Зарянка. След на снегу

Новый Год — это всегда про ожидание. Про мечты, что вот-вот сбудутся, и про детский смех за окном, про то самое, почти осязаемое ощущение счастья в кругу родных. Это суета на кухне, где целый день пахнет готовящимся ужином, и родительские споры о том, как лучше накрыть на стол. Это мороз, узором вьющийся на стекле, и истории бабушек и дедушек о том, «как встречали раньше». Кто-то в эту ночь начинает жизнь с чистого листа, кто-то молится, чтобы всё осталось как есть. Кто-то ждёт любви и свадьбы, а кто-то —душевного покоя, уже не веря в чудеса, как верят дети. Я стала из числа последних.

Это был первый наступающий год, когда я отчётливо чувствовала — то ли я уже выросла, то ли безвозвратно потеряла праздничное настроение ещё в подростковом возрасте. Восторга не было. На улице ни единой снежинки, дома — никакой возможности накрывать стол. Да и у людей вокруг лица были не счастливые, а усталые. И праздновать было не с кем. Или же я сама не хотела снова окунаться в атмосферу торжества. В довершение всего я умудрилась заболеть за несколько дней до Нового года. Не жизнь, а сказка. Правда, не волшебная, а горькая, как американо, который я так не люблю, но пью, чтобы взбодриться.

Температура зашкаливала под тридцать девять и пять, не желая спадать ни от таблеток, ни от чая с малиной и мёдом. Кашель душил так, что в приступах я почти задыхалась. О каком новогоднем настроении могла идти речь? Я расклеилась настолько, что в квартире воцарился хаос: разбросанные вещи, гора немытой посуды. Смотреть на это было тяжело, но сил прибраться — ноль. Лишь полумрак да призрачное сияние светодиодной ленты как-то скрывали это безобразие.

Телефон завибрировал, зазванивая прямо у изголовья. Благо, лежал рядом, нужно было лишь дотянуться. Я сначала посмотрела на экран. Сердце ёкнуло и тут же глухо забилось. Отвечать не хотелось. Ни капли. Но выбора не было — отказ только усугубил бы всё потом. Я поднесла трубку к уху, и в нём прозвучал тот же осточертевший голос, на этот раз заплетающийся от алкоголя. Я почти не вслушивалась. Поздравляли, кажется. Желали всего хорошего. Как же одновременно мерзко и нелепо. Я уставилась в потолок, в какую-то невидимую трещину между панелями, изредка роняя в трубку «угу», «хорошо», «поняла». Больше сказать было нечего. Любое моё слово тут же оборачивалось упрёком. И даже такие нейтральные слова спровоцировали обиду. Меня назвали ужасным человеком, который ничего не ценит. Я лишь тихо согласилась с этим, кое-как пробормотав ответное поздравление. С той стороны трубки что-то рявкнули — и связь прервалась. В ухе ещё несколько секунд тягостно гудело, пока я не опустила руку с телефоном на одеяло.

Скоро должны были прозвенеть куранты, возвещая о новом годе, а моё тело изнывало от жара. В горле пересыхало, не было сил даже встать и налить воды. Сдавшись, я тяжело вздохнула и прикрыла глаза. Отчаянно хотелось, чтобы всё это прекратилось — и не только болезнь. Вся жизнь шла наперекосяк. На работе не клеилось с коллективом, общение с друзьями и роднёй сошло до самых стандартных тем, а о романтике и речи быть не могло. Последние отношения оказались самыми тяжёлыми, оставив после себя глухое недоверие ко всякому, кто посмеет проявить симпатию. Или это я разучилась чувствовать? Или просто цепляюсь за прошлые страдания, не пуская в жизнь ничего нового? Да и к чёрту — проблем и без этого хватало, и все они требовали какого-то решения.

