Глава 5
***
С утра пораньше Азалия был мрачнее любой грозовой тучи. Его сердце болезненно билось в бешеном, рваном темпе, выстукивая в рёбра глухой, тревожный ритм. Каждая деталь роковой ночи всплывала в памяти яркими, обжигающими вспышками.
Поначалу всё шло просто безупречно, по его идеальному, выверенному сценарию. Он заставил Феликса расслабиться, искусно перешагнул границу между господином и слугой, мягко, по-кошачьи втираясь в доверие. А затем алкоголь сделал своё дело, и они слились в страстном поцелуе. В неправильном, запретном, но таком одуряюще сладком и горячем поцелуе, что даже сейчас, вспоминая его, Азалия чувствовал, как слабеют колени.
Внутри него, глубоко под броней холодного расчёта, впервые за много лет шевельнулось что-то живое, похожее на трепет. Но все эти робкие, непривычные чувства были безжалостно растоптаны последующим кошмаром.
В покои явился Каллус. Именно тогда, когда Азалия уже почти держал Феликса на крючке, готовый привязать его к себе самым надёжным узлом — интимной близостью. Один бесцеремонный стук в дверь превратил триумф в катастрофу.
«Он возненавидел меня. Он побрезговал», — эта мысль набатом била в висках принца, заставляя его кусать губы до крови.
Азалия был твёрдо уверен, что Феликс теперь испытывает к нему лишь глухое отвращение. Ему было обидно до глубины души, но ещё больше его пугала мысль о потере контроля над южанином.
Каллус с самого детства, словно яд, вливал в его уши одну и ту же истину: если Азалия посмеет лечь под другого мужчину, он станет обычной, грязной шлюхой из столичного борделя. Дешёвой, испорченной игрушкой, лишившейся всякой ценности. И Азалия верил в это. Раз он не был чист, раз его тело годами осквернялось насилием, значит, в глазах гордого, свободного воина Феликса он выглядел грязным, порочным ничтожеством.
Липкий, удушливый стыд пожирал принца изнутри. Он отчаянно хотел увидеть южанина, заглянуть в его изумрудные глаза, сыграть роль раскаявшейся жертвы и вымолить прощение. Но после ухода Каллуса Феликс сбежал так быстро, что они не успели обмолвиться и словом.
Даже сейчас Азалия не мог позволить себе позвать его. Братья Каллистар решили собраться за обеденным столом, чтобы обсудить дальнейшие планы в преддверии неминуемой кончины короля. На месте главы семьи, разумеется, восседал Каллус.
Помещение обеденной залы было огромным, залитым холодным утренним светом. Высокие сводчатые потолки и тонкая лепнина выдавали руку мастеров Эндигора: Азалия всегда втайне восхищался их архитектурой, хотя видел этот мир только по картинам из библиотеки. Но сегодня золото и мрамор казались ему склепом. Вся земля их рода была изначально щедро полита кровью. А разве пропитанные смертью камни могут быть по-настоящему прекрасными?
Хиккай сидел по правую руку от Каллуса, лениво перелистывая какую-то книгу. Напротив него устроился Эндигор, уже с утра прижимавший к губам бокал с коньяком. Азалия сел с краю, стараясь сидеть прямо и отчаянно игнорируя тупую, ноющую боль внизу живота. Он вяло гонял серебряной вилкой с фамильными инициалами кусочки говядины и вяленые томаты. Аппетита не было, а голова раскалывалась от вчерашнего вина.
— Хочу напомнить, что Азалии уже девятнадцать, — Хиккай внезапно прервал молчание, ткнув пальцем в сторону младшего брата. — А у него всё ещё ни одного наследника. Разве это правильно? Когда родился мой первый сын, мне было всего семнадцать. Нашему роду нужна свежая кровь, — у Хиккая было трое детей, но они жили в дальнем поместье, подальше от ядовитой атмосферы столицы.
Эндигор шумно отхлебнул из бокала, довольно ухмыляясь:
— Согласен. Если бы не моё бесплодие, я бы уже пятерых настрогал.
— Совсем спился, несчастный. Уже и не помнишь, что спишь исключительно с мужчинами, — ядовито процедил Хиккай, захлопывая книгу. Он вновь уставился на Азалию холодным взглядом: — Я пришлю тебе наложницу, брат. Только шепни. Борьба за трон борьбой, но потомство империи необходимо. Будет славно, если хотя бы у нас троих будут ветви древа, — он выразительно обвёл пальцем себя, Каллуса и Азалию, исключая Эндигора.
