18 месяцев удушья

Утром я стояла все также у зеркала. Он пришел и начал смотреть, молча и ничего не говоря. Боковым зрением я смотрела на его отражение, пытаясь разглядеть его реакцию. Его лицо было в полутени, словно за маской. Эта неизвестность пугала меня. Может она снова облажалась, сделала что-то не то? Она попробовала поправить свою осанку, она выпрямила спину, почувствовав, будто ее наружность становится еще уязвимее, а его фигура только гуще и тяжелее. В горле начало першить, она беспокоилась, что ее голос звучал неубедительно. Может она слишком заметно подрагивала. Она не хотела, чтобы он подходил. В голове мысли только ускорялись, так что она не могла уже фокусироваться.

- Я их ненавижу, - сказала она в очередной раз.

Руками она оперлась об раковину и посмотрела на него обреченными глазами. У меня высохло во рту и было сложно говорить, язык заплетался. Мне казалось, что я стою здесь слишком долго.

Каждая комната внутри, каждый сундук, все, что надежно защищено, можно сломать. Даже внутри своей головы она не могла спрятаться. Там никто ее не защитит. И мне стало тяжело и тревожно. Он улыбнулся и обратился к ней нежным голосом:

- Это правда? - спросил он. - То, что ты говоришь.

Она потянулась к нему.

- Д-да, - ответила она в каком-то забвении, хоть и в голосе пропала ненависть, но почему-то ей очень нравился этот ответ и может быть все действительно так и было. И все же внутри у нее была неуверенность.

- Теперь скажи, что ты их любишь, - от него исходила тень. Ей не нравился его голос сейчас.

- Ч-что?.. - ее тембр продрог. Она старалась выглядеть спокойно и подавляла дрожь. Она посмотрела на него, ожидая, что он шутит, он не может быть серьезным. Ведь она их ненавидит, абсолютно полностью. Они были исчадиями ада. Только не снова. Только не снова. Только не снова.

- Но я их ненавижу, - излилась она тирадой. - Я не могу это говорить. Я не хочу, прошу пожалуйста.

- Скажи это, - повторил он твердо.

- Я НЕНАВИЖУ ИХ! - возразила она. Ее голос сломался, и треск эхом прорезал воздух.

Он сильно ударил ее. Она упала на пол. Этот удар был болезненный, как будто в нее влетел камень. Но он мог сильнее, чем это.

- Нет-нет-нет, - она попыталась отползти. Внутри резко перемежаются осколки стекол, и это нервное неприятное ощущение, внутри панический страх и боль, и скрипучая беспомощность, - прошу, прошу, пожалуйста. Не надо.

Он потянул за волосы и приподнял мое тело, так что я не могла увести свою голову в сторону. Я прикрыла глаза, сделала вдох и поднялась, чувствуя, как готова рассыпаться. Я была надломлена и по всюду по мне были трещины. Мне некуда было убежать.

- Я люблю маму и папу, - выдавила я и готова была умереть под таким натиском.

Последовал удар, и она почувствовала, как еще раз ее окатывает огромным синяком и все тело взвыло от кипящей боли.

- Снова.

Ее мозг находил в себе силы, хоть сознание и плохо соображало, и она произнесла эти слова.

- Я люблю маму и папу, - и она почувствовала болезненный удар ногой в живот. Мои волосы ужасно натянулись, когда я дергалась, но он не отпускал.

После каждого удара все меньше хотелось это говорить и даже думать об этом. Я больше ничего не могла произносить, но продолжала. Иначе будет хуже. Он давно проник в мою голову. И уничтожает все, что там находит. Он давно решает, что мне думать. И слишком глупо считать, что невозможно проникнуть в чужой разум. Он слишком хрупок для этого.

- Я люблю маму, - она слабо сказала. По щекам текли слезы.

Снова удар. А потом еще...

На следующий день мне было плохо. И это не только тело раскалывалось от синяков и ссадин. Меня ужасно тошнило.

Я лежала и весь мир сейчас потонул в муторном месиве. Я чувствовала себя намного слабее. Мне не хотелось вставать и ничего делать. Мне казалось, будто внутри меня все сейчас перевернется. Голова почти не соображала. Воздух был еще противнее на вкус, и от того, что его не хватало голова кружилась. Моя голова готова была лопнуть.

Почему я постоянно связываю несвязные вещи? Это отчаяние омывает со всех сторон. Руки пытаются найти нити там, где их нет. Пытаюсь нащупать себе выход, но только больше спускаюсь в сумасшествие. Я постоянно слышала одни и те же мысли у себя в голове, и мне не было, куда сбежать. Они звучат все сильнее и громче, все сильнее, и я не знаю, что с ними делать, как их заглушить. Их становится так много, что мне становится плохо. Они звучат бесконечным монологом и звучат уже почти бессмысленно, боль лишает вещи смысла, все бредовее.

Я блеванула на кровать. Все эти неясные ощущения наконец слились в тошноту, и я теперь ощутила ее очень остро. Теперь понятно было, почему мне настолько отвратительно. Зеленая жижа расплылась по простыне. Я яснее почувствовала, как мне плохо, и моя рука скатилась вниз. Я подняла мутную голову и чуть привстала. Я проползла чуть вперед, чтобы свесить голову за кровать. Я не хотела блевать на свою кровать снова. От того, что я так приподнялась меня стало мутить еще больше. В животе у меня начались болезненные спазмы, и я сжалась в точку и зажмурила глаза. Затем снова посмотрела на серый бетонный пол.

