыкала к местным обычаям. Однажды я попыталась встать из-за стола, чтобы уйти, и чуть не опрокинула кубок с квасом. Слуга усмехнулся, и почувствовала, как лицо заливается краской, и решила, что больше никогда не выйду из своей комнаты.

Но постепенно, день за днём, что-то начало меняться.

А потом начались тренировки.

***

Тяжёлый вздох. Я на мгновение прикрыла отяжелевшие веки, собираясь с усталым, но решительным духом. И шагнула вперёд к господам. Завидев меня, они сдержанно кивнули, тем самым приветствуя. Я сделала то же самое в ответ. Началась неторопливая, вдумчивая тренировка с объяснения основ, которые я внимательно, словно жадная губка, старалась впитывать. Теоретическая часть была более-менее понятна, но, когда дело дошло до суровой практики — было тяжело, до ломоты в костях. Сначала нужно было подкачать выносливость и силу, чтобы ненароком не проиграть в бою из-за нехватки этого всего. Так как я раньше ничем подобным не занималась, нужно было многое, почти всё, наверстать. Тем не менее, многие упражнения хорошо давались, за что я получила тёплую похвалу от Радомира и Деяны. Это придавало сил и хрупкой, но такой желанной уверенности. Нетерпеливо хотелось взяться за меч, но мне строго-настрого запретили к нему прикасаться, пока не будут достигнуты нужные результаты. Я сначала даже немного огорчилась, искренне и по-детски, но всё-таки приняла такое мудрое решение. Всё-таки они истинные профессионалы своего дела, а потому стоит прислушаться и делать так, как они говорят.

Потом начался изнурительный бег и долгий марш с переменной нагрузкой по промозглым утрам. Бегать нужно было по три чёртовых километра по лесным заснеженным тропам. Раз в седмицу — ускоренный марш-бросок на десять-двенадцать километров с тяжёлой сумкой, чтобы приноровиться носить снаряжение. Потом лазание по шершавой верёвке на высокое, вековое дерево и работа с весом собственного тела. Без этого, как сказали хозяева, не удержать стремительный темп боя. Туда же были добавлены резкие выпады, глубокие приседания, упорные подтягивания и отжимания. Постепенно начали добавляться тягучие подъёмы камня с земли до груди, утомительный перенос мешка на плече.

Думаете, мне всё так легко далось, и я стала подлинным мастером в этом деле? Как бы не так. Я взвыла глухим, тоскливым воем, как только добавлялись все эти новые, дьявольские упражнения. Тело болезненно ныло каждый раз после тренировок, даже горячая ванная не спасала от такой убийственной нагрузки. Поблажек мне не давали, да и я не просила. Стиснув зубы, двигалась вперёд, назло всему. С каждым разом был досадный провал, и я не дотягивала до нужной нормы, что меня очень сильно расстраивало. Благо хоть на лихие мысли перед сном не было даже сил — я буквально проваливалась в беспробудный сон, как только голова касалась прохладной подушки. При этом ещё и успевала ходить на занятия по грамоте и истории. Хоть там была небольшая передышка. И если по первости мне было скучно до зевоты, и я чуть ли не засыпала над берестяными грамотами, то сейчас мне очень нравилось, и седой учитель часто хвалил мои скромные, но верные достижения.

А потом я начала замечать, что Ярик стал появляться на площадке. Сначала я думала, что это случайность. Но на следующий день он стоял у частокола и молча наблюдал. На третий — подал мне мешок с песком, когда я возилась с подъёмом. «Держи так», — сказал он, поправляя мои пальцы на лямке. С тех пор он появлялся почти каждый день.

Он не только показывал упражнения, он начинал разговор. Сначала это были короткие, хриплые фразы, потом вдруг он спросил:

— Ты што, и впрямь хочешь сражаться?

— Правда, — ответила я, не сводя глаз с деревянного меча.

— Почему? — он наклонил голову, разглядывая меня с новым интересом.

Я не знала, что сказать. Как объяснить ему, что я и сама не до конца понимаю?

— Мне нужно научиться защищать себя, — сказала я наконец. — Иначе кто-то всегда будет решать за меня.

Он смотрел долго. Потом кивнул и протянул мне меч.

— Тогда не ужасайся. Я наставлю тебя, как не пасть в первой сече, как устоять, когда всё вокруг рушится, и как дышать, когда меч тяжелеет в руке.

С тех пор мы стали встречаться за конюшней, на пустыре, где никто не мешал. Он учил меня простым вещам: как держать меч, чтобы не выбило из рук, как ставить ноги, куда смотреть. Его голос становился спокойным, почти мягким, когда он объяснял. Это было так странно, потому что на людях он всё ещё подкалывал и язвил. Но здесь, в этом полумраке, между нами существовала совершенно иная тишина.

Однажды мы сидели у колодца, я пила воду, а он смотрел на меня, и вдруг я заметила в его глазах то же тепло, что и у Марьи. И в этот момент я поняла, что Вельск больше не кажется мне чужим. Потому что в нём есть люди, которые меня приняли.

Но кто же знал, что даже спустя несколько долгих, изнурительных месяцев должного результата не было и в помине. Да, я определённо выполняла больше упражнений, с трудом, но выполняла ту самую норму, только вот не для взрослого ратника — для малого несмышлёныша. И это лежало камнем на сердце. Я злилась на себя, на своё тело за то, что не могло превысить свой жалкий лимит, наконец-то добиться желанного результата. Не верила до последнего, что что-то выйдет. Неужели я и правда бездарность, ни на что не способная, пустое место? Нет. Точно нет, не бывать тому. Мне выпал такой редкий, судьбоносный шанс изменить свою убогую жизнь, чего-то достигнуть, а тут ничего не получается, хоть разрыдайся.

— Поздно уже тебе грамоте ратной учиться. Сперва бы стрельбе обучилась, али бы делами женскими занялась. Редко, когда из девиц кто воином достойным становился, да и те сызмальства ратному делу прилежали, дабы хоть малости достичь, — язвил Ярослав, пока я размахивала мечом да в стойки надлежащие вставала. — Куда тебе, неключимой, соваться? Столько трудов кладёшь, а проку нет. Оставь сие.