Азалия почувствовал, как к щекам приливает краска. Он растерянно приоткрыл рот, судорожно соображая, какую маску надеть, но тут в разговор грубо вмешался Каллус. Он сцепил пальцы в замок перед лицом и ледяным тоном отрезал:
— Не нужны ему дети. Как и мне. По крайней мере, сейчас. Я займусь вопросом наследников только после того, как вы все сдохнете, — Каллус медленно перевёл тяжёлый, собственнический взгляд на бледного Азалию и хищно оскалился: — А он умрёт первым. Потому что ни на что не годен. Бесполезная девка в мужском теле.
Азалия вздрогнул, инстинктивно пряча руки в длинных широких рукавах шоколадного кафтана. Под тканью скрывалось массивное кольцо — залог его скорой «помолвки». Помолвки, которая должна была гарантировать ему выживание, но на деле сулила лишь новую клетку.
«Есть ли шанс отказаться? Если я скажу "нет", Каллус убьёт меня в тот же день», — паника холодным скорпионом шевельнулась в груди. Рядом со старшим братом он всегда чувствовал этот липкий, парализующий гнев от брезгливости.
— Какие же вы ублюдки, — вдруг прорычал Эндигор, со стуком опуская бокал. На его веснушчатом лице читалось искреннее омерзение. — Особенно ты, Каллус.
Он резко поднялся со стула, прихватив начатую бутылку коньяка. Проходя мимо Азалии, Эндигор на секунду задержался. В его мутных от алкоголя глазах промелькнула странная, почти детская нежность.
Он наклонился и мягко, невесомо поцеловал младшего брата в лоб:
— Ты единственный из нас, кто действительно достоин жить, Азалия, — тихо прошептал он и, покачиваясь, вышел из залы.
Азалия замер. Внутри него что-то дрогнуло. Этот жест... он пробудил воспоминания о том времени, когда Эндигор ещё не был опустившимся алкоголиком.
Он поднялся, коротко поклонился оставшимся братьям и тихо произнёс:
— Простите... Мне нездоровится. Я покину вас.
Он почти бежал по длинным каменным переходам, глухо шипя от боли в тазу при каждом быстром шаге.
— Брат! Эндигор! Погоди!
Азалия помнил их детство. Помнил, как они делили одну постель, спасаясь от холода и безразличия отца, как шептались по ночам.
Всё изменилось, когда Азалии исполнилось семь. Их укладывала спать покойная мать Азалии: тихая женщина, прислуга-эмигрантка, чья красота когда-то пленила короля. Эндигор тогда капризничал, требуя колыбельную на её родном языке. Азалия быстро уснул, а Эндигор ушёл бродить по тёмному замку.
На следующее утро старшего брата словно подменили. Он стал чужим, холодным. Потребовал отдельную комнату и больше никогда не играл с Азалией. В тот же день мать Азалии нашли мёртвой. Младший принц тогда остался совсем один, запертый в своём горе.
Эндигор остановился в полумраке галереи, медленно оборачиваясь:
— Чего тебе? — устало вздохнул он, поправляя спутанные кудрявые волосы свободной рукой. В другой руке он по-прежнему сжимал бутылку.
Азалия остановился напротив. Слова застряли в горле. Две пары синих глаз встретились. Принц сделал шаг вперёд и порывисто, отчаянно обнял брата, утыкаясь носом в его пахнущую табаком и коньяком грудь.
— Эндигор... — прошептал он, крепко сжимая пальцы на его камзоле.
— Азалия, прекрати... Ты уже взрослый, — Эндигор попытался отстраниться, аккуратно приподнимая локти, чтобы не пролить алкоголь. Он был худым, но всё же шире и крепче женственного Азалии.
— Нет, — Азалия поднял голову, заглядывая в его лицо с придыханием. — Я не знаю, что произошло между нами двенадцать лет назад. Но я всё ещё люблю тебя и жду. Загляни ко мне... когда будешь готов. Пока ещё не поздно всё исправить, — впервые за долгое время Азалия из холодного и расчетливого мужчины превратился в маленького мальчика, который отчаянно нуждался в любимом брате.
