Карамель на наших осколках | Куертов

——-
Мой телефон опять молчит,
А я всё жду звонка как чуда.

В груди моё сердце кричит,
Но я послушной девой буду.

Ты не полюбишь, знаю я,
Тебе чужды мои страданья.

Но эта сильная любовь моя -
Моё сплошное наказанье.

Я растворилась вся в тебе,
Свои мечты давно забыла.

И благодарна я судьбе,
Что так безумно полюбила.
——

Ночь в доме Романовых всегда звучала иначе.

Днем это место было перенасыщено жизнью, плотной и навязчивой. Постоянный гул шагов по полированному мрамору, приглушенные, но четкие голоса обслуживающего персонала, мелодичный звон бокалов, телефонные трели в кабинете отца, приглушенная музыка, доносящаяся из дальних крыльев дома, шум подъезжающих машин, смех гостей, которые чувствовали себя здесь как дома, даже не спрашивая разрешения. Дом жил как отдельный, дорогостоящий организм, который привык к тому, что внутри него постоянно что-то происходит.

Но ночью всё кардинально менялось. Огромное пространство выдыхало из себя людей, становясь почти пустым и звеняще холодным.

Я лежала поверх покрывала и смотрела в высокий потолок.

Темнота в комнате была мягкой, не абсолютной. Бледный свет от садовых фонарей проникал сквозь плотные полупрозрачные шторы, оставляя на стенах длинные, почти призрачные золотистые полосы, напоминающие отражение воды в ночном бассейне. Иногда легкий ночной ветер едва заметно шевелил ткань, и тогда эти световые блики начинали двигаться, медленно скользя по старинной мебели, будто тени прошлого.

Арчи спал рядом с кроватью на мягком ковре. Большой, теплый, абсолютно спокойный в своем животном неведении. Иногда он тяжело вздыхал во сне, чуть подрагивая лапами, будто преследовал кого-то в своих собачьих снах, и этот размеренный звук почему-то удерживал меня в реальности лучше любых попыток рационально мыслить.

После разговора с Вивьен прошло уже несколько часов. Она заходила ко мне, поправила плед на плечах - то самое движение, которое она делала много лет назад, когда я, маленькая и напуганная, прибегала к ней среди ночи после кошмаров.

Тогда мне казалось, что старшие сестры умеют всё. Они умеют защищать. Умеют делать мир безопасным одним своим присутствием. Сейчас же она смогла защитить меня только от тотального одиночества, и то лишь на короткий промежуток времени.

Даже после того, как она ушла, в комнате будто остались следы её пребывания: тонкий, едва уловимый запах дорогого крема для рук, легкий аромат парфюма с нотами древесины и тепла. Спокойствие, под которым слишком умело пряталась усталость человека, привыкшего жить «правильно», даже если эта правильность разрушала изнутри.

Я медленно перевернулась на спину и плотно закрыла глаза. Не помогало. Стоило провалиться в темноту хотя бы на несколько секунд, как всё возвращалось с новой силой. Беседка, холодный вечер, голоса взрослых. Спокойное, как приговор, «это правильное решение», тяжелая рука Куертова на моем плече. Его взгляд, в котором наше будущее было уже расчерчено, как шахматная партия, где я - лишь пешка.

Я резко открыла глаза, всматриваясь в потолок. Грудную клетку неприятно сдавило, словно внутри медленно затягивали невидимый ремень.

Телефона не было. Моих вещей - тоже.

Моя квартира сейчас казалась чем-то до невозможности далеким, почти ненастоящим, будто за один день кто-то аккуратно стер прежнюю версию моей жизни и оставил только эту - чужую, неудобную, в которой всё решили люди с идеальными голосами и часами стоимостью в годовой бюджет провинциального города.

