Пролог
Книга посвящается SimfoniaCruel и моей расшатанной психике...
***
Если кровь убитых братьев
Сердце твоё не сжимает,
Ты мертвее тех, кто был убит,
И страшнее тех, кто убивает.
— Гамзат Цадаса.
***
На самом краю юга, зажатый между вековыми лесами и ленивой рекой, дремал Корро. Жизнь здесь не бежала: она тянулась сладко и медленно, словно густой липовый мёд. По утрам городок умывался туманами и просыпался под сытный, тёплый запах свежевыпеченного хлеба. Местные жители, казалось, не умели хмуриться; их ладони были мозолистыми от честной работы, а сердца — открытыми для любого путника. Но больше всего в Корро любили праздники.
Осенняя ярмарка урожая была сердцем года. Её шумная, пёстрая суета закипала на главной площади, прямо у подножия исполинской каменной статуи Иисуса, раскинувшего руки над городом. Сюда, созываемые ароматами знаменитых вишнёвых галет и пышных тыквенных пирогов с корицей, съезжались люди со всех окрестных деревень.
В стороне от этого предпраздничного гула, у самой кромки глухого леса, стоял крепкий деревянный дом. Здесь жил Феликс Сагаз. В Корро его знали как человека немногословного, но надёжного: охотник, наставник, мужчина с цепким взглядом и удивительно мягкой для его ремесла улыбкой. Он учил деревенских мальчишек держать спину при стрельбе из лука и правильно группироваться при падении. Но вся его суровость таяла, стоило ему взглянуть на Фелицию — приёмную дочь, ставшую для него центром вселенной. Малышке едва исполнилось девять, но в её тонком теле уже угадывался упрямый, гордый дух.
Седьмое октября баловало несвойственным осени теплом. Солнечные лучи золотили кучи свеженарубленных сосновых дров во дворе. Феликс трудился с рассвета: навёл порядок в доме, вычистил двор и уже выстирал в реке два платья Фелиции: простенькие, но яркие, жёлтое и синее, со скромными узорами по подолу. Сейчас они исходили лёгким паром, разложенные на тёплом боку печи. Портиха взяла за них три заячьи тушки. Сделка отличная: у Феликса не убудет, а девчонка будет крутиться перед зеркалом, сияя от счастья.
До открытия ярмарки оставался час. Двадцать минут неспешного шага по лесной тропе, и они на месте. Оставалось самое сложное: поднять его маленького «комарика».
Девять лет — самый возраст, когда утренний подъём приравнивается к государственной измене.
Фелиция лежала на кровати, с головой зарывшись в огромное лоскутное одеяло, напоминая затаившегося в норе зверька.
— Фелиция, — Феликс присел на край постели и осторожно потянул край одеяла.
— Ты же знаешь правила. Самые румяные пироги с вишней разбирают за первые десять минут. Если ты не встанешь прямо сейчас, я уйду один. Куплю три штуки. И съем прямо там, ни крошки не оставив.
Одеяло зашевелилось. На свет божий показалась взъерошенная белокурая макушка. Девчушка прищурила сонные серые глаза:
— Ты не посмеешь, пап.
Феликс не выдержал и улыбнулся. Раскусила. Но сдаваться было рано.
— Проверим? — он наклонился и легонько укусил её за кончик носа. Фелиция забавно сморщилась. — А если ты поторопишься, мы зайдём к лавочнику игрушек. Кажется, я видел там нового плюшевого зверя...
Одеяло взлетело в воздух.
— Хочу медвежонка! — взвизгнула девочка, мгновенно взвившись на ноги.
Длинная ночная рубашка запуталась в коленях, и, смеясь, она плашмя повалилась на отца. Феликс подхватил её, прижимаясь щекой к её макушке. Его жёсткая короткая щетина защекотала её лоб.
— Ой, колется! — наигранно заворчала Фелиция, пытаясь отстраниться.
— Беги умывайся, комарик. А я найду твои ботинки и ленты.
Она с весёлым писком выскочила во двор, где у крыльца стояла бочка с ледяной колодезной водой. Феликс проводил её взглядом, улыбаясь, и принялся собирать поясную сумку. Завтракать дома они не стали, традиция требовала идти на ярмарку с абсолютно пустыми желудками, готовыми к кулинарным подвигам.
На лесной тропе, ведущей к городу, праздничное настроение Фелиции будто испарилось. Она шла молча, пиная носком ботинка сухие листья. Никаких догонялок, никаких расспросов про лесных духов, которыми она обычно изводила отца.
Феликс чутко улавливал эти перемены. Его девочка была ураганом: порывистым, шумным, вечно притаскивающим домой ободранные локти и истории о том, как она «проучила глупых мальчишек». Из неё росла дикарка, но дикарка с обострённым чувством справедливости.
— Папа, — тихо позвала она, не поднимая глаз. — Можно спросить?
— Спрашивай, комарик.