Так хотелось вернуться в детство. В то время, когда не надо было думать ни о чём, кроме подарка от Деда Мороза под ёлкой; когда мама рассказывала на ночь сказку о зимнем волшебстве, а папа утром первым вставал, чтобы согреть чайник для семейного чаепития с конфетами. Когда во дворе лежали сугробы, и можно было играть в снегу до тех пор, пока не продрогнешь до костей. И даже тогда не хотелось идти домой, так что маме приходилось затаскивать меня внутрь почти силой и отогревать в тепле. Она ругалась за промокшую одежду — боялась, что я заболею. И тогда всё было простым, наивным, сказочным... Взрослая жизнь со всеми её проблемами казалась чем-то очень далёким.

Вспоминая это, я даже не понимала, как дошла до того, чтобы чувствовать себя абсолютно ненужной, вечно загонять себя в угол плохими мыслями, видеть только дурное в каждом жесте окружающих. Может, виной всему детские травмы — ведь, несмотря на светлые моменты, плохого тоже хватало. А может, я просто возвела себя в роль жертвы, и пора бы уже прекратить это и взяться за ум.

Не знаю. Я очень давно ощущаю себя одинокой.

Но я так сильно хочу, чтобы все страдания

просто

в один миг

исчезли.

Хочу быть любимой и нужной.

Даже если виной всему я сама.

Пусть тогда исчезну я.

Прозвучал короткий, будто ледяной, звон колокольчика. И в тот же миг стало невыносимо холодно: щёки болезненно защипало, сверху начало падать что-то мокрое и холодное. Я резко распахнула глаза и поняла, что лежу в снегу, а вокруг — незнакомый лес. От неожиданности перехватило дыхание, и несколько секунд я только бессмысленно водила взглядом по заснеженным елям. Неужели температура так бьёт по голове, что начался бред? Да ещё такой явственный, будто и впрямь не в постели, а где-то на морозе. Я ущипнула себя за руку. Резкая боль заставила поморщиться. Значит, не бред. И не сон.

Тогда что это? Как я здесь оказалась?

Я моргнула ещё несколько раз, пытаясь стряхнуть снежинки с ресниц. Картина перед глазами не менялась: тот же заснеженный лес, ни души вокруг, ни единого звука. Казалось, даже звери попрятались или вовсе отсутствовали.

Собрав все оставшиеся силы, я попыталась встать. Первая попытка, вторая — провал. Лишь на третью мне удалось кое-как подняться. И тут же накрыло новой волной холода — пронизывающего, до костей, будто на дворе все минус тридцать. Может, так оно и есть: даже руки стали покрываться тонкой коркой инея. Воздух был таким морозным, что обжигал лёгкие, превращая каждый вдох в испытание. В одной лёгкой кофте на футболке, домашних штанах и носках — тут далеко не уйдёшь.

Нужно было найти укрытие. С каждой минутой снег, казалось, усиливался, а холод наступал, сжимая ледяными тисками. Меня била дрожь, пробирая до самых костей. Еле перебирая онемевшими ногами, я поплелась через сугробы, не зная даже направления. Главное — не останавливаться. Остановиться — значит замёрзнуть навеки.

Господи, что это за место...

Я шла, проваливаясь в снег всё глубже. Одежда промокла насквозь и тянула вниз ледяной тяжестью, но я не сдавалась. Нужно было найти хоть какое-то укрытие от этой разыгравшейся метели, попытаться развести костёр, иначе обморожение и потеря конечностей станут не пустой угрозой, а суровой реальностью.

Не знаю, сколько я так брела. Несколько минут или, быть может, час. Время растянулось, превратившись в ледяную вечность. Дико хотелось укутаться в десяток пледов, выпить горячего чаю и прижаться к батарее. И спать. Спать больше всего. Но этого делать было нельзя — нужно держать себя в руках. Только как держать, когда уже не чувствуешь ни рук, ни ног, а ветер бьёт с такой силой, что вот-вот сметёт?

И он сметает.

Я резко падаю в снег лицом вниз. Пытаюсь подняться — тщетно. Тело больше не слушается, стало чужим, тяжёлым грузом. Веки наливаются свинцом и неумолимо смыкаются, а сон окутывает тёплым, обманчивым покрывалом, не оставляя шансов на сопротивление. Уже нет сил бороться.

Но перед тем, как окончательно провалиться в небытие, я замечаю вдали смутный силуэт и слышу приглушённый, будто сквозь вату, чей-то крик.