Я раздражённо выдохнула, остановилась и недовольно, исподлобья зыркнула в его нахальную сторону.

— И не подумаю! Если я за что-то взялась, то доведу это дело до конца. Мне, — я решительно сократила расстояние между нами и, смотря снизу-вверх на его высокую, статную фигуру, яростно, со звоном в голосе продолжила, — плевать, сколько попыток я предприму, прежде чем достигну результата. Провалюсь хоть тысячу раз, но добьюсь желаемого. И погоди, я утру тебе твой нахальный нос.

Уголки его пухлых губ коснулась ухмылка, он приподнял правую густую бровь. Насмехается. Но ничего против не сказал, ни единого словечка, а я под его тяжёлое молчание и пристальное, цепкое наблюдение просто продолжила дальше тренироваться, с ещё большим остервенением.

И тогда я психанула.

Сама не знаю, какой бес вселился. Накануне вечером я ворвалась к боярам, когда они ужинали, и выпалила всё, что накипело за эти месяцы. Что меня заел стыд. Что я не хуже других. Что дайте мне всего один бой — и я докажу. Боярин нахмурился, хотел что-то против сказать, но боярыня вдруг остановила его жестом.

— Пусть попробует, — сказала она спокойно. — Авось, гнев придаст крылья.

Она ошиблась.

Морозный пар клубился над тренировочной площадкой, где даже в полдень солнце не смело подниматься высоко — вечная зима княжества не отпускала своих. Под ногами хрустел утоптанный снег, перемешанный с опилками, а по краям тына стояли зрители. Боярин, закутавшись в медвежью шубу, о чём-то толковал с другими воинами. Рядом, чуть поодаль, застыла боярыня — в добротном стёганом поддоспешнике, с мечом у бедра и луком за спиной.

Я стояла напротив Доброслава, воина, который согласился проверить меня, и сердце колотилось где-то в горле. Ещё вчера никто не воспринимал меня всерьёз. Четыре месяца тренировок — и ни одного дня, когда бы меч слушался. Он то выскальзывал из вспотевших ладоней, то застревал в замахе, то шёл не туда, куда я велела. Дружинники давно махнули рукой, боярин лишь качал головой, а боярыня, та хоть и не насмехалась, но смотрела с холодным сожалением.

— По законам ратной чести, — молвил боярин, поднимая руку. — Сеча до той поры, доколе клинок из руки не испадет. Почните.

Доброслав не бросился. Он вообще редко нападал первым — позволял всегда это сделать другим. Я сделала выпад: рубящий в бок, потом ложный замах на плечо. Он уходил плавно, как позёмка, — переступал, наклонялся, и каждый раз его меч встречал мой ровно в той точке, где таилась моя ошибка.

— Шире шаг! — крикнула вдруг боярыня. В её голосе не было насмешки — только приказ.

Я послушалась, расширила стойку, попыталась достать Доброслава снизу. И почти получилось — кожа моего клинка чиркнула по его бедру, но он уже сместился, и удар пришёлся вскользь.

— Дыши, — бросил Доброслав. — Удерживаешь дух, оттого и руки каменеют.

Я попыталась выровнять дыхание. Ещё один выпад, потом круговой удар — он принял всё на свой меч, и дерево застонало под тяжестью двух сил.

— Не смотри на мой клинок, — продолжил он, отступая на полшага. — Глаза твои предают замысел. Смотри в грудь — оттуда все движения рождаются.

Я послушалась. И впервые за время боя действительно увидела его — как напряглось плечо перед выпадом, как пошла вперёд правая нога. Я успела перекрыться! Гул одобрения пронёсся среди дружинников.

А затем я замешкалась.

Всего на миг. На один короткий, проклятый вдох. Я поймала себя на мысли: «получается! наконец-то получается!» — и этот дурной, никчёмный восторг сковал руки быстрее любого мороза. Я не успела вернуть меч в защиту. Доброслав, заметив мою заминку, качнул головой — то ли с сожалением, то ли с укором — и вдруг пошёл вперёд по-настоящему.

Удар. Ещё удар. Ложный заход справа, и мой меч, не выдержав скручивающего движения, вылетел из онемевших пальцев. Я видела, как он кувыркается в морозном воздухе, как снег взметается под ним, и как он падает наземь с глухим, обидным стуком.

Я стояла с пустыми руками. Горячая кровь стучала в висках, а ладони, только что сжимавшие оружие, вдруг показались чужими, ненужными.

И тогда из-за спины донеслось:

— А говорили, есть в ней искра... — сиплый шёпот одного дружинника.

— Четыре месяца — и тако? Мой племянник за две седмицы больше смыслил, — ответил ему другой, не скрывая усмешки.

— Тише вы, — осадил их третий, но в голосе его не было строгости — скорее, усталая насмешка.

Я не обернулась. Мне и не нужно было смотреть на них — я и так слышала всё, что они думают. И, главное, я знала: они правы. Потому что я корила себя в десять раз сильнее, чем они. «Дура, — стучало в голове. — Сама напросилась. Сама выклянчила этот бой. Угрожала, спорила, доказывала, что ты чего-то стоишь. А в итоге? Меч в снегу. И эти взгляды за спиной. Правильно тебе, правильно. Не лезь, не позорься. Никчёмная. Бездарная».

Снег под ногами больше не хрустел — он жёг, как угли. Я ненавидела себя в этот миг так сильно, что к горлу подкатил горький ком, но слёз я не дала. Не заслужила.

Доброслав опустил своё оружие. Он шагнул ко мне, поднял мой меч, стряхнул с него снег и протянул рукоятью вперёд. Молча. Без единого слова. И в этой тишине было что-то похуже насмешки — спокойная уверенность человека, который давно знал, чем всё кончится.

Дружинники притихли. Боярин кивнул — не мне, Доброславу.