Я медленно села на краю кровати. В комнате горела только одна тусклая лампа у стены. Теплый, рассеянный свет делал всё вокруг мягче, спокойнее, почти возвращая ощущение детства. Светлая мебель. Книжный шкаф, где книги стояли по цветам. Маленькие стеклянные фигурки на полках, которые мама привозила из поездок по Европе и расставляла с такой бережностью, будто каждая из них была важной частью той красивой жизни, которую она отчаянно пыталась выстроить вокруг нас, не замечая трещин.

На туалетном столике всё ещё стояла музыкальная шкатулка. Белая, с чуть потертыми краями. Я смотрела на неё долго, почти до рези в глазах.

Когда-то в детстве мне казалось, что богатые семьи автоматически счастливые. Потому что у них большие дома, красивые мамы, ужины на террасах под светом гирлянд, семейные поездки в Италию, дорогие подарки на каждое Рождество и родители, которые умеют решать любые проблемы одним звонком.

Никто не объясняет детям, что деньги умеют покупать почти всё. Кроме ощущения, что тебя действительно слышат.

Арчи поднял голову, когда я встала. Сонно посмотрел на меня своими темными глазами и сразу тоже поднялся, лениво потягиваясь.

- Тихо, малыш, - прошептала я, проводя ладонью по его густой шерсти.

Он мягко ткнулся носом мне в ладонь.

Пол под ногами был прохладным. Я вышла из комнаты медленно, стараясь не шуметь. Дом ночью выглядел совсем иначе. Длинные коридоры уходили в полумрак, автоматическая подсветка вдоль стен делала всё почти нереальным, будто это не дом, а дорогой отель, в котором никто по-настоящему не живет.

Где-то далеко тихо работал кондиционер. Часы внизу размеренно отсчитывали секунды.

Я спустилась по лестнице. Медленно, держась пальцами за гладкие холодные перила. Из кухни пробивался свет. И почему-то ещё до того, как я вошла внутрь, я уже знала, кто там.

Куертов сидел за кухонным островком спиной ко мне. В темной рубашке с закатанными до локтей рукавами. Верхняя пуговица была расстегнута, волосы чуть растрепаны - будто он несколько раз проводил по ним рукой за вечер. Одной рукой он держал кружку, второй лениво листал что-то в телефоне.

И впервые за весь день выглядел не человеком, который держит под контролем половину города. А просто уставшим мужчиной, который слишком давно не умеет нормально отдыхать. Очень взрослым. Очень спокойным.

И почему-то - ужасно одиноким.

Я замерла в проходе. Арчи, конечно, не увидел в ситуации никакой трагедии. Спокойно прошел вперед и сразу подошел к нему. Куертов автоматически поднял руку и провел ладонью по голове собаки - привычным жестом человека, который давно знает этого пса.

Потом поднял взгляд на меня. Несколько секунд никто ничего не говорил.

Кухня была огромной и идеально красивой - белый мрамор, теплая подсветка, стекло, дорогая техника, свежие цветы в высокой вазе. Всё выглядело так, будто здесь снимают рекламу идеальной жизни.

Но в этом молчании вдруг исчезло всё богатство. Остались только два человека, которых этот день вымотал сильнее, чем они готовы были признать.

- Не спится? - спросил он наконец. Голос был тихим. Низким. Немного хриплым от усталости.

Я сильнее обхватила себя руками, чувствуя дрожь.

- А тебе?

Уголок его рта едва заметно дрогнул. Не улыбка даже. Что-то между усталой усмешкой и честным признанием.

- Уже давно нет.

Тишина снова растянулась между нами. Я не собиралась подходить ближе. Правда. Но запах чая неожиданно напомнил, что я почти ничего не ела весь день. И тело отозвалось на это быстрее, чем гордость или злость.

Он заметил. Конечно заметил.

Медленно поднялся из-за островка. Высокий. Спокойный. Уверенный даже в простых движениях. Открыл шкаф. Достал ещё одну кружку. Без просьб. Без приказов. Без «сядь». Просто поставил её рядом.

- Чёрный? - спросил он.

Я после короткой паузы кивнула.

- Да.

