Глава 4. Civil War
«...Я играю на сцене роль. Я стараюсь говорить так, чтобы ответ получался безупречным. Но ответ не может придти до тех пор, пока все не готовы его услышать. Поэтому я и стараюсь говорить так, чтобы ответ получался безупречным. Иногда моя ярость к огню — очевидна. А иногда это — вовсе не ярость. Это можно принять за ярость, но может ли оно быть ключом? Огонь, о котором я говорю — недобрый огонь...».
— сериал «Твин Пикс», слова Леди с поленом
Кай спустился вниз рано утром. Гости должны были приехать к обеду, и дом уже готовился к празднику. Он прошёл мимо кабинета отца и увидел, что дверь приоткрыта. Джошуа сидел за столом, перебирая бумаги. Кай остановился на мгновение. Потом вошёл, закрывая за собой дверь.
— Ты не спишь, — сказал он, садясь напротив отца без приглашения.
Джошуа поднял голову. Его взгляд был холодным, но не удивлённым.
— Я всегда просыпаюсь рано, — ответил он. — Ты хотел что-то сказать?
Кай помедлил. Он смотрел на отца, и внутри него всё сжималось. Он знал, что этот разговор должен состояться. Он откладывал его слишком долго.
— Через два года мне будет двадцать два, — сказал он, и голос его был ровным, почти спокойным. — Ты помнишь, что это значит?
Джошуа смотрел на него. Его лицо оставалось непроницаемым.
— Я помню, — сказал он. — Но я хочу услышать, помнишь ли ты.
Кай сжал челюсть. Он знал, что отец проверяет его. Хочет увидеть, как он отреагирует. Хочет понять, боится ли он.
— Ритуал Слияния, — сказал Кай. — В день моего двадцать второго дня рождения я должен буду слиться с Джозет. Один из нас станет главой клана. Другой — исчезнет.
Он произнёс это спокойно, но внутри него всё дрожало. Это был его шанс. Его единственный шанс стать кем-то.
— Я знаю, — сказал Кай, и голос его стал жёстче. — Ты думаешь, что я нестабилен. Что я опасен. Что я не должен быть главой клана. Но это моё право, отец. Я — старший сын. И я — твой наследник.
Он замолчал на мгновение. Позволил себе вспомнить. Как Нейт стоял внизу, бледный, растерянный. Как его плечи опускались, когда отец говорил «Выход там». Как он запнулся на пороге. Кай почувствовал, как внутри разливается то самое тепло — почти сладкое, почти живое. Он едва заметно улыбнулся уголком губ, но тут же погасил улыбку, когда отец поднял на него глаза.
Не сейчас. Потом.
Джошуа не ответил. Он смотрел на Кая, и его лицо было непроницаемым.
— Я прошёл терапию, — продолжил Кай. — Я сделал всё, что ты сказал. Я ходил на сеансы. Я слушал врачей. Я получил справку. Что ты хочешь ещё?
— Справка, — сказал Джошуа, и в его голосе послышалась холодная усмешка. — Ты думаешь, что одна бумажка может изменить то, что я видел своими глазами?
— А что ты видел? — Кай приподнял бровь. — Меня? В подвале? Когда я был ребёнком? Ты видел, как я срывался. Ты видел, как я злился. Но ты не видел, как я менялся. Ты не хотел видеть.
Джошуа откинулся на спинку кресла. Он смотрел на Кая, и в его глазах было что-то — усталость? Сомнение?
Он помнил. Он помнил, как всё начиналось. Как мальчик, который был просто ребёнком, вдруг осознал, что он — другой. Что у него нет магии. Что у его сестры-близнеца есть, а у него — нет. И с этого момента он начал меняться.
Как он замыкался в себе на несколько дней, не говоря ни слова. Как он смотрел сквозь людей, будто их не существовало. А потом — вспышки агрессии. Крик. Разбитая посуда. Пустота в глазах, которая появлялась после. И снова — тишина.
Джошуа видел, как он рос. Видел, как он становился сильнее — не в магии, хотя своей у него не было, но в чём-то другом. Кай не мог создать заклинание, но он находил способы обойти это. Он учился. Наблюдал. Запоминал. Он не сдавался, даже когда отец не учил его, даже когда все отворачивались. Он брал книги, которые ему не разрешали читать. Он изучал руны, которые были ему недоступны. Он тренировал контроль, которого у него не было. И с каждым разом он становился сильнее. Не в магии — в упорстве. В способности ждать. В умении не сдаваться.
