Зарянка. След на снегу

Моя первая смерть пришла незадолго до совершеннолетия. Не вняв запретам маменьки с папенькой, я пыталась ведать то, чего ведать не надлежало, за что и поплатилась вечным небытием. Но как могла я пребывать в покое, когда дар видения, доставшийся мне от матушки, сулил погибель всему народу нашему? Зреть смерть дорогих моему сердцу людей наяву — не было у меня на то ни сил, ни желания. Потому я и решила: раскрою правду, что сокрыта под вековой метелью, а затем найду способ всех спасти.

С младых лет любила я сказы да преданья. Нянечка моя частенько сказывала их мне на сон грядущий, поглаживая по головушке. И одним из самых любезных сердцу был сказ, почти что былина, о Первом Князе Велемире и Тёмном Чародее.

И была в ту пору, когда солнце ещё ласкало северные земли Вельска, сага о добром молодце Велемире. С юных лет отличался он силой богатырской да мудростью не по летам. И когда Чародей Тёмный, Деймос, пришедший из миров иных, возжелал пожрать светлые земли, именно Велемир, отрок шестнадцати зим, встал на его пути.

Семь дней и семь ночей длился их поединок у Чёрных скал. Молнии Деймоса рассекали небо, но щит чистый Велемира, выкованный из утренней зари, отражал чары тёмные. В конце концов, вонзил юноша в сердце чародея клинок серебряный, напоенный росой жизни. Поверженный, но не сокрушённый, Деймос прошипел: «Вернусь я, когда волосы твои поседеют, а сила станет памятью. И возьму своё тогда».

Прошли годы. Стал Велемир правителем мудрым, а сын его, Добромир, возмужал — сильным да благородным, как отец в юности. Земли Вельска под их дланью процветали. На площадях звучали песни, а в долгие вечера сказители слагали былины о подвигах.

Но однажды, в день солнцеворота зимнего, когда тени длиннее всего, вернулся Деймос. Явился он не как прежде, а воплотившись в саму тьму межзвёздную. Велемир, уже седовласый, но всё ещё могучий, взял щит свой старый да клинок. Рядом с ним встал Добромир с мечом, отцом выкованным.

— На сей раз пойду не один, и поражение твоё будет окончательным, — молвил Велемир.

Бой закипел у границ княжества. Обрушил Деймос на героев всю мощь тьмы, что копил десятилетиями. Отец и сын сражались как единое целое, чары светлые их сдерживали натиск. Но в миг решающий, когда клинок Велемира уже касался сердца чародея, применил Деймос заклятье коварнейшее — обратил силу любви их родственной против них же. Велемир, дабы сына уберечь, принял удар смертельный на себя. Добромир, видя отца падающего, на миг бдительность потерял — и второй удар поразил его.

С последним вздохом прошептал Велемир: «Прости, сын мой... Не уберёг я ни тебя, ни землю нашу...».

С гибелью воинов светлых, что Вельск защищали, победил Деймос. Но и сам был столь истощён, что насладиться победой не смог — сила его вырвалась из-под удержа и обратилась в Лес Вечный, а сам он затерялся в глубине его.

И установил Деймос закон последний, самый жестокий: отныне в Вельске запрещены песни. Ибо в песнях жила память, в напевах — надежда, а в словах — сила, могущая пробудить землю ото сна. Любая мелодия, кроме завывания ветра в ветвях, любая попытка спеть — даже дитю колыбельную — каралась мгновенно: голос замирал в горле, а сердце льдом сковывалось. С тех пор погрузился Вельск в молчание гробовое, нарушаемое лишь скрипом снега да стуком дерева о дерево.

С той ночи морозный купол накрыл земли северные. Лес бескрайний, леденящий душу, вырос за единочасье, отрезав Вельск от княжеств иных. Деревья здесь растут не как в лесах простых — ветви их сплетаются в завесу плотную, что свет солнечный не пропускает, а стволы стоят столь тесно, что и десятку молодцов не обхватить.