А боярыня... она чуть склонила голову набок, встретилась со мной глазами, и в её взгляде не было ни злорадства, ни презрения. Только тихая грусть — и тепло, которое почему-то ранило сильнее любого окрика.

— Ярость твоя сильна, дитя, — произнесла она негромко, но так, что я услышала сквозь морозную тишину. — Да только ярость без навыка — что пламя без хвороста: вспыхнет светло и тотчас погаснет. Сама ведаешь сие.

Она помолчала, поправила лук за спиной и добавила уже мягче, почти по-матерински, но с той строгостью, какая бывает у тех, кто сам прошёл через падения:

— Что ж, супротив не пойдёшь, голуба. Четыре седмицы лунные против шестнадцати зим — не диво же ты дивное.

Она не утешала. Просто назвала то, что есть — и в этой простоте было больше теплоты ко мне, чем в любых сладких речах. Потому что она не сказала «всё пропало». Она сказала «ты сама знаешь».

И я действительно знала.

Я молча поклонилась — сначала боярыне и боярину, потом Доброславу. Взяла свой меч, сжала рукоять до хруста в пальцах. Не поднимая глаз, развернулась и пошла прочь с площадки, чувствуя на спине десяток взглядов.

Снег искрился под ногами. В горле стоял ком, и слова Доброслава, сказанные мне уже в спину, настигли, когда я отошла на несколько шагов:

— Завтра — в тот же час. Не опаздывай.

Я не ответила, но всё-таки решила, что приду.

***

Я не сразу пошла в дом. Вместо этого я свернула за конюшню, к старому колодцу, где обычно пряталась от всех, когда становилось слишком тяжело. Я опустилась на мёрзлое бревно и уронила голову в ладони. Пальцы ещё дрожали от напряжения, и в голове всё ещё крутился тот проклятый миг. Как меч выскальзывает из рук, снег взлетает под ним, все молчат, а потом смеются.

— Сидишь, яко мокрая курица на насесте. А баяла — нос утру. Я и не мыслил, что станется сие так вскорости.

Я не подняла головы. Просто сжала челюсти, чтобы не огрызнуться, и сказала в ладони:

— Отвали, Ярик. Не до тебя.

Он не отвалил. Он подошёл, постоял, потом сел рядом на ту же холодную колоду.

— Доброслав — парень крепкий, яко старый дуб. Его с первого разу никто не берёт, ибо сила в нём медвежья, а упорство — железное. Даже я, когда только меч в руки взял, три луны от него по снегу катился, яко колода. Никак не мог устоять, всё носом в сугроб, — сказал он, и я услышала, как он усмехнулся, но в этот раз не надо мной. — А ты, гляжу, дольше продержалась, чем я чаял.

Я подняла голову и зыркнула на него исподлобья.

— Ты это сейчас утешаешь меня, что ли?

— Я? Утешаю? — он скривился, как от лимона. — Просто тебе выкладываю, как есть, без прикрас и без жалости. Ничего личного, токмо чистая правда.

И вдруг он протянул мне что-то, завёрнутое в грязную тряпицу. Я развернула, а там лежал кусок ржаного хлеба с солью и кусочек сала.

— Ешь, — сказал он, глядя в сторону. —Ты с утра не вкушала, и то видно невооружённым глазом. Иначе бы не махалась, яко мешок с овсом на ветру.

Я хотела огрызнуться, но не смогла. В груди вдруг стало тепло. Я откусила, и он кивнул, поднимаясь.

— Приходи наутрие пораньше. покажу тебе, како делать тот уход влево, дабы не валиться лицом в снег. — Он уже пошёл прочь, но обернулся через плечо. — Токмо не сказывай никому, что я тебе помогал. Я ведь должен для тебя злодеем остаться, а не добрым молодцем.

Он улыбнулся впервые по-настоящему, и исчез за углом конюшни.

***

Лампада догорала. Масла в ней осталось на пару жалких вздохов — огонёк трепетал, бросал пляшущие тени на резные перегородки, на тяжёлый полог кровати, на высокое, почти до потолка, зеркало в тёмном дереве. Я сидела на краю постели, сжимая пальцами край одеяла, и смотрела в пустоту.

Снаружи выл ветер. По-зимнему, по-северному — протяжно, злобно, будто кто-то огромный водил ладонью по струнам перевёрнутой арфы. В оконце, затянутом пузырём, едва мерцал холодный свет луны, и снег на подоконнике намело так, что он белой шапкой лежал с внутренней стороны — значит, щели старые, и княжеская зима пробирается даже в боярские покои.

В комнате пахло деревом, высушенными травами и чем-то чужим, давним. Не моим. Здесь всё было не моим. Меня оставили в этих покоях с самого появления. Лучше бы я спала в другом месте, на жёстких досках, среди чужого храпа и запаха щей. Тогда, может, и не было бы так стыдно.

Я легла, отвернулась к стене, подтянула колени к груди. Печь урчала, пересыпала жар из углей в тепло, и этот монотонный звук напоминал чей-то тяжёлый, усталый вздох. Мой собственный, наверное.

В голове крутилось, наматывалось на невидимое веретено: сегодняшний бой. Как замешкалась, как выпал меч. Как тихо засмеялись за спиной, как я чувствовала каждый кривой усмех, каждое покачивание головой. «Шире шаг!» — кричала боярыня. А я и шаг-то свой не умею поставить, куда уж шире.

Закрыла глаза — и тут же увидела свой клинок, кувыркающийся в морозном воздухе; удар о землю; снег, взметнувшийся белым облаком; и пустые ладони, которые ещё мгновение назад сжимали дерево и кожу, а теперь висели, как чужие, как ненужные придатки.

«Бездарность, — шепнуло что-то внутри. — Сама напросилась. Сама выклянчила. Наобещала с три короба — и в грязь лицом».

Я закусила губу. На глаза навернулись слёзы, но я не дала им волю — боялась, что если начну, то уже не остановлюсь. А плакать в чужой постели, в чужой комнате, где каждая половица помнит чьи-то чужие шаги, было почему-то страшнее, чем проиграть на площадке.