Он снова молча кивнул и взял чайник. Я стояла у края кухни и смотрела, как он наливает чай. Будто это действительно был самый обычный вечер. Будто он не перевернул мою жизнь несколько часов назад. И именно это почему-то злило сильнее всего.

Потому что рядом с ним всё происходило слишком ровно. Слишком собранно. Как будто он уже научился жить внутри катастроф и теперь просто носил их в себе молча, не выпуская наружу ни грамма эмоций.

- Ты всегда всё решаешь вот так? - спросила я тихо.

Он не ответил сразу. Поставил чайник обратно на подставку. Только потом поднял на меня взгляд.

- Как?

Я коротко усмехнулась, но в этом звуке не было ничего веселого.

- Будто мнение других людей - это чушь.

На секунду мне показалось, что сейчас он снова станет холодным. Закроется. Скажет что-то жесткое, уничтожающее.

Но вместо этого он медленно провел рукой по затылку и устало выдохнул.

- Если бы всё было так просто, ты бы сейчас уже спала спокойно.

И эти слова почему-то ударили сильнее любого приказа. Потому что в них впервые за весь день прозвучало что-то настоящее. Не власть, не контроль, не давление. Усталость. Человеческая, тяжелая усталость человека, который тоже не спит по ночам.

Я медленно подошла ближе и взяла кружку. Она была горячей, почти обжигающей пальцы.

Арчи довольно улегся между нами прямо на полу, вытянув лапы, как будто искренне считал, что выполнил важную миссию по временному примирению мира.

Несколько секунд мы снова молчали. Я смотрела в темную поверхность чая, пытаясь собрать мысли в кучу.

- Я тебя ненавижу.

Он кивнул сразу, даже не пытаясь спорить.

- Знаю.

Дом Романовых уже проснулся.

Это чувствовалось даже здесь, на втором этаже. Где-то внизу хлопнула дверь. Послышались шаги - уверенные, привычные, домашние. Тихо звякнула посуда. Потом раздался смех Скарлетт - звонкий, детский, настолько живой, что у меня внутри что-то болезненно сжалось.

Как они вообще могут смеяться?

Мысль появилась резко и почти сразу испугала меня самой своей злостью.

Потому что Скарлетт ни в чём не виновата. Она просто ребёнок. Для неё этот дом всё ещё место, где пахнет завтраками, где взрослые всегда всё решают, а мир заканчивается за воротами сада.

Только мой мир вчера почему-то закончился внутри этих ворот. Я медленно закрыла глаза ладонью, пытаясь унять пульсирующую боль в висках.

Арчи тут же поднял голову, будто почувствовал изменение в моем дыхании, и осторожно придвинулся ближе, ткнувшись прохладным носом мне в руку.

- Доброе утро, малыш... - прошептала я тихо.

Голос звучал хрипло. Будто я не спала всю ночь, а плакала. Хотя, наверное, так и было.

Я провела пальцами по его теплой шерсти. Арчи довольно вздохнул и положил голову обратно на кровать, продолжая внимательно следить за мной своими темными глазами, будто всерьез переживал, не исчезну ли я снова.

Я медленно села. Тело ощущалось тяжелым. Не больным - просто чужим. Словно за одну ночь я стала старше на несколько лет. Волосы спутались, кожа под глазами неприятно стянулась после слез, а внутри была странная пустота, от которой даже дышать становилось сложнее.

Тогда я заметила одежду. На кресле у окна уже лежали аккуратно сложенные вещи. Не мои.

Светлый домашний костюм. Мягкий кашемировый кардиган молочного цвета. Новое белье в тонкой коробке. Всё идеально подобрано - будто кто-то заранее продумал, кем я должна быть этим утром.

Я замерла. Солнце падало прямо на ткань, делая её почти сливочной на вид. Дорогой материал выглядел безупречно мягким, таким, который хочется трогать руками просто из-за ощущения комфорта.