Прошли поколения. Жители Вельска позабыли, что есть за пределами мира их заснеженного. Лишь старейшины шёпотом, озираясь с боязнью, пересказывают сагу о Велемире и сыне его, добавляя в конце предостережение таинственное:

«Есть в глубине Леса Вечного грань невидимая, где пали воины светлые. Никто не ведает, как её распознать, но те, кто приближался, сказывали о внезапном холоде в сердце да шепоте, подобном предсмертному вздоху. Потщишься перейти — ждёт тебя кончина. Ибо длится там до сей поры тот бой последний, и тьма Деймоса стережёт своё давнее торжество».

Говорят, в ночи особо тихие да морозные, коль прислушаться, из чащи леса доносится звон мечей да голос тихий, вторит: «Берегите память... берегите...». Но кто дерзнёт поверить?

Но я поверила сему, и даже однажды, отроковицей малой будучи, сама услыхала. Хотя нянечка моя говаривала, что то — лишь байки старые, а Вечная Зима над нами — оттого, что стоим мы на самом краю Севера. И с той поры запала мне в душу дума об истории нашей. О том, как явилось княжество наше и как сплетено судьбой с иными, что по соседству. Ибо не едины мы в сей доле лесной. Есть ещё два — Шельмск да Морозовск, что делят с нами одну участь. Оттоле частенько наезжают женихи, за коих отдают девок не обручённых.

А ещё любо мне было ведать, что лежит там, за Лесом-то. Поговаривают, будто зима там не вовек, а сменяют её иные времена: и Весна-красна, и Лето тёплое, и Осень щедрая. Всякая по-своему хороша, славится красой своей. Люди же тамошние не вечно в тулупах тяжких ходят, а могут и в одном сарафане по полю пройтись, и в реке искупаться. И птицы там иные, поют так заливисто, не в пример нашим немым. И мечталось мне страстно ступить туда, где солнце светит да ласкою своею греет, где птичий гомон вещает приход Весны, где можно побежать по траве зелёной, да вдыхать воздух тёплый, что не режет, а ласкает лёгкие.

Искала я долго-долго способы одолеть Зиму Вечную, вернуть нам утраченные времена. Книг премножество перечитала, к ведуньям ходила, у старейшин легенды древние выспрашивала. И пришла я к мысли, что спасение наше — по ту сторону леса. Там, где времена чередуются по заведённому порядку. И вот, по прошествии многих лет, отыскался ответ, коим можно чары Деймоса низложить. Оставалось лишь дух собрать да в путь-дорогу снарядиться.

А когда до моего совершеннолетия оставались недели считанные, когда уж стали подыскивать мне жениха, я отважилась. Ибо было мне видение, что придёт опять Колдун Тёмный, и придётся чад в жертву приносить, дабы вымолить пощаду у него, и чтобы слуги его, кои любят меж простым людом таиться, не кошмарили народ. Не мешкая, собрала я узелок, положила в него хлеба, пирожков несколько да бурдюк с водой. Оделась в одеяние самое тёплое, накинула кафтан свой лучший. И двинула ночью в путь — сквозь сугробы по пояс, сквозь лес под вой ветра да волчий протяжный вой, при свете месяца, что дорогу мне освещал.

В лесу том были метки, кем-то давно оставленные — ленты цветные да кресты, на деревьях вырезанные, показывающие, до куда ходу нет запрету. Где кончались они — там, сказывали, близко уже Граница. И вот стою я ныне у последнего древа, на суку коего алая лента трепещет. Сердце забилось, как птица в клетке, а вокруг будто похолодало ещё, снег гуще повалил, и сама атмосфера стала гнетущей, полной ужаса. Долго я не решалась шаг ступить вперёд. Но вспомнилось мне то видение, и я, собрав всю волю воедино, двинулась. С каждым шагом будто глубже в снег проваливалась, а ветер так и норовил отбросить меня вспять. Но я не отступала — шла вперёд, упрямо.