Эндигор долго смотрел на него. В его затуманенном взгляде боролись призраки прошлого и настоящее. Азалия затаил дыхание, боясь, что его сейчас грубо оттолкнут. Но Эндигор лишь горько, надломленно улыбнулся. Он медленно опустил руку на вороные волосы младшего брата, ласково погладив их, затем прижал горлышко бутылки к губам, сделал глубокий глоток и тихо прохрипел:
— Хорошо. Я приду.
***
Вернувшись в свои покои, Азалия первым делом подошёл к зеркалу. Сбросив тяжёлые одежды, он долго разглядывал своё исхудавшее тело. Кожа казалась почти прозрачной, сквозь неё отчётливо проступали тонкие рёбра.
Он вспомнил медицинский трактат, который читал в библиотеке. Там описывалась страшная болезнь ума, при которой человек отказывается от пищи, постепенно превращаясь в живого мертвеца. Азалия горько усмехнулся.
Он действительно почти ничего не ел последние недели. Медленный суицид казался ему естественным выходом в случае поражения, но теперь... месть была такой реальной и близкой, что он не был готов отступать.
Он облачился в длинный багряный шёлковый халат: свободный, струящийся, выгодно подчёркивающий его хрупкость и изящество. Халаты были его страстью: они дарили обманчивое ощущение свободы.
Азалия сел на диван и вздохнул. Он где-то слышал глупую поговорку: «Если человек часто вздыхает, значит, его сердце занято любовью». Принц презрительно фыркнул собственным мыслям.
«Любовь? Какая глупость. Мне не нужна любовь. Мне нужно оружие. Мне нужен преданный пёс, который перегрызёт Каллусу горло по первому моему слову. А чтобы пёс служил верно, он должен бредить своим хозяином».
Он вызвал дворецкого и приказал привести Феликса.
Ожидание длилось бесконечно долго. Прошёл целый час, прежде чем в дверь тихо постучали. За это время Азалия успел искусать все губы. Он лихорадочно поправлял причёску, приглаживал изящные брови кончиками пальцев и расправлял подол багряного шёлка. Он должен был выглядеть безупречно: как раненый, но прекрасный ангел.
Когда Феликс вошёл, Азалия поднял на него глаза, полные тихой, немой грусти. Он робко улыбнулся, показывая всю свою уязвимость:
— Проходи, пожалуйста... Присядь со мной.
Но Феликс остался стоять у двери. Его суровое лицо было гладко выбрито, золотистая щетина исчезла, открывая волевой подбородок. Взгляд мужчины был непривычно тяжёлым, почти скорбным.
— Вы что-то хотели, Ваше Высочество? — тихо спросил он.
У Азалии внутри всё сжалось от этого холодного тона. По коже пробежали мурашки.
— Я... хотел поговорить о вчерашнем, — принц опустил ресницы, заламывая тонкие пальцы. — Ты помнишь, что произошло?
— Я помню всё до мельчайших подробностей, — глухо отозвался Феликс. Каждое его слово падало как удар гильотины.
— И... что именно ты помнишь? — затаив дыхание, прошептал Азалия.
Феликс сделал медленный шаг вперёд. Его изумрудные глаза потемнели:
— Помню Вас в золотых шелках. Помню вкус вина на Ваших губах, — он подошёл ближе, нависая над принцем. — Помню, как Вы расспрашивали о моей девочке. Помню наш поцелуй... — Феликс внезапно протянул руку и властно, собственнически сжал Азалию за талию. Принц вздрогнул, но не отстранился. — Помню Ваши нежные руки на моей шее. И Ваши розовые щёки.
Азалия почувствовал, как сердце делает кульбит. Он заглянул в лицо охотника, его дыхание участилось:
— А что ещё?..
— А ещё я помню этого ублюдка, — вдруг прошипел Феликс, и его пальцы сжались на талии принца с такой силой, что Азалия тихо ойкнул от боли. — Помню Ваши стоны, мой принц. Но стоны от боли. Под ним.
Азалия резко отпрянул, вырываясь из его хватки. Он спрятал лицо в ладонях и затрясся в беззвучных рыданиях. Слёзы, настоящие, горючие слёзы стыда и уязвлённой гордости, обожгли щёки.
— Феликс... уходи! Прости меня! — захлёбываясь, прорыдал он, содрогаясь всем телом. — Я грязный... Моё тело — это проклятый публичный дом! Я испорчен! Я не должен был позволять тебе прикасаться к себе... Я мерзок! — он плакал навзрыд, уверенный, что его тщательно выстроенный замок из манипуляций рушится.