Я перевернулась на спину. Потолок тонул во мраке — только слабо поблёскивала позолота на паникадиле. Днём я не замечала этих излишеств, а по ночам они лезли в глаза, напоминали: ты здесь чужая. Твой удел — другой мир и четыре привычные стены. Тебя терпят. Пока терпят.

Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Когти впились в ладони, оставив следы. Я проиграла Доброславу — это было ожидаемо. Но дело даже не в нём. Я проиграла себе. Потому что в тот миг, когда замешкалась, я не просто ошиблась — я доказала всем, кто сомневался, что они были правы.

«Не лезь, не позорься. Женские дела — вот твоя стезя».

Сердце заколотилось быстрее, и в груди разлился тот самый гнев, о котором говорила боярыня. Горячий, бесполезный. Как огонь без дров.

— Ты не права, — прошептала я в темноту. — Ты не права, слышишь?

Но комната молчала. Только ветер за окном завыл протяжнее, будто соглашаясь с моими сомнениями. Печь постепенно затихала. Угли догорали, потрескивали в последний раз и превращались в седой пепел. Мороз подбирался к оконцу, рисовал причудливые узоры — ледяные папоротники, диковинные цветы, которых не бывает в этом княжестве с вечной зимой.

Я закрыла глаза. Сон не шёл — вместо него перед внутренним взором всё стояла сегодняшняя площадка. Снег. Меч, летящий вниз. Едкая усмешка Ярика, которую я невольно заметила.

— Завтра, — сказала я себе так тихо, что сама едва услышала. — Завтра снова…

Но в голосе не было уверенности. Только усталость — та самая, что копилась несколько месяцев и никак не находила выхода.

Луна за облако спряталась, и в комнате стало совсем темно. Да и лампада, кажется, окончательно догорела — огонёк дрогнул, метнулся в последний раз и погас. Я осталась одна в чёрной, чужой тишине, и в этой тишине собственные мысли казались громче, чем когда-либо.

«Что, если они правы? Что, если я и правда ни на что не гожусь?»

Ответа не было. И, наверное, не будет. По крайней мере, самого утра, когда придётся снова взять меч и выйти на площадку, зная, что, скорее всего, повторится то же самое. Я натянула одеяло до подбородка.

— Завтра, — повторила я уже беззвучно, одними губами. И провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, где всё та же рука выпускала меч снова и снова, а снег под ногами был чёрным, как пепел.

***

Мгновение, и я стою на поляне, каких никогда не видела наяву. Границы её были очерчены туманом — не плотной стеной, а скорее дымчатой, переливчатой кисеей, за которой скрывалось что-то огромное и незнакомое. Трава под ногами оказалась не зелёной, а серебристо-белой, и каждый мой шаг рождал в воздухе тихий, как выдох, звон. Воздух здесь был густым и сладковатым — пахло талой водой, первой листвой и чем-то неуловимым, отчего в груди разливалось странное, щемящее спокойствие.

Я не боялась. Хотя должна была, потому что не понимала, где нахожусь и как сюда попала. И тогда из тумана выступила девушка.

Она появилась бесшумно, будто соткалась из утреннего пара. На ней было длинное платье цвета молодой листвы. Такое живое, что казалось, по ткани бегут золотистые прожилки, как по листу на просвет. Волосы — длинные, русые с зеленоватым отливом, спадали на плечи и шевелились без ветра, словно сами по себе. Но самое необычное — её глаза. Цвета весеннего неба после дождя, очень светлые и глубокие, они смотрели на меня с мягким, чуть насмешливым любопытством. От неё исходила аура чего-то волшебного, но совсем не пугающего — тёплая, живая, как первое апрельское солнце на лице.

Она чуть склонила голову набок, улыбнулась краешком губ и произнесла тихо, но с такой интонацией, будто мы знали друг друга сотню лет:

— Интересная девица ко мне пожаловала, однако, — голос у неё оказался как ручей. Звонкий, текучий, с едва уловимым переливом.

— Не по своей воле, — ответила я и почему-то голос показался каким-то чужим.

Неизвестная девушка улыбнулась. Она сделала шаг ко мне, и трава под её босыми ступнями словно ожила — распустились крошечные белые цветочки, которые тут же сворачивались обратно.

— Давненько я не видывала кого-то из княжества Вельска, — начала она, неторопливо и с негромкой грустью разглядывая меня. — Столько зим минуло с тех пор, как на их землях навечно отпечаталась лютая, беспроглядная Зима. Детский смех там давно угас, и песни больше не звучат, не славят другие Времена Года. Совсем позабыли те деньки, когда не нужно было бояться, а можно было просто жить — по-честному и счастливо.

Я приподняла правую бровь. В груди, у самого сердца, кольнуло — болезненно, но коротко, словно укол тонкой сосновой иглой. Я не стала заострять на этом внимания. Почему-то казалось: сейчас не время для вопросов. Сейчас нужно просто слушать.

— Раньше там царило счастье, — тихо продолжила девушка, и в голосе её зазвучала тягучая, как мёд, неспешность. — Ты бы видела, как они встречали меня. Как только таял снег, оголяя проталины, все выходили в поле — и стар, и млад. С песнями, с алыми лентами в косах, с первыми подснежниками на ладонях. Пекли жаворонков из теста — румяных, быстрых, будто вот-вот вспорхнут. Дети бегали по тёплым проталинам босиком и звонко звали меня: Весну-Красну. А потом провожали до следующего года. И лето встречали с размахом, и осень — с тихой благодарностью. Водили хороводы до самого первого снега. Я любила наблюдать за ними из-за кромки леса: как горят костры, как пляшут девушки в венках, как парни соревнуются в удали и силе. А теперь — тишина… И только завывание метели.

На её лице я отчётливо заметила тоску по чему-то давнему, почти забытому. По тому, что безвозвратно утеряно, но всё ещё отзывается в душе теплом, как уголёк, тлеющий под пеплом.