— Я видела на кухне кроликов. Ты... опять их убил?
Феликс вздохнул, предчувствуя тяжёлый разговор.
— Да, Фелиция. Я охотился.
Она резко остановилась, её личико исказилось обидой и злостью:
— Но ты же обещал! Они ведь не сделали тебе ничего плохого! Я не буду их есть. Ни за что!
— Фелиция, послушай, — Феликс присел перед ней на корточки, заглядывая в серые глаза. — Я охотник. Этим мы зарабатываем на жизнь. Без этого мяса у тебя не было бы ни этого жёлтого платья, ни медвежонка, за которым мы идём. Таков порядок вещей.
— Тогда давай продадим платья! И игрушки! И вообще всё! Зато они будут живы!
Её детский, чистый максимализм колол сердце. Феликс ласково потрепал её по светлым волосам. Ей всего девять. Ей рано знать, что на одних яблоках не выжить.
Чтобы прекратить этот спор, он поднялся и указал рукой вперёд, где сквозь деревья уже виднелись украшенные флажками ворота Корро.
— Смотри, мы почти пришли. Держи, — он вложил в её ладошку увесистый кожаный мешочек с серебром. — Беги вперёд. Купи самого лучшего медведя, какого найдёшь. Встретимся у статуи через десять минут. Только никуда не уходи от площади, ладно?
Горечь моментально забылась. Глаза Фелиции вспыхнули восторгом. Сжав мешочек в кулачке, она придерживая подол нового платья припустила к праздничным рядам.
Феликс направился к лоткам пекарей. Праздник был в самом разгаре: пахло корицей, жареным мясом и печёными яблоками. Но кое-что выбивалось из этой мирной картины. Возле ратуши Феликс заметил нескольких мужчин в начищенных до блеска латах.
«Королевские гвардейцы? Так далеко от столицы?» — подумал он.
Тревога скользнула по спине холодным сквозняком, но он загнал её поглубже. Сегодня слишком хороший день для дурных предчувствий. Он подошел к знакомому пекарю:
— Доброго дня, Мартин. Мне, как обычно: один с тыквой и два вишневых.
Пекарь улыбнулся, потянулся за лопаткой... и вдруг замер. Лицо мужчины мгновенно посерело, губы задрожали, а лопатка с глухим стуком упала на деревянный прилавок. Мартин медленно попятился назад, прижав руки к груди и глядя куда-то за плечо Феликса глазами, полными животного ужаса.
Феликс резко развернулся, рука инстинктивно легла на пустой пояс, где обычно висел охотничий нож.
По главной улице, раздвигая толпу, медленно ехал всадник на поджаром вороном жеребце. Его лицо, бледное и высокомерное, казалось высеченным из холодного мрамора, а глаза, неестественно яркие, льдисто-голубые, смотрели на испуганных горожан с ленивым презрением. За его спиной плотным строем ехали латники. Те самые, в королевских доспехах.
Только теперь Феликс разглядел, что латы их густо испачканы свежей, ещё не успевшей свернуться кровью. А на копьях позади всадников болтались не праздничные стяги, а отрубленные головы местных дозорных.
Это были не королевские защитники. Это были мясники.
Воздух в груди Феликса мгновенно превратился в лёд. Сердце сделало бешеный кувырок и застряло где-то в горле. Единственная мысль выжгла всё его существо: Фелиция. Он рванулся с места, наплевав на пироги, на всадников, на всё на свете. Вокруг мгновенно вспыхнул ад. Кто-то закричал, зазвенела сталь, послышался глухой, страшный стук копыт по телам упавших людей. Праздничный гул сменился предсмертным воем.
— Фелиция! — хрипел Феликс, пробиваясь сквозь обезумевшую толпу, которая неслась прочь от площади. — Фелиция! Комарик, где ты?!
«Они зажали город в тиски. Зашли под видом охраны... Их слишком много, господи, слишком много!»
Он вывалился на площадь перед церковью. И среди этого безумия, у самого подножия раскинувшего руки Христа, он увидел её.
Фелиция стояла, прижимая к груди новенького плюшевого мишку и бумажный пакет с леденцами. Она растерянно оглядывалась по сторонам, ещё не понимая, почему весёлый праздник вдруг превратился в кровавую баню.
Их взгляды встретились. Облегчение на секунду затопило Феликса, но в следующий миг глаза девочки расширились от ужаса, и она истошно закричала:
— Папа! Сзади!
Феликс попытался развернуться, но опоздал. Тяжёлый удар кованым сапогом или рукоятью меча обрушился на затылок. В глазах вспыхнули тысячи искр, колени подогнулись. Падая на булыжники, он почувствовал, как землю заливает что-то тёплое, а в нос ударил резкий, приторный запах гари и крови.
Последнее, что он услышал перед тем, как окончательно провалиться в ледяную темноту, был отчаянный, надрывный крик его маленького комарика.