Он помнил, как Кай в пятнадцать лет пришёл на собрание клана. Все сидели в гостиной, обсуждали ритуалы. Кай стоял в стороне, как обычно. Вокруг него сновали другие дети клана — мальчишки его возраста, которые перешёптывались и поглядывали на него с той особенной смесью страха и презрения, которую Джошуа научился узнавать.
«Смотрите, сифон идёт», — прошептал кто-то. Другой хмыкнул: «Он же даже магию создать не может. Зачем он вообще здесь?» Они говорили тихо, осторожно. Потому что боялись. Боялись, что он вытянет их магию, если подойдёт слишком близко. Но страх не мешал им шептаться. И Кай слышал это. Каждое слово. Он не оборачивался, не смотрел на них. Но Джошуа видел, как напряглись его плечи.
А потом кто-то заметил нож у него на поясе. Обычный охотничай нож, не магический. Наставница ведьм, женщина с суровым лицом, которая всегда следила за порядком на собраниях, замерла, увидев его. Она ничего не сказала Каю — она подошла к Джошуа и тихо доложила: «У твоего сына нож». Джошуа подошёл к Каю и спросил: «Зачем тебе это?»
Кай посмотрел на него спокойно, без тени смущения. Его глаза на мгновение скользнули по лицам мальчишек, которые только что шептались, и Джошуа заметил, как они притихли, когда Кай посмотрел в их сторону.
«Мне просто нравятся ножи, папа. Они красивые. И острые. Тебе не нравится?» Он не угрожал. Он не шутил. Он просто сказал это так, будто ничего особенного не произошло. Джошуа приказал ему убрать нож. Кай послушался — без споров, без злости. Но в его глазах мелькнула искра. Не протест. Любопытство. Ему было интересно, как далеко он может зайти, прежде чем кто-то остановит его. И он уже знал, что его не остановят. Потому что кто остановит того, кого боятся?
Был ещё случай с кузеном Дэвидом. Тот отказался подвезти Кая домой после занятий — просто потому, что не хотел делать крюк. Кай ничего не сказал. Никто не знал, что он сделал. А через неделю у Дэвида сгорел сарай. Не дом, не важное — просто старый сарай с инструментами. Никто не пострадал. Дэвид подозревал Кая, но доказательств не было. Кай тогда сказал ему: «Не хочешь быть полезным — не будь. Я сам справлюсь». Он говорил это с улыбкой. Той самой, которую Джошуа научился ненавидеть. Кай стоял у забора, когда сарай догорал. Пламя отражалось в его глазах. Он не улыбался, не злился — он просто смотрел, как дым поднимается к небу. Внутри было тихо. Он чувствовал только одно: он мог это сделать. И никто не знал, что он сделал это. Это знание было лучше любой магии.
А потом был фургон. Около трех лет назад. Кай просто залез в чужой фургон с техникой, взял несколько коробок, отнёс их в гараж и разобрал. Зачем? Он даже не использовал их. Он просто… разобрал. На части. На винты и провода. Он сидел в гараже, глядя на разобранный механизм. Вокруг валялись винтики, провода, шестерёнки. Он не знал, зачем ему это. Он просто хотел проверить, что он может это сделать. Что никто не остановит его. Он взял один винтик, повертел в пальцах и улыбнулся — лениво, почти сонно. Он был сильнее. И он знал это. Когда полиция пришла, он сказал: «Хотел посмотреть, как это работает». Он солгал. Джошуа знал это. Кай не смотрел на детали — он смотрел на себя. На то, как он может взять чужое, и никто его не остановит. Полиция не стала ничего делать — отец семьи Паркеров заплатил за ущерб. Но Джошуа помнил выражение лица Кая, когда он рассказывал, как это было. В его голосе — не раскаяние, не страх. Спокойствие. Даже лёгкое удовольствие. Он говорил так, будто это был эксперимент. И это больше пугало, чем сам поступок.
В нём была пустота, которая делала его опасным. Он не боялся. Он не сомневался. Он просто делал то, что хотел. Сначала — просто так, из интереса. Потом — чтобы проверить, как далеко может зайти.
Джошуа знал, что Кай сильнее Джо. Намного сильнее. И это пугало его больше, чем любые срывы. Потому что он понимал: если Кай получит власть, он не остановится. Он не сможет остановиться. И это делало его не просто нестабильным — это делало его угрозой.