И от этого стало почти тошно. Потому что вся эта забота выглядела красивой только снаружи.

Как золотая клетка, в которой тебе приносят кофе в фарфоре и спрашивают, достаточно ли теплый плед, пока ты медленно задыхаешься внутри.

Я подошла ближе и провела пальцами по ткани. Мягкая.

Конечно мягкая.

В этом доме всё всегда было лучшего качества. Даже чужие решения.

Я всё-таки переоделась. Не потому что хотела - просто потому что своих вещей у меня всё равно не было.

В ванной долго умывалась холодной водой. Стояла, опираясь ладонями о мраморную раковину, и смотрела, как капли медленно стекают по коже.

Отражение казалось чужим.

Глаза - слишком пустыми для человека моего возраста. Слишком взрослыми после одной ночи.

Я расчесывала волосы медленно, через силу, наблюдая за собой так, будто смотрю на кого-то другого. Девушку, которую аккуратно готовят к жизни, о которой она не просила. Когда я наконец вышла из комнаты и спустилась вниз, дом уже жил полной жизнью.

Утреннее солнце заливало кухню и гостиную через огромные панорамные окна. Свет отражался в стекле, в мраморе, в серебряных приборах на столе. Где-то тихо играла музыка - старый джаз, который мама любила включать по утрам, когда хотела создать ощущение «правильного дома».

Пахло свежим кофе, теплой выпечкой и чем-то сладким - кажется, ванилью.

И от этого сочетания обычного домашнего уюта с тем, что происходило внутри меня, становилось почти тяжело физически. За столом сидела мама.

Идеальная, как всегда. Светлая шелковая блузка, тонкие золотые серьги, волосы уложены так аккуратно, будто ночь не коснулась её вообще. Перед ней стояла чашка кофе и планшет с открытыми письмами.

Будто вчерашнего вечера просто не существовало.

Скарлетт сидела рядом на высоком стуле и что-то увлеченно рисовала фломастерами в своем альбоме, болтая ногами под столом. Ярко-розовый колпачок от маркера был зажат у неё в зубах, пока она пыталась выбрать следующий цвет.

Вивьен стояла у кофемашины. В светлом костюме, собранная, спокойная, с телефоном в руке.

И на секунду эта картина выглядела настолько нормальной, что становилось страшно. Словно трагедия существует только внутри меня. Словно я все выдумала.

Мама первой подняла взгляд.

И я сразу заметила эту едва уловимую осторожность в её глазах - как у человека, который боится сделать еще больнее, но всё равно продолжает участвовать в том, что причиняет боль.

- Доброе утро, милая, - сказала она мягко.

Я кивнула вместо ответа. Слова застряли где-то внутри. Скарлетт тут же оживилась, заметив меня.

- Тётя Сесси!

Она соскочила со стула так быстро, что Вивьен даже не успела её остановить, и побежала ко мне через кухню.

Маленькие руки обняли меня за талию совершенно искренне, крепко, по-детски доверчиво. И у меня внутри что-то болезненно дрогнуло.

Потому что дети любят без политики. Без договоров. Без слов «правильно», «выгодно» и «перспективно». Я медленно провела рукой по её мягким волосам.

- Привет, зайка...

Скарлетт тут же подняла на меня глаза - большие, светлые, слишком внимательные для ребенка.

- А ты почему вчера плакала?

Воздух в кухне словно стал плотнее. Вивьен резко подняла голову.

- Скарлетт.

Но было уже поздно. Я почувствовала, как мама отвела взгляд к своей чашке, будто внезапно нашла там что-то очень важное.

А я смотрела на ребенка и не знала, что отвечать. Потому что дети всегда задают самые честные вопросы.

- Просто устала, - тихо сказала я спустя паузу.

Скарлетт внимательно посмотрела на меня еще несколько секунд, будто пыталась понять, правда это или нет.

- Мама тоже иногда плачет в ванной.

Тишина наступила мгновенно.

Тяжелая. Очень взрослая.