Остановилась я, дабы перевести дух. Каждый шаг силу немалую отнимал, и пробираться сквозь снежную толщу становилось всё тягостней. Вдруг неподалёку раздалось рычание грозное — и сердце моё замерло. Я остолбенела, горло пересохло. Медленно повернула голову на звук... и ужаснулась: меж елей, невдалеке, стоял волк огромный, чёрный. Туловище его было непривычно долгим, а лапы впотьмах легко было бы счесть руками человечьими. И если б встал он на дыбы... От человека его лишь уши да очи отличали — светились в темноте они, как два белых уголька. И рост бы его превысил любого молодца в нашем княжестве.

Леденящий ужас сковал всё тело моё, и я не могла и дрогнуть. А тварь меж тем приближалась. Оскалила пасть, и с клыков её стекала слюна, смешанная... с чьей-то кровью. Что же делать? Бежать — не бежишь, ноги в снегу по самую пазуху вязнут, с первого же шага рухнешь. Но и оставаться на месте — верная погибель. Пока я металась в сих думах, волк уже прыгнул, сбил меня с ног и навис сверху. Морда его, зловещая, оказалась в пяди от моего лица, и я уже простилась с жизнью. Зверь завыл, запрокинув голову, и меня внезапно, неодолимо потянуло в сон. Веки отяжелели сами собою, и через миг сознание покинуло меня. Последнею мыслью было лишь: «Не хочу умирать…»

Не ведаю, сколь долго пробыла я в сем забытьи, но очнулась от прикосновения чужого к моей плоти. Прикосновения прямо к коже. Я резко раскрыла очи и дернулась, но руки мои были пристяжены к изголовью ложа, равно как и ноги. А надо мной склонился мужской облик, в коем взгляд первым делом выхватывал шрам, что бежал от угла уст с правой стороны. А очи его… не серые, а цвета стали. Стали темной, закалённой. И в них — лишь холод, насмешка, немая угроза и безумие. Ни искры сострадания или благородства. Походил он на тех слуг Тёмного Колдуна из моего видения, что пугали народ и навещали женщин, дабы творить над ними бесчинства…

Ладонь его принялась обводить грудь мою, и я поняла, что лежу перед ним почти нагая, с порванной одеждой, которая едва ли прикрывала сокровенное. Он усмехнулся, облизнул губы и продолжил своими цепкими, чужими руками исследывать мое тело.

— Отпусти… — вымолила я, и по щекам моим, предательски, потекли слезы. Пыталась вырваться — тщетно. Связана была накрепко. А он все продолжал, забавляясь моей трепетной дрожью. Руки его скользнули ниже, к стегнам. — Проклятый выродок! Престань сию же минуту! Ведаешь ли ты, кто я есмь?!

— Ведаю, — проговорил он, и голос его был подобен скрипу льда. — Давно уже за тобой пригляд был. Ты та самая девица, что пыталася разузнать про господина нашего, и дерзнула идти в Лес, дабы сыскать его погибель. И какого дерзновения достало, чтобы помыслить, будто тебе то под силу?

Он склонился к самому уху моему, дыхание его жгло кожу. Все тело мое сжалось в комок. Страшно. До костей страшно.

— Теперь ждет тебя кара, как и всех, кто правила преступает и Границу перейти жаждет. Советую отринуть стыд и насладиться, пока можешь, ибо после сего ждет тебя неминуемая кончина.

После сего он и вправду свершил то, о чем говорил. Через пару дней я уже почти забыла, кто есмь и зачем пришла. Еще через пару — умерла от клыков того же волка, что меня сюда и принес.

Так и оборвалась нить жизни моей. Не сподобилась я познать радостей ее, погнавшись за тем, что не во власти моей было.

Горько каюсь, что покинула любимых маменьку с папенькой. И уповаю, что не столь тяжко переживут они потерю мою, смогут жить дальше. Когда-нибудь, у Реки Забвения, свидимся мы вновь, и у них будет время побранить меня за безрассудство мое, а у меня — вновь молвить, как же крепко люблю я их.