Он выдохнул и встретил взгляд Кая.
— Ты помнишь, почему я отправил тебя на терапию? — спросил он тихо.
Кай не ответил. Он помнил.
— Ты ограбил фургон с техникой, — сказал Джошуа. — Просто так. Потому что тебе было скучно. Ты говорил, что это был «эксперимент». Что ты хотел проверить, как далеко можешь зайти. И ты зашёл слишком далеко.
Кай усмехнулся — той самой ленивой усмешкой, которая не касалась глаз.
— Это был просто фургон, — сказал он. — Несколько коробок. Я ничего не повредил. Я просто… хотел посмотреть, смогу ли я. И я смог.
— Это не нормально, — сказал Джошуа, и в голосе послышалась сталь. — Ты был ребёнком. Ты должен был знать, что это неправильно. Но ты не знал. Или тебе было всё равно.
Кай молчал. Он смотрел на отца, и внутри него было пусто.
— Я пошёл к психиатру, — Кай выдержал паузу, глядя отцу в глаза. — Говорил с ним. Вылечился. Он выдал мне справку. Всё, что ты хотел.
Джошуа смотрел на него. Потом медленно открыл ящик стола, достал сложенную бумагу и положил её на стол. Справка. Подпись доктора Арчера. «Психически здоров. Стабилен».
—Да, ты прошёл терапию, — сказал он. — Ты получил справку. Ты отдал её мне. И ты думаешь, что это всё решает.
Кай молчал. Он смотрел на отца, и в груди закипало что-то тёплое — не злость, а почти детская обида.
— Ты даже не слушаешь меня, — сказал он тихо, почти буркнул. — Я мог бы рассказывать тебе, что выиграл в лотерею, а ты бы сидел и кивал.
Он не дал отцу времени ответить. Он знал, что сейчас нужно говорить. Нужно играть.
— Я был ребёнком, — сказал он тихо.
Опустил голову. Сделал паузу. Провёл рукой по лицу — жест, который должен был выглядеть как сдерживание эмоций.
— Я просто хотел, чтобы ты меня заметил.
Поднял глаза. В них — боль. Настоящая? Неважно. Он сам уже не знал.
— Но я вылечился.
Отец сжал челюсть. Не ответил.
Кай увидел, как дёрнулась его щека.
Отец колебался.
Кай почувствовал — внутри разлилось тепло.
Сладкое.
Он едва сдержал улыбку.
Я почти сломал тебя, папа.Ты хочешь верить.Ты хочешь, чтобы я стал нормальным.И это делает тебя слабым.
Он опустил голову, чтобы отец не увидел его глаз. Замолчал. Уставился в пол. Его плечи слегка опустились — жест, который должен был выглядеть как смирение.
Кай выдержал паузу.
Долгую.
Опустил голову.
— Я знаю, что ты не веришь мне, — сказал он тихо.
Сделал паузу.
— Но я стараюсь, па-а-апа.
— Правда стараюсь.
Он хочет услышать, что я сожалею. Он хочет видеть меня сломленным. Он хочет, чтобы я просил прощения. Он получит это.
— Мне жаль, — сказал он тихо. — Я знаю, что я причинил тебе боль. Я знаю, что я подвёл тебя. Но я хочу это исправить. Я хочу быть достойным.
Он поднял глаза на отца, и в них была та самая уязвимость, которую он научился показывать, когда это было нужно.
Джошуа молчал. Он смотрел на Кая, и в его глазах мелькнуло что-то — сомнение? Усталость? Кай не мог понять. Но он знал, что его слова попали в цель.
Два года назадПервый сеанс.
Доктор Арчер листал бумаги, поглядывая на Кая поверх очков.
— Малакай, твой отец сказал, что у тебя были инциденты. Периоды агрессии. Ты можешь рассказать мне о них?
Кай сидел в кресле, идеально спокойный. Он знал, что нужно делать. Он изучил это. Он знал, что врачи доверяют тем, кто показывает уязвимость. Они всегда верят тем, кто говорит, что хочет измениться, — думал он. — Им не важно, правда ли это. Им важно, чтобы было удобно. Я дам им удобство.
— Я не хочу быть таким, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я знаю, что я делал неправильные вещи. Я хочу измениться.
Он сжал руки в кулаки, опустил голову.