И вот я оказалась где-то в полной, беспросветной тьме, паря в невесомости. Идеальное место, чтобы наконец вспомнить свою жизнь и кануть в небытие.

Если подумать, моя жизнь всё это время не имела никакого смысла. Да и я ничего не делала, чтобы что-то изменить, лишь плакалась о том, как всё плохо.

Или...

Нет. Так обычно говорят те, кто смотрит со стороны и не знает о внутренней борьбе. Я пыталась. Я перепробовала столько способов изменить свою жизнь, что давно сбилась со счёта. Каждый раз судьба будто насмехалась надо мной, выхватывая почву из-под ног. Я сама загоняла себя в клетку сожалений и ненависти, где негативных мыслей становилось всё больше, а желания жить — всё меньше. С каждым годом, нет, с каждым месяцем мне становилось хуже. Я перестала делиться с близкими, боясь стать обузой. Выстраивать новые связи казалось невозможным — мешало недоверие. К людям? Или к себе?

Я ходила на терапию. Мы с психологом разбирали по камешкам всё, что творилось в моей голове, прорабатывали старые раны. Мне прописывали лекарства, чтобы дать передышку от собственных мыслей. Но ничего не помогало по-настоящему.

Я пыталась отвлечься: искала хобби, находила временных спутников, смотрела фильмы, играла в игры. А потом бросала всё с чувством глубочайшего отвращения и усталости.

Даже простейшие вещи, такие как: встать с постели, перекусить, умыться — давались с невероятным трудом. Бытовуха стала неподъёмным грузом. Сон перестал приносить отдых, он лишь высасывал остатки сил. Часто хотелось просто заснуть и не проснуться.

И вот, кажется, это желание наконец исполняется. Не придётся снова открывать глаза с тяжёлым сердцем. От этой мысли что-то кольнуло внутри, и вдруг вспомнились маленькие племянники. Я больше не увижу, как они растут. Не услышу их смех, не смогу обнять... Как они там без меня?

«Пора просыпаться».

Незнакомый голос выдёргивает меня из небытия. Я с трудом разлепляю веки. В ноздри бьёт терпкий запах травяных благовоний, смешанный с ароматом древесины и... кажется, свежей выпечки. В полумраке сложно разглядеть помещение. У стены тлеет огонёк в небольшой печурке или камине.

Пытаюсь пошевелиться — тело отвечает тупой, разлитой болью. Но руку поднять, ноги согнуть — могу. Значит, не всё потеряно. Я выжила. Осталось понять, где я и как сюда попала. И не только в эту комнату, а вообще в это место.

Пересилив себя, я кое-как села на кровати. Одеяло, шурша, соскользнуло на пол. Босые ноги коснулись прохладных досок, и я вздрогнула, поспешно втянув их обратно.

Рядом кто-то удивлённо ахнул. Я резко обернулась на звук. Глаза постепенно привыкали к темноте, и я смогла разглядеть фигуру женщины в кресле. Та вскочила и почти подбежала ко мне, осторожно протянув руку, чтобы прикоснуться к моей щеке. Я инстинктивно отстранилась, приподняв бровь. Женщина тут же всё поняла, убрала ладонь и, кивнув, зажгла свечу, поставив её на ближайший столик.

Минуту царило молчание. И мы выпалили одновременно:

— Вы кто?

— Как ты себя чувствуешь?

Мы уставились друг на друга, застыв в немой сценке. Довольно забавно.

— Уж прости, девица, что сразу не представилась, — заговорила женщина, и в её голосе зазвучали мягкие, певучие нотки. — Я Марья, прислуга да главная нянечка у боярского рода Державиных. Велено мне присматривать за тобой, а коли какая перемена в здравии приключится — немедля доложить господину. Рада я, что ты наконец очнулася, столько дён без памяти пребывавши. Может, чево изволишь? Водицы испить? — Она улыбнулась, и в её глазах отразилась неподдельная теплота.

Я опешила. Она говорила странно, непривычно: слова вроде бы русские, но звучали иначе — будто старинные, певучие, с отзвуком старославянского. В какое же глухое место я попала, если здесь до сих пор так разговаривают?