Но Феликс сделал то, на что Азалия даже не смел надеяться. Сильные, мозолистые руки мягко, но настойчиво развели ладони принца в стороны. Южанин бережно притянул плачущего юношу к себе, прижимая к своей широкой груди.
— Тише... Не нужно слов, Ваше Высочество, — ласково шептал Феликс, поглаживая его по спине. — Я всё знаю. Знаю, что этот монстр делает с тобой. Он недостоин тебя.
Он приподнял заплаканное, невероятно красивое лицо Азалии за подбородок и нежно, трепетно прильнул к его припухшим губам.
Этот поцелуй отличался от вчерашнего. В нём не было грубой пьяной страсти, только глубокая, щемящая нежность и желание защитить. Азалия дрожал, отвечая на поцелуй, а внутри него медленно, но верно расправляла плечи холодная, торжествующая змея.
«Он мой. Он заглотил наживку по самую глотку».
Оторвавшись от его губ, Азалия посмотрел на него снизу вверх влажными, невинными глазами: — Мой брат насилует меня годами... Ты правда не брезгуешь мной, Феликс?
Южанин лишь хрипло усмехнулся. Одним плавным, мощным движением он подхватил Азалию под бёдра. Принц, оказавшийся лёгким как пушинка, инстинктивно обвил ногами его мощный торс, крепко обнимая за шею.
— Невиннее тебя я в этой жизни никого не встречал, мой принц, — тихо произнёс Феликс, целуя его в кончик носа. — Моя Фелиция за неделю умудрялась натворить больше пакостей, чем ты за всю жизнь.
Азалия облегчённо вздохнул, утыкаясь лбом в его плечо. Камень действительно спал с его души: Феликс теперь был полностью в его власти.
Мужчина бережно донёс его до дивана. Он намеренно проигнорировал роскошную кровать, на которой ещё вчера хозяйничал Каллус.
Уложив Азалию на мягкую ткань, Феликс навис над ним. С его лица не сходила тёплая, открытая улыбка. Одним движением руки он развязал пояс багряного халата принца. Тонкий шёлк распахнулся, обнажая безупречную, гладкую белизну кожи Азалии, его хрупкие бёдра и аккуратное, уже напряжённое от возбуждения естество.
Азалия густо покраснел, заглядывая в глаза воина:
— Тебе... правда нравится моё тело?
— Безумно, — выдохнул Феликс.
Южанин склонился ниже, покрывая быстрыми, горячими поцелуями его грудь и шею. Он оставлял влажные дорожки на бледной коже, заставляя Азалию сладко жмуриться. Феликс нежно прикусил его левый сосок, одновременно лаская пальцами правый. Тело принца выгибалось навстречу этим ласкам — это было ново, странно и невероятно приятно.
Сам Феликс в этот момент казался абсолютно счастливым. Впервые за долгий, кошмарный год рабства он забыл о потере, о Корро, о своей боли. Он спасал этого хрупкого мальчика, не замечая, как сам добровольно надевает на себя невидимое ярмо.
Спускаясь поцелуями ниже, Феликс коснулся губами его резко выступающих рёбер. Он на секунду замер, нахмурившись от того, насколько худым был принц, но затем продолжил путь, лаская языком дорожку от пупка к внутренней стороне бедра.
Азалия шумно, прерывисто дышал, вцепившись пальцами в волосы Феликса.
— Моё Высочество... — Феликс поднял на него потемневший от страсти взгляд. — Там... болит?
Принц сглотнул. Врать сейчас было бессмысленно, его тело помнило грубость Каллуса слишком хорошо:
— Д-да... — тихо прошептал он.
Феликс понимающе кивнул. Он приподнялся, сбрасывая с себя бежевую рубаху на шнуровке и обнажая мощный, покрытый шрамами торс.
— Теперь ты здесь главный, мой принц, — Феликс бережно, но настойчиво раздвинул его колени. — Твоё удовольствие на первом месте. Сегодня я не стану трогать тебя сзади. Мы сделаем это иначе.
Азалия удивлённо приоткрыл губы, пытаясь унять дрожь во всём теле:
— О чём ты?..
— Просто доверься мне. Лежи и наслаждайся, моё Высочество.