— Иногда я злюсь, и я не могу остановиться. Я чувствую, как внутри всё закипает. И я не знаю, что с этим делать.
Доктор записал что-то. «Эмоциональная лабильность. Осознание проблемы».
Третий сеанс.
— Как прошла неделя? — спросил Арчер.
— Я старался, — ответил Кай, глядя в пол. — Я пытался контролировать себя. Но иногда… я срываюсь. Я не хочу, но я срываюсь. Как будто кто-то другой внутри меня.
Он замолчал, потом добавил почти шёпотом:
— Я боюсь, что однажды я не смогу остановиться.«Страх потери контроля. Высокий уровень тревожности».
Седьмой сеанс.
— Я всё думал о том, что вы сказали, — сказал Кай. — О том, что я должен научиться распознавать свои триггеры. Я пытался. Я начал записывать, когда я злюсь. Почему я злюсь. Что я чувствую перед этим.
Он говорил ровно, спокойно, как человек, который действительно работает над собой.«Пауза. Олин. Два. Три. Три секунды. Достаточно, чтобы он подумал, что я сдерживаю слёзы. Идеально. Никто не отличает настоящую боль от хорошо сыгранной», — мысленно прокомментировал Кай, поднимая глаза. В них он заранее создал «уязвимость» — слегка расширенные зрачки, расслабленные веки. Он тренировал это перед зеркалом.
— Я понял, что часто я злюсь, когда чувствую себя… отвергнутым. Когда кто-то смотрит на меня так, будто я ошибка. Это больно. И я хочу, чтобы эта боль исчезла.«Боль. Отвержение. Классика. Все психологи ведутся на это. Им нужен пациент, который страдает, а не тот, кто просто хочет справку. Я дам им страдания. Они это любят», — подумал Кай, опуская взгляд в пол. Он даже позволил плечам слегка опуститься — жест, который должен был выглядеть как смирение.
Доктор кивнул. «Прогресс. Глубокая саморефлексия».
Десятый сеанс.
Кай плакал. Слёзы текли по его лицу, он не вытирал их.— Я хочу быть лучше, — сказал он вслух, и голос его слегка задрожал — он намеренно выдохнул чуть громче, чем нужно, создавая эффект сдерживаемого плача. — Я хочу, чтобы отец гордился мной. Я хочу быть сыном, которым он мог бы гордиться. Но я не знаю, как. Я просто не знаю, как.«Сейчас он скажет что-то ободряющее. Они всегда так делают. «Ты уже на правильном пути, Малакай». Идиоты. Ведут себя так, будто слова могут что-то изменить. Но мне не нужны их слова. Мне нужна их подпись», — подумал Кай, сжимая руки в кулаки так, чтобы это выглядело как сдерживание эмоций.Он замолчал, глядя в пол. Его плечи дрожали.— Я не хочу быть плохим, — сказал он тихо. — Я просто не знаю, как быть хорошим.Доктор отложил ручку. В его глазах было одобрение.Доктор отложил ручку. В его глазах было одобрение.— Малакай, я вижу, что ты искренне хочешь измениться. Это редкость.
Кай поднял глаза. В них была боль. Настоящая? Нет. Просто идеально сыгранная.
— Спасибо, доктор. Я постараюсь не подвести вас.«Не подведу. Ты даже не представляешь, как я буду «хорошим» мальчиком. Достаточно, чтобы получить эту чёртову справку», — мысленно усмехнулся Кай, когда вышел из кабинета. Как только дверь закрылась, улыбка исчезла. Лицо стало пустым.Последний сеанс.
— Я чувствую, что я изменился, — сказал Кай, и в его голосе была уверенность. — Я научился контролировать свои эмоции. Я научился понимать, что я чувствую. Я научился… быть лучше.
Он улыбнулся — той тёплой, почти искренней улыбкой, которую он тренировал перед зеркалом.
— Я хочу поблагодарить вас. Вы помогли мне. Вы дали мне шанс.
Доктор Арчер кивнул, записывая что-то в заключении.
«Пациент демонстрирует значительный прогресс. Эмоционально стабилен. Способен к эмпатии. Рекомендуется продолжать наблюдение в амбулаторном режиме».
Кай вышел из кабинета с улыбкой на лице. Когда дверь закрылась, улыбка исчезла. Его лицо стало пустым.«Он поверил, — подумал он. — Они всегда верят. Идиоты».