Но пить хотелось невыносимо — горло пересохло и саднило. Я кивнула, наблюдая, как Марья подходит к столику у кровати, наливает из глиняного кувшина в чашку и подносит её мне. Сделала несколько жадных глотков, пролив немного на себя — руки ещё не слушались и дрожали. Тонкая ткань ночной сорочки тут же прилипла к коже, вызывая мурашки. И только сейчас осознала, что на мне уже не было привычной футболки и штанов, а какая-то длинная белая сорочка из мягкой, простой ткани. Кто-то успел меня переодеть. Ладно, сама понимаю — иначе в мокром, заледеневшем белье было не выжить. Но на краешке сознания шевельнулась неприятная, щемящая мысль: значит, кто-то уже видел моё тело. Стало неловко и немного стыдно. Напившись, я облизнула губы, вытерла подбородок и протянула чашку обратно.

— Спасибо, — хрипло выдавила я. Женщина меж тем подбросила в камин дров, чтобы огонь не угас, потом вернулась, мягко уложила меня на подушку и укутала одеялом.

— Спи, милая, до утра ещё далече. Я буду рядышком. А коли заснуть не можешь, сказоньку расскажу, хочешь?

И, к своему удивлению, я действительно захотела. Прямо как в детстве. Бабушка с нами не жила, и видела я её редко, зато мама каждый вечер читала мне сказки. Я кивнула, уютно устроившись, и смотрела на Марью в ожидании. Та улыбнулась той же материнской улыбкой, и я стала слушать. Сон подкрадывался медленно и нежно, пока наконец не накрыл с головой. А за толстым стеклом окна, в кромешной тьме, неистовствовала метель, яростно раскачивая ветви старых елей.

Я сама не понимала, почему отнеслась ко всему так спокойно. Я в незнакомом месте, в чужом доме, рядом — совершенно незнакомый человек. Но почему-то пила из её рук и засыпала под её присмотром. Бесстрашие? Или безрассудство? Но мне было комфортно. Безопасно. Словно этой женщине и, может быть, другим в этом месте можно доверять безоглядно.

Надеюсь, я не ошибаюсь.

Утром я встала с первыми петухами — в прямом смысле. Пернатый надрывался так, что мёртвого поднимет. Давненько я такого не слышала. Потёрла глаза, села и наконец смогла как следует осмотреться.

Комната была просторной, вся из дерева: полы, стены, потолок, мебель. У кровати — столик с кувшином воды и кресло. Напротив — печка, в которой огонь уже погас, отчего в воздухе висела лёгкая прохлада, заставившая меня поёжиться. Чуть левее стоял большой сундук с серебряной окантовкой и зеркало в тяжёлой раме. Посередине комнаты лежал узорчатый ковёр в красно-зелёных и золотистых тонах. Пространства было много — хоть ещё мебель ставь. Я уже начала мысленно его обставлять, как за дверью послышались шаги. В комнату вошла Марья, неся в руках сарафан и пару лёгких ботинок.

— С добрым утрецом, девица. Боярин с боярыней изволят видеть тебя за завтраком. Помогу тебе искупаться да переодеться.

Дальше всё произошло быстро и как-то непривычно: она купала и переодевала меня под мои тихие, но настойчивые причитания: «Я и сама могу!»

Перед выходом я взглянула в зеркало и едва узнала себя.

Мои тёмные кудри были убраны в тугую, аккуратную косу. А сарафан... Он был простым, но в этой простоте сквозила благородная, не деревенская стать. Сшитый из мягкого льна, он переходил от белого к нежному светло-голубому, словно летние облака на рассвете. По подолу, вырезу и лямкам бежал сияющий белый орнамент — строгие ромбы и стилизованные ветви.

Но самое удивительное было не в ткани, а в том, как наряд сидел. Он не стеснял движений, мягко ниспадая от груди. А широкий пояс-тесьма, завязанный сложным, особым узлом, подчёркивал талию, делая силуэт удивительно стройным и завершённым. Казалось, этот наряд был сшит именно для меня, храня в своих складках память о древних лесах и чистых реках.