- Скарлетт, - уже тише произнесла Вивьен.

Девочка растерянно замолчала, переводя взгляд с мамы на меня.

Скарлетт сказала это так просто, будто произнесла что-то вроде «ты любишь клубнику?». Без осуждения, без скрытого смысла - чистое детское любопытство, которое ещё не умеет понимать, где заканчиваются безопасные вопросы.

Я на секунду замерла, чувствуя, как воздух в кухне будто становится плотнее, тяжелее. Даже джаз на фоне как-то странно «провалился» в тишину.

Вивьен резко отвела взгляд. Мама сделала вид, что поправляет салфетку, хотя та и так лежала идеально ровно.

Скарлетт всё ещё смотрела на меня - искренне, открыто, ожидающе.

Я медленно опустилась на уровень её глаз, чуть наклонившись, чтобы не говорить сверху вниз. Пальцы сами нашли край её рукава, и я машинально его поправила - маленький, почти бессмысленный жест, чтобы занять руки.

- Такое бывает, - сказала я тихо.

Голос сначала прозвучал хрипло, но потом стал ровнее. Скарлетт моргнула.

- Бывает что?

Я на секунду задержала взгляд на её лице.

- Женщины иногда плачут.

Она нахмурилась, будто пыталась уложить это в голове.

- Почему?

Я выдохнула чуть тише, чем планировала. На секунду даже сама удивилась, как просто этот вопрос может звучать и насколько сложно на него отвечать честно.

- Потому что... - я замолчала, подбирая слова, - потому что иногда бывает несправедливо.

Скарлетт слегка наклонила голову.

- Несправедливо?

Я кивнула. Я провела пальцем по её маленькой ладони, как будто это могло сделать смысл проще.

- Еще, возможно, мужчины...

Слово прозвучало тише, чем остальные. Почти неохотно. Не как обвинение - скорее как усталое признание. Скарлетт тут же оживилась:

- Почему мужчины?

Я чуть усмехнулась - коротко, без радости. И хотела ответить, но в этот момент почувствовала, как в кухне что-то меняется. Просто воздух стал другим. Как будто кто-то открыл дверь, и вместе с холодом внутрь вошло присутствие. Я этого не видела. Я стояла спиной к проходу, рядом со Скарлетт, и продолжала смотреть на неё, не замечая, что за моей спиной уже есть ещё один человек.

И я ответила - почти автоматически, тихо, честно, не думая, что это услышит кто-то ещё.

- Потому что иногда они решают за нас. Думают, что знают лучше. И не спрашивают.

Скарлетт медленно кивнула, будто это было логично.

- Как вчера?

- Что?

И она, всё так же спокойно, почти буднично, добавила:

- Получается, вчера ты плакала из-за дяди Влада?

На секунду мир как будто остановился. Я не сразу поняла смысл её слов - только почувствовала, как внутри всё резко, болезненно сжалось. Скарлетт смотрела на меня снизу вверх своими светлыми глазами, спокойно, открыто, без попытки кого-то задеть. Для неё это действительно был просто вопрос. Такой же обычный, как «почему идет дождь?» или «почему взрослые пьют кофе без сахара?». Но почему-то именно детские вопросы всегда били сильнее остальных.

Воздух в кухне будто стал тяжелее. Я почувствовала это ещё до того, как услышала хоть какой-то звук. Просто пространство изменилось. Как будто кто-то открыл дверь в холодный коридор, и вместе с прохладой в комнату вошло чужое присутствие.

Вивьен первой подняла взгляд куда-то мне за плечо, мама едва заметно замерла с чашкой в руке, а Арчи лениво приподнял голову и коротко вильнул хвостом.

Я медленно обернулась. Он стоял в проходе. Младший Куертов.

Темная рубашка подчеркивала широкие плечи, рукава всё ещё были закатаны до локтей, а волосы, чуть растрепанные, выглядели так, будто он уже несколько раз устало проводил по ним рукой за это утро.