Теперь, сидя напротив отца, он чувствовал тот же холод в груди. Только теперь у него было оружие. Он встретил взгляд Джошуа и сказал:
— Ты не должен верить, но ты должен признать, что справка существует. И что ты не можешь её игнорировать. Я получил документ. Ты должен знать: я не причиняю боль. Я просто... занимаю своё место. То, которое принадлежит мне по праву.Если ты попытаешься отстранить меня от наследия, я использую его. Я скажу Совету, что ты игнорируешь рекомендации врачей. Что ты действуешь против меня только потому, что я — сифон.
Джошуа сжал челюсть. Он знал, что Кай прав. Эта справка была его оружием.
— Ты принимаешь таблетки? — спросил Джошуа, и в его голосе послышалось напряжение.
Доктором Арчером был выписан Каю рецепт сначала на «Золофт». От навязчивых мыслей и импульсивности. Потом, когда тот не дал нужного эффекта, доктор заменил его на «Лювокс» — от агрессии и обсессивных состояний. Они помогали как поваренная соль: делали блюдо съедобным, но не меняли его сути.
Кай усмехнулся — лениво, с нарочитой медлительностью — той самой ленивой усмешкой, которая не касалась глаз. Протянул руку к столу, взял старый настольный нож для бумаг с костяной рукояткой — тот, которым Джошуа вскрывал конверты. Повертел его в пальцах, будто взвешивая. Провёл большим пальцем по лезвию — небрежно, почти невесомо. И поставил обратно.
— Я принимаю их каждое утро. Как ты и просил.
— И они помогают?
— Я не знаю, что я должен чувствовать, — ответил Кай, пожимая плечами. — Но я их пью. Если тебе станет легче — могу глотать их при тебе.
Джошуа смотрел на него, пытаясь уловить ложь. Кай встретил его взгляд с той же лёгкой, почти насмешливой улыбкой.
Кай выдержал паузу. Потом добавил, слегка наклонив голову:
— А может, тебе стоит самому их попробовать, папа? Говорят, они помогают от паранойи. И от чувства вины. Хотя, если у тебя его нет, то и лечить нечего.
Он смотрел на отца в упор, и внутри него всё пело. Он знал, что это рискованно. Знал, что может перегнуть. Но ему нужно было увидеть, как отец отреагирует. Сорвётся ли? Или снова проглотит?
Джошуа сжал челюсть. Его пальцы на столе сжались в кулак — на секунду. Потом он медленно разжал их.
— Вон, — сказал он тихо.
Кай усмехнулся — не той ленивой, а почти тёплой, довольной усмешкой.
Я выиграл. Ты не сможешь отстранить меня от наследия. Ты только что доказал это сам. Ты слаб, папа. А я — нет
— Как скажешь, папа.
Он встал и направился к двери.
— До встречи за завтраком, папа.
Джошуа не ответил. Он смотрел на справку, лежащую на столе, и в его голове крутились одни и те же мысли. Но когда Кай уже взялся за ручку двери, он сказал:
— Сегодня вечером ритуал. Ты знаешь, что тебе нельзя прикасаться к магии. Я не хочу, чтобы ты что-то испортил.
Кай остановился, не оборачиваясь. На его губах появилась та самая ленивая усмешка.
— Как скажешь, папа. Буду паинькой. Обещаю.
***
К вечеру гостиная заполнилась людьми. Родственники из клана, которых он видел раз в год и не мог запомнить поимённо. Они пили чай, обсуждали погоду, новости, сплетни. Кай вошёл, и несколько голов повернулись в его сторону. Он улыбнулся — той самой лёгкой, вежливой улыбкой, которую он тренировал годами.
Он стоял у окна, и к нему подходили. Из вежливости. Потому что так было принято. Потому что он был сыном главы клана, и игнорировать его было бы неприлично.
— Малакай, как дела в колледже? — спросила какая-то тётка с тугим пучком волос.
— Хорошо, — ответил он. — Учусь. Стараюсь.
Она кивнула, улыбнулась и отошла. Быстро. Как будто боялась, что он может что-то сделать.
Молодая девушка задержалась на мгновение дольше. Она смотрела на него с лёгким любопытством, как будто он был интересным объектом. Кай знал этот взгляд. Он видел его раньше. Она была ведьмой, и ей не нужна была магия, чтобы заметить, что он красивый. Но она боялась. Она смотрела на него, и в её глазах была борьба между притяжением и страхом.