Поверх Марья надела на меня короткий кафтан — так она его называла. Он был лёгким, до бёдер, и сшит из тонкой ткани, отливавшей, как иней на утреннем солнце. Узкие рукава собирались у запястья изящной сборкой. А по краям — по подолу, вороту и обшлагам — бежала вышивка: не жемчугом, а шёлковыми нитями, серебристо-голубыми, как акварель. Узор здесь был иным: тончайшие ветви папоротника и колокольчики ландышей, будто эхо строгой геометрии сарафана, ожившее и дышащее. Когда я двигалась, полы кафтана слегка разлетались, и в этом движении мелькали серебристые всплески, точно отблески неба на лесной воде.

А потом мы направились в покои, где господа принимали пищу. И чем ближе была дверь в зал, тем сильнее сжималось сердце. Вдруг они не такие добрые, как Марья? Зачем вообще разрешили чужой девушке остаться? Не заставят ли делать что-то неприятное? А если я скажу что-то не так? Марья, заметив мою тревогу, ласково погладила по голове прямо перед входом.

— Не боись, милая. Всё будет хорошо.

Я ей поверила. Но где-то глубоко внутри маленький холодный комок тревоги так и остался.

Мы вошли в зал.

За длинным дубовым столом уже восседали хозяева. Боярин, как и полагается главе семьи, — на одном конце, его супруга — на другом. Их взгляды, тяжёлые и оценивающие, упали на меня. По спине пробежал холодок, я невольно прикусила губу, а взгляд забегал по помещению, ища точку опоры. Марья поклонилась в почтительном молчании и вышла, оставив меня наедине с этой тишиной. Она была густой, давящей. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно в каждом углу зала.

— Присаживайся, чево стоишь, дитя? — раздался низкий, основательный мужской голос, от которого я вздрогнула. На ватных ногах я подошла к скамье и опустилась на указанное место. Стол ломился от яств — здесь было столько незнакомых блюд, что глаза разбегались. — Хорошо ли себя чувствуешь? — продолжил боярин. — Хоть мы и успели доставить тебя в усадьбу до полного замерзания, но метель — не шутка. Беспокоюсь, не подорвало ли это твоё здравие. Если тебе что потребуется...

— Ты даже не даёшь ей ответить, — спокойно, но твёрдо прервала его женщина, слегка хмуря брови. Меж них легла морщинка, которая не портила, а лишь подчёркивала её характер.

Мужчина умолк.

Боярыня была одета без вычурности, но с достоинством: платье-рубаха из плотного льна цвета крепкого чая, поверх — распашной кафтан из мягкой шерсти оттенка древесного угля. Светлые волосы убраны в тугую, безупречную косу. В этой целесообразной простоте, в каждом шве чувствовалась особая, суровая красота, перед которой меркли любые самоцветы. От неё веяло спокойной силой, порядком и несокрушимой волей. Теперь же она смотрела на меня, и в уголках её глаз затеплилась теплота, а на устах мягкая, почти материнская улыбка. Какой же она была красивой..

— Со мной всё в порядке, — прозвучал мой собственный голос, ровнее, чем я ожидала. — Только голова немного побаливает и руки дрожат. Спасибо за вашу заботу.

Главное — не запнуться, не опозориться с первого слова.

— Радостно мне на душе от твоих слов, — кивнул боярин, и его голос потеплел. — Но слышится, будто не из наших ты краёв. И одёжка на тебе была... не под стать нашим зимам. Расскажи, девица, как тебя зовут и откуда к нам пожаловала, не утеплившись?

Я нервно сглотнула, уставившись в пустую деревянную тарелку перед собой. Что сказать? Правду? Что я лежала у себя дома в постели, а очнулась в их лесу? Сочтут за сумасшедшую или, что хуже, за лазутчицу. Нужно было что-то придумать. Но не врать... не до конца.

Я выпрямила спину и подняла глаза на боярина.