В голове смешивались воспоминания и мысли от событий. И эта тошнота, рвота подступила ко мне еще сильнее, вызывая ужасное ощущение по всему телу и коже. На языке противный вкус. Я почувствовала запах своей блевоты, будто кислоты и отравленной еды. К горлу снова накатило, и я сжалась рукой, и продрогла головой. Рвоты так и не вырвалось, но мой живот так и сжался на секунду пытаясь все выпустить, и от этого вот эта вся мутная помойная смесь была у меня где-то в пищеводе. Мне тяжело было держать голову наверху, хотелось упасть и сжаться, так было хоть слегка получше.

Я поняла, что вся комната сейчас пропахнет этой смешанной слякотью. Пересилив себя и беря остатки сил, я встала, и голова сразу замутнилась. К горлу снова поступило, но я постаралась сдержать себя. Я выставила руки, ноги меня с трудом держали. И я взялась за край простыни, чуть не падая. Я потянула за нее, и она поволоклась по полу. Я старалась взять ее, чтобы все, что я вырвала из себя, не размазалось по полу и повсюду, чтобы не растеклась и не замарала. Но сейчас реальность было так сложно держать под руками. Я почти даже не видела, просто понимала глазами, что вокруг меня. И воздух был слегка полужидкой массой, как в космосе или ведре отходов. Каждый шаг был сквозь них. Мне пришлось на пару секунд присесть и усиленно дышать, чтобы совладать. Зеленая смесь с желтыми кусочками и частичками еды болталась и расплескалась по простыне.

Я поволочила простыню и просто дошла до раковины. Руками оперлась об нее, чтобы легче было стоять и скомкав закинула простыню в нее. Я не понимала, где уже находится эта противная слизь. В этом тканевом беспорядке и пространственной разбреденности, я перестала понимать, где край и где другой. Я нащупала ее и мне стало еще противнее и я смыла ее основную частью, ладонью я начала оттирать вонь.

Потом я не смогла и упала рядом с унитазом, и рванула в него.

Рвота забрела мне в какую-то носовую пазуху. Живот снова болезненно сжался, до пищащей боли. Я пыталась сплевать этот вкус. Я словно вывернула свои органы наружу, голова чуть освободилась, но все еще на меня словно давило несколько тонн чего-то неощутимого.

Я дотянулась рукой до кнопки смыва и дала себе отдохнуть пару минут, прежде чем встать. Я вернулась к раковине обратно, и как только я встала, меня снова сильно затошнило. Я смыла все оставшееся с простыни и начала оттирать ее руками. Чувствуя, будто мою руку обволакивает какое-то инопланетное существо. И я сама терялась в гранях и слоях мокрой ткани. Моя рука словно стала лишь одним из ее слоев. У меня не получилось нормально обхватить ее и выжать воду. Я сжала ее слабыми ногтями, другой ее край свисал и капал на пол. Я сколько могла ее выжала, пока меня не рвануло снова и затем скинула на пол.

Она стала тяжелой, поэтому мне было тяжело ее поднять. Я приподняла ее, но мне не хотелось идти дальше, от каждого шага становилось плохо, что я не могла. Я присела и осталась здесь на месте. Меня не вырвало, но я прилегла, и на крошечную долю это чувство чуть припало и стихло.

Я просто легла на пол. Мне хотелось что-то сжать, и я схватилась за мокрое покрывало и слегка прикрыла себя. У меня в голове был запах холодильника с протухшими продуктами. Когда озеро лишают его рек и притоков, то оно становится черным и болезнетворным. Внутри него растет смерть.

Он не был ответственным человеком. Другого мне не оставалось. Только жить его заботой. Говорят, что голодать лучше, чем кушать мусор. Но когда ты на грани смерти, ты съешь все. Они не знают, как легко к этому привыкнуть.

Он кормил меня плохой едой, и у меня испортился вкус. Мне было плохо и я почти что была не здесь. Я видела нечто сияющее и отвратительное. Пока я чувствовала озноб и холодный, тухлый воздух проходил по коже.

Он так исказил все. Такой идиот. Я теперь не могла чувствовать что-либо по-нормальному. Ко всем чувствам въелась отвратительная примесь. Я хотела почувствовать радость, но вместо этого испытывала жжение и беспокойство. Радость теперь не доставляла никакого удовольствия. И дело не в том, что она была фальшива и прочее. Но просто в том, что я была сломана. Как кукла, мои нитки внутри просто растянулись в разные стороны и не были способны меня держать.

Я уже перестала различать, где моя личность. Где действительно мои желания, а где наслоения и условные рефлексы страхов. Он сломал многие механизмы во мне. И я больше не могла функционировать нормально. Я перестала желать лучшего. Я перестала любить. Невозможно чувствовать спокойствие без дискомфорта, доверие без лжи. Все эти его запутанные сети так сильно разбрелись.

Он подошел ко мне и дал мне что-то выпить. Это не очень помогало, спазмы продолжались. Но я хотя бы блевала в тазик. Мне немного нравилось быть больной. Мне казалось, что он даже больше обо мне заботится.