Кай улыбнулся ей той самой лёгкой, почти небрежной улыбкой. Она отвела взгляд и отошла, делая вид, что её позвали.
Они боятся. Но некоторые из них всё равно смотрят. Им интересно. Им хочется проверить, насколько я опасен. Или насколько я... другой.
Он слышал их голоса. Тихое шипение разговоров, которые были не предназначены для его ушей.
— ...ужас, что он сифон. Бедный Джошуа...
— Раньше таких изгоняли, знаешь. Или ещё хуже.
— Ну, сейчас же другое время. Мы цивилизованные люди. Мы должны принимать их...
— Принимать? Да я бы не оставила такого в своём доме ни на минуту.
— Тихо. Он может услышать.
Кай усмехнулся про себя. Они думали, что он ничего не слышит. Они думали, что он стоит у окна и смотрит на сад. Они не знали, что он слышал всё. Каждое слово.
Кай медленно повернулся и направился прямо к той группе, где шептались. Он не смотрел на них — он смотрел в окно, но шёл так, что его путь проходил мимо них. Когда он поравнялся с ними, он остановился на мгновение, как будто что-то вспомнил, и обернулся. Его глаза встретились с глазами той самой женщины, которая сказала: «Я бы не оставила такого в своём доме». Он улыбнулся ей — той самой лёгкой, почти вежливой улыбкой. И тихо сказал:
— Хороший вечер, не правда ли?
Она замерла, не зная, что ответить. Кай не стал ждать. Он развернулся и пошёл дальше, чувствуя, как тишина сгущается за его спиной.
Вот так. Теперь ты знаешь, что я слышал. И ты не знаешь, что я сделаю с этим знанием.
Он перевёл взгляд на тех, кто смотрел на него с интересом. Молодые ведьмы, которые прятали глаза, когда он встречался с ними взглядом. Он знал, что они думают о нём. Он знал, что они хотят его. Но они боялись. Боялись, что он вытянет их магию. Боялись, что их свяжут с ним. Боялись, что он — ошибка, которую нельзя исправить.
Кай встретился взглядом с молодой ведьмой, которая смотрела на него с жалостью. Улыбнулся ей — тепло, почти нежно. Она отвела глаза. Кай усмехнулся про себя.
Я встречался с ведьмами. Сначала им было интересно. Они хотели прикоснуться к опасному. Они хотели быть теми, кто сможет меня "спасти". Они давали мне магию. Жертвовали собой. Думали, что если я получу достаточно, я стану нормальным. Они смотрели на меня с жалостью. Они хотели быть моим светом. Они хотели, чтобы я изменился ради них.
Он усмехнулся про себя.
Они не понимали, — думал он. — Мне не нужна была их магия. Мне нужна была власть. Они думали, что я сломлен. Что меня можно починить. Но я не был сломлен. Я был другим. И я проверял их. Я давал им надежду. Я позволял им думать, что они помогают мне. Я позволял им верить, что я могу измениться. Я смотрел, как они пытаются. Как они жертвуют собой. Как они верят, что их любовь спасёт меня. И я ломал их. Не всех. Некоторые не ломались. Они были умнее, сильнее. С ними было интересно. Они не боялись, они смотрели в глаза, они играли со мной в кошки-мышки. И мне это нравилось — по-настоящему, не как с другими. Это было похоже на танец, где не знаешь, кто победит. Я наслаждался этим — их силой, их упрямством, их попытками угадать мой следующий ход. Даже когда они проигрывали, они не плакали и не умоляли. Они просто смотрели и ждали. Это было… почти красиво. Почти. Некоторые мстили. Провоцировали. И мне это нравилось. Это была игра, в которой никто не хотел проигрывать. Я думал, что смогу их подчинить. Сломать. Заставить играть по моим правилам. Но они не подчинялись. Они просто продолжали провоцировать и ждать. Ждать, что я сорвусь. Ждать, что я почувствую. Ждать, что я изменюсь.Мы бегали по кругу. Я не мог их сломать. Они не могли меня переделать. И это бесило. Не потому что я проигрывал — я не признавал поражений. А потому что они не давали мне завершить игру. Они оставляли её открытой. И я не мог уйти, пока она не будет закончена. Но она не заканчивалась. Она просто продолжалась. Бесконечно. И это утомляло сильнее, чем любое поражение.Но когда я подчинял — становилось хуже. Скучно. Предсказуемо. Они переставали быть интересными, как только переставали сопротивляться. С ними нечего было делать. Я уже знал, чем всё кончится. И я терял к ним интерес. Быстро. Всё повторялось. Одни боялись, другие пытались спасти, третьи не сдавались, но в итоге — всё то же самое. И я уходил. Потому что единственное, что было хуже проигрыша — это когда игра становится предсказуемой.Но даже они в итоге хотели одного — переделать меня. Сделать меня «лучше». Они думали, что если я получу достаточно магии, если я увижу достаточно света, я изменюсь. Они хотели версию меня, которую придумали сами. Надеялись, что я стану «правильным». Что я перестану быть собой. А я не перестану. Я не хочу меняться. Я хочу быть собой. Они не понимали, что я не нуждаюсь в лекарстве. Я не болен.