— Зовут меня Варвара. Варя. А помнить... я почти ничего не помню. Из-за того, что случилось, в голове — туман. Не помню, откуда я и как сюда попала. Помню только холод, метель и то, что очень хотелось домой. Сколько шла — одному Богу известно. Я бесконечно благодарна, что вы нашли меня, отогрели и приютили. Мне... мне всё ещё немного страшно. Но я чувствую, что вы — добрые люди, и вам можно доверять.

Я выпалила это на одном дыхании, почти не думая. Поверят или нет — теперь дело за ними.

Боярин нахмурился, задумчиво потирая подбородок, и вопросительно взглянул на жену.

— Што ж... Время покажет, — размеренно произнесла боярыня, и её слово прозвучало как окончательный вердикт. — Оружия при тебе не было. Одёжка — хоть и странная, но не вражеская. К нам давно никто не приходил со стороны Леса, да и не так-то просто это сделать. Оставайся пока у нас. А там — видно будет.

После её слов атмосфера в зале смягчилась. Мы приступили к трапезе, хотя я ещё долго не решалась прикоснуться к еде, пока боярыня не сказала мягко, но властно:

— Ешь, дитя. Здесь никто не будет на тебя гневаться.

***

После завтрака боярин пригласил меня в свой кабинет. Или, точнее, в их общий: в комнате стояло два стола, расположенных недалеко друг от друга, и оба были завалены свитками, письмами и тяжёлыми книгами. Видимо, в этом доме главенствовали оба супруга. По ситуации в столовой это было заметно, но теперь я убедилась окончательно. Значит, боярин не только уважает свою жену — по тому, как он на неё смотрел, сквозила безмерная любовь и доверие. Интересно, такое равноправие только в их семье или здесь, в этом странном месте, это в порядке вещей?

Всё здесь, как и в остальных покоях, было из дерева — тёмного, благородного, украшенного искусной, почти живой резьбой, которая цепляла взгляд и заставляла разглядывать каждую завитушку. У дальней стены, неподалёку от двери, пылал камин, чьё тепло мягко расходилось по залу, отгоняя вечный холод за окнами. Справа от столов высились массивные шкафы. Их полки ломились от книг в тяжёлых кожаных переплётах и загадочных предметов, назначение которых мне пока было непонятно: то ли астрономические инструменты, то ли ритуальные сосуды. От самой двери до столов стелился длинный ковёр цвета лесного мха, узор на нём напоминал переплетение корней. На стенах, в резных рамах, смотрели суровыми взглядами предки нынешних хозяев — картины, хранящие память о прошлых хозяевах усадьбы. Где-то меж ними, как трофей и напоминание о законах этого мира, висела голова оленя с величественными рогами. А над самым камином, в месте почётном и самом заметном, был укреплён фамильный герб Державиных — щит с грозным символом, вычеканенный из темнёной стали.

Кстати, я до сих пор не знала, где нахожусь. Уловила лишь, что говор здесь — с отзвуком старославянского, общество делится на сословия, а зима не просто суровая — она вечная. Удивительно, как я отделалась без обморожений, бродя по такому лесу в одной футболке. Повезло невероятно. Меня также смущала странная, почти предупредительная доброжелательность хозяев. Я была желанным гостем, а не случайной незнакомкой, появившейся из ниоткуда. И моей сомнительной истории о потере памяти они поверили с подозрительной лёгкостью. Я, впрочем, ответила им тем же — доверилась почти без сопротивления.

— Присаживайся, — мягкий голос боярыни выдернул меня из водоворота мыслей. Она указала на скамью у стены, рядом с низким столиком. Напротив стояла такая же скамья. Я поняла, что всё это время бессознательно смотрела в окно, за которым бушевала всё та же метель.

Я послушно присела. Пока обстановка располагала, нужно было осторожно задать вопросы.

— Возможно, вопрос покажется глупым, — начала я, нервно прикусывая губу, — но не могли бы вы рассказать... где я нахожусь?

Хозяева уселись напротив.