Серые глаза сразу остановились на мне - спокойно, внимательно, слишком глубоко. И от этого взгляда внутри стало только хуже. Потому что в нем не было раздражения. Ни злости. Ни насмешки. Только тяжелая внимательность человека, который услышал больше, чем должен был.

Скарлетт тут же оживилась, даже не заметив напряжения взрослых.

- Дядя Влад!

Она быстро отпустила мой рукав и подбежала к нему, смешно скользя носками по мраморному полу. Он автоматически положил ладонь ей на макушку - привычным, почти нежным движением, будто делал это уже сотни раз. Девочка обняла его за ногу и сразу подняла голову вверх.

- А ты зачем тетю Сесси обидел? Она вчера плакала!

Тишина накрыла кухню мгновенно. Настоящая. Плотная. Та, после которой люди начинают слишком отчетливо слышать собственное дыхание.

У меня внутри всё оборвалось куда-то вниз. Я почувствовала, как пальцы сами сжались в ткань кардигана, а сердце ударило слишком тяжело, почти болезненно. Даже музыка на фоне будто стала тише. Только кофемашина где-то у стены продолжала негромко шуметь, совершенно равнодушная к человеческим катастрофам.

Вивьен резко прикрыла глаза, будто уже мысленно пыталась спасти ситуацию. Мама отвела взгляд к столу, делая вид, что поправляет идеально ровно лежащую салфетку. И только он остался неподвижным. Куертов не ответил сразу.

Его ладонь всё ещё лежала на светлых волосах девочки, но взгляд уже был на мне. Медленный. Тяжелый. Не холодный - хуже. Слишком понимающий. Как будто он видел не только мои слезы вчера ночью, а вообще всё, что я так долго пыталась прятать внутри.

Я первая не выдержала этого взгляда и отвела глаза к окну. Солнце золотило мраморную столешницу, отражалось в стекле, в серебряных приборах, в прозрачной вазе с белыми пионами. Всё вокруг выглядело красивым до болезненности. Слишком спокойным для того, как сильно дрожало у меня внутри.

- Скарлетт, - тихо произнесла Вивьен, стараясь говорить мягко, - не задавай такие вопросы.

- Почему? - искренне удивилась девочка. - Тетя Сесси же плакала.

И снова эта убийственная детская честность. Я медленно вдохнула, пытаясь удержать лицо спокойным, но грудную клетку уже неприятно стягивало изнутри. Потому что хуже самого вопроса было то, что он молчал.

Не оправдывался. Не спорил. Не делал вид, что ничего не произошло. Просто смотрел на меня так, будто ему действительно было тяжело видеть мои слезы. И это пугало сильнее любой грубости.

Скарлетт тем временем всё ещё стояла рядом с ним, ожидая ответа с тем терпеливым любопытством, которое бывает только у детей. Она чуть нахмурилась и дернула его за руку.

- Ну?

Тогда он наконец медленно перевел взгляд вниз, на девочку. Провел большим пальцем по её волосам и очень тихо, с какой-то странной усталостью в голосе, ответил.

- Иногда взрослые делают друг другу больно, сами того не желая.

Я резко подняла на него глаза. Сами того не желая. Он, блять, на приколе?

Скарлетт всё ещё стояла рядом с Владом, запрокинув голову вверх и ожидая ответа с той искренней детской серьезностью, от которой взрослым всегда становится не по себе. Маленькие пальцы всё ещё держались за ткань его рубашки, а светлые волосы золотились под утренним солнцем, льющимся через панорамные окна.

А я чувствовала только одно - как тяжело становится дышать.

Воздух в кухне будто загустел. Кофе пах слишком крепко. Сладкая ваниль от свежей выпечки начала оседать где-то в горле неприятной приторностью. Даже музыка - тихий старый джаз - теперь звучала издевательски уютно.

Будто мир вокруг вообще не замечал, что у меня внутри всё медленно разваливается.