Он уже не искал их. Не искал ведьм, которые хотели его спасти, не искал тех, кто боялся, но всё равно смотрел. Он нашёл то, что было проще. Сэнди.
Обычная девушка из колледжа. Не ведьма. Не из мира магии. Просто человек. Популярная, красивая, привыкшая получать то, что хочет. Она была из тех, кто всегда в центре внимания, кто знает, как выглядеть, что говорить, с кем дружить. И она выбрала его.
Кай знал, почему. Он был красивым. Умным. Загадочным. Он говорил правильные вещи, улыбался в нужные моменты, слушал, когда нужно было слушать. Он был идеальным парнем для девушки, которая хотела статус. Быть с ним — это было престижно. Это поднимало её в глазах других.
Сэнди не знала, кто он на самом деле. Она не знала, что он сифон. Не знала, что он использовал других, что он манипулировал теми, кто пытался его спасти. Она видела только то, что он хотел, чтобы она видела. Красивый, умный, загадочный парень из правильной семьи. Тот, у кого сложные отношения с отцом. Тот, кто "нуждается в любви".
Он смотрел на неё, когда она смеялась над его шутками, когда она брала его за руку, когда она шептала ему, что любит его. И он знал: это не любовь. Это игра. И он играл в неё лучше.
И она велась на это. Она влюбилась в образ, который он создал. Она думала, что может его спасти. Что её любовь изменит его. Что она — та, кто сможет достучаться до него.
Кай позволял ей так думать. Это было удобно. Сэнди была его маской. С ней он был просто обычным парнем. Красивым, умным, загадочным — но обычным. Таким, который не вызывает вопросов. Таким, который не напоминает всем, что он — сифон. С ней он мог притворяться, что он — как все. И это было его главной защитой.
Он повернулся, делая вид, что не замечает их взглядов. В углу гостиной сидела пожилая женщина, которая не смотрела на него с отвращением. Она смотрела на него с лёгким любопытством, как будто он был чем-то интересным.
Это была тётка Маргарет. Старшая двоюродная сестра Джошуа, и отец пригласил её скорее из вежливости, чем из желания видеть. Она сидела в кресле, обложенная подушками, и держала в руках старый, потёртый шар. Кай знал, что её не воспринимают всерьёз — она занималась «бутафорской магией», как называл это отец. Карты Таро, гадальные шары, предсказания. Все считали это глупостью, но она продолжала делать это с той же серьёзностью, с которой другие колдовали.
Она помахала ему рукой, когда увидела, что он смотрит на неё.
— Подойди, Малакай, — сказала она, и голос её был мягким, почти ласковым. — Не стой там, как изгой. У меня есть для тебя кое-что.
Кай подошёл. Он не знал, почему она не боялась его. Может быть, потому что она была слишком старой, чтобы бояться. Может быть, потому что она знала что-то, чего не знали другие.
Маргарет улыбнулась и положила руки на хрустальный шар у себя на коленях.
— Я смотрю, — сказала она, не глядя на него. — Тьма вокруг тебя густая. Она будет расти. Она будет становиться гуще. — она замолчала, и её голос стал глубже. — Но сквозь неё кто-то идёт. Я не вижу лица. Только тень. Она не боится. Она не отворачивается. Она просто идёт. И останавливается рядом с тобой.
Кай смотрел на неё. Внутри него что-то дрогнуло.
— Кто это? — спросил он.
— Я не знаю, — ответила Маргарет. — Я вижу только, что она не отсюда. Она пришла издалека. Там, где всё по-другому. Где нет того, что есть здесь. И она не пытается тебя изменить. Она не пытается тебя спасти. Она просто… есть. И ты перестанешь быть тем, кем был. Не потому что она что-то сделает. А потому что она просто будет рядом.