За всё время, что я провела в Вельске, я успела узнать их историю. И мне было непонятно: почему былина о Велемире и Деймосе считается у них всего лишь детской сказкой? Ведь это и есть их настоящая история — то самое начало, от которого тянутся нити ко всему, что происходит сейчас. Я так привыкла встречать в книгах, что подобные сказки всегда оборачиваются правдой. Чаще всего — в самом конце, когда главный злодей уже повержен. Или в середине, когда герой отчаянно пытается докопаться до истины.

Девушка неожиданно оказалась совсем близко. Я даже не заметила, как она шагнула ко мне. Её пальцы, прохладные, но не ледяные, словно первый ручей после оттепели, коснулись моей щеки. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, как осенняя паутинка. Я не отпрянула. Совсем не хотелось.

— Знаю, дитя Финиста, что ты не из наших краёв, — выдохнула она, и глаза её засветились изнутри мягким, весенним светом. — Но есть в тебе отголосок вельского народа. Тонкий, как далёкий звон. Тебе предстоит трудный путь в жизни — путь, полный тернистых дорог, потерь и обретения чего-то поистине важного. Ты всё поймёшь, когда придёт время. Но не позволь обмануть себя всяким Воронам, что беду на крыльях носят. Я чувствую в тебе силу. Ту самую, что нужна княжеству.

Я моргнула — один раз, другой. Но девушка уже исчезла. Растворилась в молочной пелене тумана так же бесшумно, как и появилась, оставив меня одну на звонкой поляне — наедине с новой, непривычной тяжестью в груди. С новой тайной, которую почему-то отчаянно захотелось раскрыть.

Я почувствовала, как проваливаюсь в мягкую, сонную темноту. И последнее, что я услышала перед тем, как мир окончательно растаял, — это далёкий звон колокольчика и невесть откуда взявшийся шелест молодой листвы.

***

Занятий сегодня не было, поэтому до назначенной встречи на тренировочной площадке было достаточно, чтобы я ещё успела потренироваться. Хотела найти Ярослава, но не застала его ни в конюшне, ни на кухне и даже не в библиотеке. Как будто сквозь землю провалился, только чтобы со мной не пересекаться. Что ж, тогда придётся одной. Марья помогла мне с подготовкой, и я поспешила на задний двор за усадьбой, за ворота.

Начала с выпадов.

Правая нога вперёд — меч колет воображаемого противника. Левая — блок. Ещё шаг, ещё. Дыхание сбивалось уже на третьем повторении. Мышцы горели, особенно плечи — там, где вчера Доброслав легко, почти лениво, отвёл мою атаку в сторону, и я пролетела мимо, едва не упав лицом в грязь.

— Да что ж ты за воин такой, — прошептала я сквозь зубы и сделала новый выпад злее, резче.

Меч рассек холодный воздух. Я представила перед собой его — Доброслава. Широкоплечего, уверенного, с этой его усмешкой на лице. Он даже не запыхался вчера. А я... я рассыпалась, как прошлогодний снег.

Ещё выпад. Ещё.

Ладони горели от трения о деревянную рукоять. В какой-то момент я заметила на правой ладони красную полосу — начинающуюся мозоль. И почему-то это обрадовало. Зло обрадовало. Пусть болит. Значит, есть за что.

Я закрыла глаза на мгновение — и передо мной встала не тренировочная площадка, а поляна из сна. Серебристая трава, туман по краям, и девушка с глазами цвета весеннего неба. Её голос: «Я чувствую в тебе силу. Ту самую, что нужна княжеству».

— Какая сила, — выдохнула я и сделала новый выпад, с таким остервенением, что меч выписал в воздухе глупую дугу. — Сила не в том, чтобы проигрывать на первой же минуте.

Может, она не о том говорила. Может, сила — это не про меч. Но как иначе защитить княжество, которое даже не моё родное? Или — моё? Отголосок народа Вельска. Что это значит? Почему она сказала про Воронов, которые несут беду?

Я ускорилась. Выпады слились в один сплошной ритм: удар, шаг, удар, удар. Пот стекал по вискам, щипал глаза. Я перестала считать повторения. Тело жило само — тянулось, рвалось вперёд, падало и снова вставало.

В какой-то момент я поскользнулась на льду — и рухнула на колено. Меч вылетел из руки в снег, и отскочил в сторону.

Я замерла, тяжело дыша. Смотрела на свои трясущиеся пальцы, на сбитые костяшки, на эту глупую красную мозоль. И вдруг захотелось плакать — от усталости, от того, что всё непонятно, от того, что какая-то девушка из сна сказала больше, чем все живые люди за последние месяцы. И от того, что я правда слабая. Но очень хочу не быть.

— Встать, — сказала я себе вслух. Голос прозвучал хрипло, но твёрже, чем вчера. — Встать и взять меч.

Я поднялась. Подошла к оружию, нагнулась, сжала рукоять. Ладонь заныла, но я не разжала пальцев. Встала в стойку. Сделала выдох — и первый, самый правильный выпад сегодня. Теперь медленнее. Спокойнее. Без злости — только движение, только внимание. Я чувствовала, как работает спина, как напрягается живот, как земля под ногами даёт упор. Я представила не Доброслава. Я представила ту девушку из тумана. Её плавность. Как она двигалась — будто не касалась земли. И вдруг поняла: сила не в том, чтобы бить сильнее. Сила в том, чтобы не рассыпаться после удара.

Я сделала ещё один выпад. Лёгкий. Точный.

В груди разлилось что-то тёплое — не от мышц. Оттуда, где всё это время пряталось тихое: «Ты сможешь. Просто пока не умеешь».

Я тренировалась до тех пор, пока руки не перестали слушаться. В голове кружились обрывки: Вельск, вечная зима, бой с Доброславом, Весна с её предупреждением: «Не позволь обмануть себя всяким Воронам».

— Не позволю, — прошептала я в дерево. И сама не поняла: кому это обещаю — ей, себе или княжеству, которого почти не знаю, но которое уже почему-то стало болеть во мне, как свежая мозоль на ладони.

