Коснись моих губ

На лице не осталось ни капли той наглости, того пафоса и цинизма, с которым он разговаривал со мной у Гриши. Передо мной стоял абсолютно сломленный, несчастный пацан.

— Ты с ума сошёл? Время три часа ночи, Кашин, — тихо, стараясь говорить жёстко, произнесла я, но мой голос предательски дрогнул.

Даня сделал неуверенный шаг вперёд, заходя в прихожую. Я отступила назад. Он закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и сполз на корточки, закрывая лицо руками. Его плечи судорожно заходили ходуном.

Я замерла, не зная, что делать. Моя злость мгновенно испарилась, уступая место какой-то боли.

— Дань... — я присела перед ним на корточки, несмело протягивая руку и касаясь его плеча. — Ты чего? Встань, пожалуйста.

— Саш, я такой ублюдок... — выдохнул он и его голос сорвался на глухой хрип. Он убрал руки от лица и посмотрел на меня. — Я такой трус, Сашка. Ты бы знала, как я себя ненавижу.

— Дань, успокойся... — я попыталась взять его за руку, но он сам судорожно перехватил мои ладони, сжимая их со всей силы.

— Я испугался, понимаешь? — быстро, захлёбываясь словами, заговорил он, и его глаза лихорадочно блестели в полумраке прихожей. — Когда та ночь прошла... я проснулся утром и понял, что мне пипец. Я никогда ни к кому ничего подобного не чувствовал, Саш. Меня просто накрыло с головой. И я испугался этого. Испугался, что стану зависимым, что ты сможешь сделать мне больно. И решил всё сломать. Написал это тупое сообщение... Думал, отпустит.

Он шумно, судорожно вздохнул, приближая своё лицо к моему.

— А когда увидел тебя с Русланом... у меня крышу сорвало. Я понял, что собственными руками отдал тебя другому. Саш, мне дышать без тебя нечем, клянусь. Я эту неделю пил каждый день, на студии запереться пытался ни хера не помогает. Перед глазами только ты. Прости меня. Пожалуйста, прости. Я конченый, я знаю. Но я люблю тебя. Безумно люблю.

Каждое его слово падало мне на душу. Я смотрела на его мокрые ресницы, на его дрожащие губы, и понимала, что вся моя защита, всё моё упрямство и желание «начать заново» летят к чертям. Я любила его. Каким бы токсичным, сложным и невыносимым он ни был — я была больна им так же, как и он мной.

— Дурак ты, Кашин... — прошептала я, чувствуя, как по моим щекам покатились слёзы.

Я протянула руки, обхватила его за шею и притянула к себе. Даня уткнулся носом в моё плечо, судорожно и облегчённо выдыхая. Его руки обхватили мою талию, прижимая к себе так крепко, как он только мог. Но мне было плевать.

Я помогла ему подняться, мы тихо прошли в мою комнату. Даня сидел на краю моей кровати, не сводя с меня своего взгляда.

Он потянул меня за руку на себя, заставляя сесть к нему на колени.

Мои ладони упёрлись в его грудь.

— Не оставляй меня, — прошептал он, и его горячие губы коснулись моей шеи, заставляя меня вздрогнуть от пронзительной дрожи.

— Не оставлю, — выдохнула я, запуская пальцы в его волосы.

Даня приподнял мою голову и поцеловал меня. Это был самый отчаянный, самый безумный поцелуй из всех. Его губы с привкусом виски и сигарет требовательно сминали мои, заставляя забыть обо всей боли.

Он медленно потянул край моего огромного худи вверх, помогая его снять. Его горячие, ладони легли на мою талию, обжигая кожу своим жаром.

Мы перекатились по кровать. Даня навис надо мной, упираясь руками по обе стороны от моей головы, и его взгляд буквально прожигал меня насквозь.

Наши тела двигались в одном, медленном, но безумно страстно. Каждое его движение, каждый выдох мне в ухо были наполнены такой дикой, собственнической нежностью, от которой кружилась голова. Я цеплялась руками за его широкую спину, растворяясь в его тепле, понимая, что совершаю очередную ошибку, но эта ошибка сейчас была моим единственным спасением.

Когда всё закончилось, Даня бережно притянул меня к себе, укрывая нас обоих до самого подбородка одеялом. Я лежала, положив голову на его грудь, чувствуя, как его сердце постепенно успокаивается, приходя в ровный ритм. Его рука медленно поглаживала мои волосы.

Мне первые за долгое время было по-настоящему тепло. Мы снова были вместе. Но где-то глубоко внутри меня всё ещё сидел глухой страх перед тем, какую цену нам придётся заплатить за это счастье.