Влад всё ещё смотрел на меня. Спокойно. Слишком спокойно. Это бесило до дрожи. Потому что я рядом с ним чувствовала себя человеком, которого штормит посреди океана, пока второй стоит на берегу и даже не намокает.

Я первой отвела взгляд.

Посмотрела куда-то мимо - на белые пионы в прозрачной вазе, на солнечные блики на мраморе, на серебряную ложку возле маминой чашки. На что угодно, лишь бы не видеть эти серые глаза, в которых отражалась моя полная беспомощность.

Я медленно вдохнула. Грудную клетку неприятно стянуло.

- Я хочу поехать в свою квартиру.

Голос прозвучал тихо, но в тишине кухни ударил почти резко. Мама подняла взгляд не сразу. Она сидела идеально ровно, как всегда. Даже сейчас, после всего, она выглядела женщиной, которая умеет держать лицо при любой катастрофе. Только пальцы, лежащие на чашке, чуть сильнее сжали фарфор.

- Сессилия...

Я перебила раньше, чем она успела договорить.

- Мне нужен мой телефон. И вещи. Я сама всё заберу.

Вивьен медленно отвела взгляд к окну. Именно в этот момент внутри у меня что-то кольнуло. Потому что люди так делают, когда заранее знают - тебе сейчас не понравится ответ. Мама выдержала короткую паузу. Слишком короткую, чтобы придумать ложь.

- Тебе не нужно ехать туда самой, милая.

От этого «милая» меня почти передернуло. Голос у неё был мягкий. Осторожный. Будто она разговаривала с человеком, который может разбиться от одного лишнего слова. Только проблема была в том, что я уже разбилась.

- Что значит «не нужно»? - спросила я тихо.

Она поставила чашку на блюдце. Аккуратно. Почти бесшумно. Но этот звук всё равно прозвучал слишком громко.

- Твоими вещами уже занимаются.

На секунду я просто перестала понимать смысл слов. Смотрела на неё. На Вивьен. Потом - на Влада. И чувствовала, как внутри медленно начинает подниматься что-то горячее. Тяжелое. Нет. Не злость даже. Ярость.

- Что?

Слово сорвалось почти шепотом.

Мама устало выдохнула. Так, будто этот разговор уже заранее был обречен.

- Сесси, ты всё равно скоро переедешь к Владу. Поэтому мы решили не затягивать и...

- Вы решили? - теперь уже перебила я.

Даже Арчи поднял голову от пола. Тишина в кухне стала мгновенной. Настоящей. Я чувствовала собственное сердцебиение где-то прямо в горле. Медленное. Тяжелое. Болезненное.

- Вы. Решили, - повторила я уже тише.

Я нервно усмехнулась. Коротко и без капли веселья.

- Охуеть.

Мама прикрыла глаза буквально на секунду.

- Не начинай.

- Нет, мам. Нет, это ты сейчас не начинай, - я почувствовала, как начинают дрожать пальцы, и сжала их в кулак. - Вы вообще слышите себя? Вы уже даже мои вещи собираете без меня?

- Мы хотели как лучше.

- Для кого лучше?!

Голос сорвался громче, чем я хотела. Скарлетт вздрогнула и сразу притихла, прижав к груди альбом. Я заметила это краем глаза - и чувство вины кольнуло мгновенно. Но остановиться уже не получалось. Потому что внутри слишком долго всё копилось.

Влад всё это время молчал. Господи, как же меня бесило его молчание. Я резко посмотрела прямо на него.

- А ты? - спросила я уже тише. - Ты тоже считаешь нормальным просто взять и перевезти мою жизнь по коробкам?

Его взгляд не дрогнул. Только челюсть едва заметно напряглась.

- Я не маленький ребенок, Влад, - слова уже буквально царапали горло. - Я сама могу собрать свои вещи. Сама решить, где мне жить. Сама понять, что мне делать дальше. Почему вы все ведете себя так, будто меня вообще здесь нет?