Доброслав ждал меня на том же месте, что и вчера. Вельский мороз кусал щёки сразу, как только я вышла за порог. Воздух здесь никогда не пах весной — только снегом, старой золой и железом. Та же ленивая поза — меч на плече, ноги чуть шире плеч. Он даже не разминался. Зачем? Вчера я вылетела за три минуты, как пробка из бутылки, а холод только добавил мне неповоротливости.

— Пришла, значит? — спросил он, и пар вырвался изо рта белым облачком. — А я уж мыслил: после вчерашнего позорища пойдёшь отлеживаться. Али хоть денька три на глаза не покажешься, чтобы сором не встречать.

— Пришла, — ответила я коротко. Голос прозвучал глухо — горло ещё не отошло от утренней пробежки по сугробам.

Он вскинул бровь, заметив что-то в моём лице — то ли тень, то ли блеск. Но переспрашивать не стал. Поднял меч — настоящий, затупленный для тренировок, но всё равно холодный и внушительный. Лёгкий иней поблёскивал на гарде. Я сжала свой деревянный. Ладонь тут же отозвалась болью на свежую мозоль, а пальцы заныли от холода, но я не разжала их — наоборот, вцепилась крепче, будто от этого зависело всё.

Вчера я бросилась на него сразу. Горячо, глупо, с одной только злостью — и сразу поскользнулась на утрамбованном снегу. Он просто играл со мной, как кот с мышкой, пока я пыхтела и махала мечом, теряя равновесие на ледяной корке. Сегодня я не спешила.

Мы встали друг напротив друга. Промёрзшая земля под ногами хрустела. Я смотрела не на его меч — в глаза. Светлые, насмешливые, с прищуром.

— Давай, — сказал он и шагнул первым.

Я продержалась дольше, чем вчера. Гораздо дольше. Я уходила в стороны, ставила блоки, я даже пару раз попыталась атаковать сама — неуклюже, но всё же. Доброслав больше не улыбался. Он двигался быстрее, чем я ожидала, и каждый его удар ложился точно туда, где мне было сложнее всего защититься.

Мои лёгкие горели от холодного воздуха. Плечи ныли после утренней тренировки. Но я не отступала.

А потом я всё-таки ошиблась.

Он сделал обманное движение — короткий замах справа, и я повелась, бросила меч на блок, оставив открытой левую сторону. Доброслав не ударил. Он просто шагнул вперёд, легко отвёл мой меч в сторону и концом своего ткнул меня под рёбра — не больно, но ощутимо.

— Проиграла, — сказал он спокойно.

Я замерла, тяжело дыша. Пар вырывался изо рта рваными клочьями. Внутри всё кипело — от обиды, от усталости, от того, что я так старалась, но снова оказалась на холодной. Ладонь саднила, пальцы не слушались.

— Блять, — выдохнула я тихо, опуская меч и с силой стукнув им по снегу.

Доброслав замер на мгновение, приподняв бровь. Он явно не понял этого слова — непривычного, чужого для здешних мест, — и в его глазах мелькнуло короткое, но живое любопытство. Хмыкнул себе под нос и опустился на корточки напротив меня, положив меч рядом.

— Что ж то ты молвила? — всё же не удержался он, но тут же махнул рукой. — Да ладно, не о том ныне речь. Ты нынче вдвое доле продержалась, нежели вчера.

— Тренировалась, — ответила я, не поднимая глаз. — Выпады. Сотни выпадов.

— Приметил я, — кивнул он. — Стойка твоя пониже стала, и не валишься ты более наперёд, как вчерась. Но есть тут одно, что тебя и губит.

Я подняла голову.

—Сильно больно ты ударить жаждешь. Всякий твой выпад — аки крик: «Аз есмь тут! Аз сильна!» А надобно, дабы удар тихо рождался. Из ног. Из бёдер. Не из лютости, а из самого движения.

Он встал, и протянул мне руку. Я взяла. Его ладонь оказалась тёплой и шершавой, и от этого контраста кольнуло в груди. Он помог мне подняться.

— Гляди, — сказал он и показал медленно одно движение. — Корпус чуток наперёд, нога по снегу скользит, меч же становится частью тебя, продолжением длани твоей.

Я моргнула. Почему-то эта фраза попала точнее, чем его меч минуту назад.

— Попробуй ещё раз, — сказал он и отошёл на пару шагов. — Не на результат. Просто попробуй движение.

Я встала в стойку. Сделала выдох. Представила не его перед собой — представила тот утренний туман и холодную тишину. И сделала шаг. Медленно. Без злости.

— Лучше, — сказал Доброслав, и в его голосе прозвучало что-то новое. — Намного лучше. Нынче ты иная.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня пристально, без усмешки, чуть склонив голову набок.

— Нечто в тебе переменилось, — сказал он тихо, будто сам себе. — Не ведаю, что именно. Но чую я это. Вчерась ты билась, аки зверек в тенетах. А нынче... нынче в тебе тишина таится. Даже когда промахиваешься.

Я опустила меч и вдруг почувствовала, как горло сдавило — не от холода. Стыд? Нет. Облегчение? Тоже не совсем.

— Я всё равно проиграла, — сказала я хрипло.

— Проиграла, — согласился он, и добавил совсем по-доброму: — Но в следующий раз, может статься, не проиграешь. Ежели запомнишь, что я молвил.

Он поднял с земли свой меч, отряхнул от снега и вдруг слегка толкнул меня плечом — по-свойски, почти по-дружески.

— И перестань так крепко рукоять сжимать. Пальцы оттого быстрее коченеют. А замёрзшие персты — оно уже проигранный бой, ещё до того, как он и начался.

Я посмотрела на свою руку. Красная полоса от мозоли, побелевшие кончики, суставы, которые еле гнутся. И всё же я не разжала меч до самого конца.

— Завтра повторим? — спросила я. Он усмехнулся — мягко, без яда.