— Ты, дитя, находишься в княжестве Вельске, — начал боярин. — Правит им князь Юлиан с супругой Цветаной. Мы — род Державиных, бояре и верховные воеводы этого княжества. Я — и моя жёнушка. — Он кивнул в сторону супруги, и в его взгляде промелькнула гордость. — Как ты уже, верно, заметила, зима у нас — не гостья, а постоянная хозяйка. Мы рождены при ней и, думается, под её свист и умрём.

Я слушала, и каждое слово лишь усиливало внутреннее смятение. Княжество Вельск? Где это? Где-то за Уралом? В параллельной Сибири? Как меня, жительницу центральной России, занесло сюда? Может, это всё-таки бред? Или я окончательно сошла с ума?

— Сегодня на заре я с людьми отправился на промысел в лес, — продолжил боярин. — Там мы и нашли тебя, совсем замёрзшую и уже терявшую сознание. Дивом показалось — юная девица без должной одежды в нашем лесу, да ещё в такую пургу. Не по-христиански было оставить. Вот и принял решение привезти тебя сюда, с благословения моей женщины. Сперва думали, не из княжеств ли ты Шельмска или Морозовска. Но ты на их жителей не похожа. Черты лица скорее наши, вельские... но и отличия есть. Волосы, к примеру, у нас все прямые, а твои — кудрявые, как у жителей Морозовска. Стало нам любопытно, кто ты и откуда. Но коли не помнишь — не страшно. Время всё расставит.

— И ты, дитя, не думай, что мы каждого странника в дом пускаем, — мягко, но весомо вмешалась боярыня, когда муж закончил. — Обладаю я даром внутреннего зрения. Задолго до твоего появления было мне знамение: придёт, мол, дева из дальних краёв, зла не принесёт, и лучше её приютить да обогреть. Облик той девицы... был схож с твоим.

Брови мои сами собой поползли вверх. Понятно, что ничего не понятно. Я опустила голову, сверля взглядом узоры на столешнице, а потом потёрла переносицу, пытаясь собрать рассыпающиеся паззлы воедино. Я в непонятном месте, попала сюда непонятным образом, и меня приютили люди, которые видели меня во сне. Если судить по фантастическим книгам, меня магическим образом перенесло в другой мир. Зачем — неизвестно.

Переварить это было, с одной стороны, невыносимо тяжело. С другой — в самой глубине души, в той её потаённой части, что верила в чудеса, всегда теплилась мечта о таком повороте. Получается, в эту Новогоднюю ночь моё желание всё-таки исполнилось? Интересный, надо сказать, подарочек.

Передо мной стоял выбор: поддаться панике и метаться в попытках осмыслить необъяснимое или принять всё как есть и попытаться разобраться. Первый путь был бесплоден — он лишь усугубил бы моё положение и испортил впечатление, которое я, против всех ожиданий, сумела произвести. Поэтому я выбрала второй.

Хотя на душе скребли кошки. Осознание всей ситуации ещё не обрушилось на меня всей тяжестью, но я чувствовала, как оно подбирается, холодное и неумолимое. Ладно. Я ведь тысячу раз представляла себе нечто подобное. Значит, буду действовать так, как всегда мечтала в своих фантазиях.

— Позволите ли вы, милостивые хозяева, остаться у вас ещё на какое-то время? — голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Сейчас только вы — те, кому я могу хоть как-то доверять. Я ничего не знаю ни о Вельске, ни о соседних княжествах, ваши обычаи для меня — тёмный лес. Так и беду на себя накликаю, ненароком нарушив какой запрет. Не обучите ли вы меня тому, что знаете сами? Обещаю быть прилежной и слушаться во всём!

С этими словами я встала со скамьи и, по какому-то древнему, полузабытому импульсу, приложила правую руку к сердцу. Для меня это был не просто вопрос — это был шанс. Шанс начать жизнь с чистого листа. Если в старом мире ничего не получилось, нужно цепляться за новую возможность здесь, изо всех сил.

Боярин с боярыней обменялись быстрым, понимающим взглядом, и на их лицах расцвели улыбки — не снисходительные, а одобрительные, полные своеобразной гордости.

И ещё до того, как день склонился к вечеру, было решено: я остаюсь в доме Державиных. Не как гостья, не как приживалка, а на правах ученицы.