Мама медленно поднялась из-за стола.

- Сесси...

- Нет, серьезно, - я уже почти смеялась от нервов. - Может, вы ещё без меня решили, какие платья мне оставить? Какие книги забрать? Или Влад уже и это проконтролировал?

В этот момент Влад наконец двинулся. Медленно сунул руку в карман брюк. Достал телефон. Мой. Черный айфон с маленькой трещиной на углу экрана. Влад посмотрел на телефон, потом снова на меня.

- Он остался в машине, - сказал он тихо. - Я успел забрать его, когда мы выходили из твоей квартиры.

Перед глазами сразу вспыхнул вчерашний вечер. Моя кухня. Шум. Паника. Его ладонь на моем плече. И он - спокойно забирающий мой телефон, пока я сама едва понимала, что происходит.

Меня будто окатило кипятком.

- Конечно, ты успел, - выдохнула я.

Подошла ближе резко, почти не чувствуя ног, и выхватила телефон из его руки.

- Просто охуенно, - нервно усмехнулась я. - Вы вообще можете хоть раз спросить меня? Хоть о чём-то?

Влад смотрел прямо на меня. Не перебивал, не оправдывался. Выглядел так, как маленький мальчишка на утреннике, что забыл стих про петушка.

- Я не хотел, чтобы ты осталась без связи, - сказал он наконец.

Я коротко рассмеялась, чувствуя, как начинает жечь глаза.

- Как трогательно.

- Сессилия, - произнес он тихо.

Внутри всё предательски дрогнуло от того, как он сказал мое имя. Будто действительно понимал, что мне больно. Я резко развернулась раньше, чем он успел сказать что-то ещё. Потому что ещё секунда - и я снова расплачусь прямо здесь, посреди этой красивой кухни с ванилью, кофе и идеальными взрослыми.

- Мне нужно побыть одной.

Голос прозвучал хрипло. Я пошла к лестнице быстро, почти не чувствуя пола под ногами. Арчи сразу поднялся и тихо засеменил следом, когтями цокая по мрамору. Уже на ступеньках мама тихо позвала:

- Сесси...

Но я даже не обернулась. Пальцы слишком сильно сжимали телефон. Комната встретила прохладой кондиционера и запахом свежего белья. Я закрыла дверь чуть громче, чем хотела, потом сразу прислонилась к ней спиной.

И только тогда позволила себе выдохнуть. Тяжело. Рвано. Словно всё это время вообще не дышала.

Я медленно съехала вниз по двери прямо на пол, прижимая телефон к груди. Руки дрожали. Сердце колотилось как сумасшедшее.

Экран загорелся десятками уведомлений - пропущенные звонки, сообщения, вопросы. Но мне нужен был только один контакт.

«Aurora Blake».

Аврора. Девушка с громким смехом, острыми ногтями, дорогим блеском на губах и привычкой вытаскивать меня в клубы именно тогда, когда жизнь начинала рушиться.

Гудки шли недолго.

- Сесси?! - голос Авроры сразу стал громким. - Господи, ты где вообще? Я тебе всю ночь...

- Рори, - перебила я тихо.

Собственный голос показался мне чужим. Слишком уставшим. Я закрыла глаза и запрокинула голову назад, упираясь затылком в дверь.

- Пошли сегодня в клуб.

На другом конце повисла пауза. Короткая. Но я уже знала: она поняла по моему дыханию, что случилось что-то плохое. Очень плохое.

- Что произошло? - спросила Аврора уже совсем другим голосом.

Я медленно провела ладонью по лицу. Внизу всё ещё играла музыка. Кто-то тихо разговаривал. Дом продолжал жить своей красивой жизнью. А у меня внутри будто всё горело.

- Мне нужно напиться, - прошептала я, чувствуя, как наконец начинают течь слезы. - И я, блять, не шучу, Рори. Мне нужно рассказать тебе столько дерьма... ты просто охуеешь.

---
Следующая глава выйдет на 20 звезд