— Повторим. Только наперёд руки отогрей. Ишь, всю тебя колотит.

В душе затеплилась надежда. Я уже собралась уходить, когда почувствовала на себе чужие взгляды. Не один, сразу несколько. От этого по спине пробежал холод.

У края площадки, за сугробом и старым поваленным частоколом, стояли четверо. Князь — я узнала его сразу, хоть и не видела его ни разу. Высокий, плечистый, с бородой, тронутой сединой, и тяжёлым, нечитаемым лицом. Рядом — его дочь, тонкая, как свеча, с карими глазами. Чуть позади — Радомир и Деяна.

Сердце ухнуло вниз. Я не знала, сколько они здесь. Слышали ли моё чужое, дикое слово, которое вырвалось от боли и злости? Видели ли, как я стояла на колене, как Доброслав наставлял меня, как поправлял стойку? Мне стало жарко под кафтаном, несмотря на мороз.

Доброслав тоже обернулся, но на его лице не промелькнуло удивления. Только лёгкое напряжение — и он чуть заметно качнул головой, будто говоря: «Всё в порядке. Не бойся».

Я не боялась. Я растерялась.

Князь отделился от остальных и пошёл ко мне. Неспешно, тяжело ступая по скрипучему снегу. Полы его тёмной шубы волочились по насту, и от этого он казался ещё больше, ещё древнее, чем был на самом деле. Вблизи я увидела его глаза — усталые, глубокие, с такими же морщинками в уголках.

— Девица, — сказал он, и голос его прозвучал низко, с хрипотцой, будто он не разговаривал долгое время или говорил слишком много и слишком важного. — Не ведаю, как ты здесь очутилась и откуда путь свой держишь. Но приметил я: меч в руках твоих оживает. Не так, как вчерась. А по-живому, по-настоящему.

Я молчала. Горло сдавило — то ли от ветра, то ли от внезапной, ниоткуда взявшейся важности этого мгновения.

— Доброслав — наставник добрый, — продолжал князь, кивнув в сторону парня. — Коль он взялся тебя учить, стало быть, есть в тебе нечто, что глаз его задело. А я, старый, свой глаз ещё не растерял. И чую я: пришло время.

— Время для чего? — спросила я, и голос мой прозвучал хрипло, почти непослушно.

Князь не ответил сразу. Он смотрел на меня долго — так, будто читал что-то, написанное у меня на лбу невидимыми чернилами.

— Познакомиться нам надобно, — сказал он наконец, и в уголках его губ мелькнуло что-то, похожее на грустную усмешку. — Негоже в княжестве быть, имён не ведая. Приходи на обед. Не с пустыми руками, а с сердцем открытым.

Он развернулся и пошёл прочь, не дожидаясь ответа. Дочь взяла под руку, и они двинулись к терему, оставляя за собой цепочки глубоких следов. Радомир с Деяной переглянулись. Боярыня чуть заметно улыбнулась, а боярин просто кивнул, будто подтверждая что-то, давно решённое.

Я стояла на морозе, сжимая в онемевших пальцах деревянный меч, и смотрела им вслед. Внутри всё клокотало — вопросы, догадки, странное, щемящее чувство, будто я только что переступила через какую-то невидимую черту. Ветер донёс откуда-то издалека то ли звон колокольчика, то ли шорох листвы там, где её не могло быть.

***

Я, конечно, знала, что рано или поздно придётся встретиться с князем — всё же я чужестранка на этих землях. Но увидеть его вот так, безо всякой подготовки… Было тревожно. Славится он человеком хорошим, правителем великодушным. Зовут его Юлиан, а дочь его, с которой он пожаловал — Лада. Та самая, коей он подарил огромную библиотеку и любит всем сердцем. С ней мне более всего хотелось познакомиться — уж очень много рассказывает о ней народ: несмотря на хрупкий вид, девушка она сильная, с нравом, прямолинейная, увлекается верховой ездой и стрельбой из лука.

Обед в боярском доме всегда был делом неторопливым, чинным, с соблюдением всех обычаев. Длинный дубовый стол ломился от яств: здесь были и жареные лебеди, и заливная осетрина, и солёные грузди с чесноком, и кубки с хмельным мёдом, от которого шёл терпкий, дурманящий дух. Но сегодня за столом сидели не только свои — боярин с боярыней, несколько дружинников да я на своём привычном месте с краю. Сегодня пожаловал ещё и сам князь с дочерью.

Я видела их впервые. Князь сидел во главе стола, рядом с боярином, и говорил негромко, но так, что каждое слово разносилось по всей горнице. Княжна ж, расположилась по правую руку от него. Она была молода, на вид чуть старше меня, с русой косой, уложенной венцом вокруг головы, и карими, тёплыми глазами, в которых читались и ум, и какая-то скрытая, негромкая сила.

Я опустила взгляд в тарелку, стараясь не привлекать к себе внимания. Моё место за боярским столом давно никого не удивляло — хозяева принимали меня как воспитанницу, и люди уже привыкли, что я ем с господами, а не в людской. Но князь… князь был другой статью. Я не знала, что он думает о моём присутствии.

Между третьей и четвёртой переменой блюд князь вдруг отставил кубок, вытер усы расшитым рукавом и перевёл взгляд на меня. Взгляд был тяжёлым, изучающим, как у охотника, который разглядывает незнакомого зверя.

— Это и есть та девица, — сказал он не вопросом, а утверждением, обращаясь к боярину. — О которой вы мне сказывали.

— Она самая, княже, — ответил боярин, чуть склонив голову. — Пребывает у нас уже кой месяц. К ратному делу приставлена.

Князь помолчал, постучал пальцем по краю стола. Я сидела не дыша, чувствуя, как под его взглядом всё внутри каменеет.

— Подойди, — велел он коротко.

Я поднялась из-за стола, обошла лавку и подошла к княжескому месту. Ноги стали ватными, но я старалась держать спину прямой. Остановилась в двух шагах, поклонилась — не низко, но с должным почтением.

Князь окинул меня взглядом с головы до ног. Без усмешки, но и без злобы. Просто смотрел, как смотрят на вещь, которую надо оценить.

— Худовата, — заключил он наконец. — И бледна. Из такой воина не скроишь.

Боярыня, сидевшая неподалёку, чуть подала голос:

— Усердием берёт, княже. А тело дело наживное.

— Посмотрим, — буркнул князь и махнул рукой, отпуская меня. — Ступай на место.

Я поклонилась вновь и вернулась на своё место, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Худовата. Бледна. Не скроишь. Слова занозой засели под рёбрами, и еда в тарелке перестала существовать.

Княжна, сидевшая напротив, смотрела на меня всё это время, не пряча взгляда. Карие глаза её были внимательными, почти сочувственными, но она ничего не сказала, только чуть прищурилась, будто сделала для себя какую-то заметку.

После третьей перемены блюд княжна вдруг отставила кубок, вытерла губы расшитым рушником и перевела взгляд на меня.

— Ты та самая, — сказала она негромко, но так, что я услышала сквозь гул голосов. — Которую Радомир с Деяной пригрели. Из дальних краёв, кажется?

Я кивнула, не зная, что ответить. Княжна говорила без надменности, но с той лёгкой, привычной властностью, какая даётся с рождения.

— А ну пойдём, — она легко поднялась из-за стола, поправила рукав своего парчового летника. — Духота здесь. Покажешь мне ваши покои.

Боярыня бросила на меня быстрый взгляд — в нём не было запрета, только молчаливое позволение. Я поднялась следом, чувствуя на себе несколько любопытных глаз. Князь мельком глянул на дочь, чуть приподнял бровь, но Лада лишь беззаботно пожала плечами и двинулась к выходу. Мне ничего не оставалось, кроме как шагать за ней.

Она отворила дверь в малую гостиную — туда, где обычно боярыня принимала гостей в узком кругу. Здесь было тише, прохладнее; из узкого окна струился сероватый зимний свет, падая на натёртые половицы и резные спинки кресел.

— Садись, — княжна указала на лавку у стены, а сама опустилась напротив, поджав под себя ноги по-домашнему. Теперь, без посторонних глаз, её лицо стало живее, по-девичьи открыто. — Не трясись. Я не кусаюсь.

— Я и не трясусь, — ответила я тихо, но с вызовом. Княжна усмехнулась — не обидно, а скорее с любопытством.

— Смелая. Это хорошо. — Она помолчала, разглядывая мои руки, лежащие на коленях. — Слышала, ты при оружии. Мечом машешь.

— Пытаюсь, — поправила я.

Лада хмыкнула, и в этом звуке не было насмешки. Она поджала губы, будто что-то решая для себя, а потом спросила:

— А верхом умеешь?

Я замялась.

— Не приходилось. В наших краях на лошадях редко ездят.

Лада кивнула, будто ожидала услышать нечто подобное.

— Негоже, — княжна покачала головой. — Без коня воин — аки птица без крылу. Мечом ты, быть может, и завладеешь когда, но без конной езды толку из тебя не будет. Ништо, успеешь навыкнуть. У нас кони дюжие, северные — они не боятся ни снегу, ни наледи.

Она говорила так просто, будто мы сидели с ней за прялками, а не в боярской гостиной. И это подкупало.

— Ты сама ездишь? — спросила я осторожно.

Лада усмехнулась уже по-настоящему — широко, с искоркой в карих глазах.

— От пяти зим в седле. Отец сперва кручинился, рек: «Не княжье дело — по конюшням шататися». А потом рукой махнул, когда я на позорище двух его гридней обогнала. — Она чуть придвинулась, умалив глас до единого дуновения. — Тайна сия нехитра: конь чует, кто страшится его. Ты быть должна с ним вкупе, а не свыше. Аще постигнешь — полдела содеяно.

Я кивнула, стараясь запомнить каждое слово.

— А стрелять из лука? — спросила вдруг Лада, и в её взгляде промелькнуло что-то острое, оценивающее.

— Тоже не умею, — призналась я честно. — У нас в тех краях луки редко у кого водились, скорее были просто увлечением, не приносящим большую пользу, как здесь.

Княжна задумчиво провела пальцем по резной спинке кресла.

— Лук — он кажется проще меча с первого взгляду. Натянул тетиву, испустил стрелу. Но по правде… — она вздохнула, подыскивая речи, — по правде лук — терпеливость. Меч прощает опрометчивость, всегда можно ударить сызнова, ежели не попала. А с луком у тебя лишь одно мгновение — вдохнуть, выдохнуть и отпустить тетиву как раз в тот час, как надо. Ни часом раньше, ни часом позже.

Она посмотрела на меня с неожиданной серьёзностью.

— Наставлю тебя, ежели пожелаешь. Без конной езды ещё как-то можно пробавиться, но без лучного дела — никоим образом. Настоящий ратник обязан уметь разить цель издали, покуда до меча не добрался.

Я не поверила своим ушам.

—Ты же княжна…

— Княжна, что умеет сбить яблоко с темени холопа на тридцати стопах, — прервала Лада с малой насмешкой. — Отец, между прочим, до сего дня не рад. Но пререкаться со мною без толку. — Она вдруг поднялась, оправила летник и протянула ко мне руку. — По рукам, али как?

Я замешкалась лишь на миг. Потом встала и пожала её ладонь — твёрдую, с намётанными мозолями на пальцах.

— По рукам, — ответила я.

Лада улыбнулась — открыто, тепло, совсем не по-княжески.

— Добро. А теперь возвращаемся, а то батюшка, неровен час, решит, что я сбежала в конюшню. Он у меня, ведаешь, мнителен.

Мы вернулись в шумную горницу. Князь мельком глянул на дочь, чуть приподнял бровь, но Лада лишь беззаботно пожала плечами и снова села на своё место, подхватив кубок с мёдом. На меня князь больше не смотрел, и за это я была благодарна. А я опустила глаза в тарелку. Кажется, в этом княжестве у меня появилась ещё одна союзница.