Она улыбнулась и провела рукой по шару.
— Или это просто старая женщина, которая любит говорить загадками. Что-то в этом роде.
Кай усмехнулся. Впервые за весь день — почти искренне.
— Ну, если появится — увидим, — сказал он, пожимая плечами. — А если нет — значит, ты просто любишь загадки.
Маргарет рассмеялась.
— Ты слишком циничен для своих лет, Малакай.
— Я слишком циничен для любых лет, — ответил он, вставая. — Ладно, спасибо. Было... интересно.
Он отошёл от неё, засунув руки в карманы. Слова Маргарет всё ещё звучали в голове, но он не позволял себе думать о них.
Когда достаточно стемнело все вышли в сад. Родовой круг был готов — камни расставлены, земля утрамбована, в центре горели свечи, оставляя длинные тени на мокрой траве. Сабрина стояла в центре круга, держа в руках свой новый кулон. Она выглядела испуганной, но старалась не показывать этого.
Кай стоял в стороне, засунув руки в карманы. Он не должен был быть здесь. Он знал это. Сифонам не место на ритуалах, где магия течёт свободно. Но он был сыном главы клана, и его присутствие было обязательным. Из вежливости. Или чтобы показать, что он «нормальный».
Гости взялись за руки, образуя круг вокруг Сабрины. Кай почувствовал это сразу. Магия. Она поднималась из земли, из воздуха, из людей, которые стояли вокруг. Она была везде. Тёплая, живая, пульсирующая. Она звала его. Она хотела, чтобы он взял её.
Он сжал челюсть. Он не мог. Он знал, что если вытянет хоть каплю, отец увидит. Все увидят. И тогда никакая справка не спасёт его.
Магия поднималась выше. Она вибрировала в воздухе, касалась его кожи, просачивалась под кожу. Кай чувствовал, как его руки сжимаются в кулаки. Он чувствовал, как магия зовёт его. Как она обещает ему силу. Как она говорит ему: «Возьми меня. Я твоя».
Он не мог. Он не должен.
Он чувствовал, как его тело напрягается. Как внутри него что-то рвётся наружу. Он хотел взять эту магию. Он хотел впитать её всю. Он хотел почувствовать её в себе.
Он смотрел на них — на отца, на гостей, на Сабрину, которая стояла в центре круга с зажмуренными глазами. Они были частью этого. Они были единым целым. А он стоял в стороне, как изгой, как тот, кому не место здесь.
И он понял, что не сможет оставаться здесь дольше. Не потому что магия была слишком сильной. А потому что он не мог быть частью этого. Он не мог стоять рядом с ними и делать вид, что он такой же. Потому что он не был таким же. Он никогда не будет таким же.
Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Он не выдержал. Он повернулся и отошёл от круга, стараясь не смотреть на отца. Ему было всё равно, что подумают другие. Ему было всё равно, что скажут. Он просто должен был уйти. Должен был убраться подальше от этой магии, которая так сладко звала его.
Он чувствовал взгляд отца — тот смотрел на него, проверяя, не сорвётся ли он. Кай улыбнулся про себя:
Проверяй, папа. Я не дам тебе повода. Я слишком умён для этого.
Он дошёл до чёрного хода, прислонился к холодной стене и закрыл глаза.
Он слышал голоса из сада. Они говорили слова на древнем языке. Магия становилась сильнее. Он чувствовал, как она поднимается, как она наполняет воздух, как она просачивается сквозь стены.
Он выдохнул и ударил кулаком по стене. Боль была приятной. Она отвлекала его от магии.
Я не возьму её. Я не возьму её. Не сейчас.
Но он хотел. Он хотел так сильно, что его руки дрожали.
Кай стоял у чёрного хода, прислонившись к стене. Голоса из сада стихли, магия перестала касаться его кожи. Он выдохнул, чувствуя, как напряжение медленно отпускает его.
— Бу.
Голос раздался из темноты. Глупый, детский голос. Кто-то пытался напугать его, выскочив из-за угла. Из темноты показалась дешёвая резиновая маска волка — та, что продают в магазинах для детских праздников. Серая, с выпученными глазами и оскаленной пастью.
Кай даже не повернул головы. Он продолжал смотреть перед собой, и на его лице не дрогнул ни один мускул.
— Привет, Натаниэль, — сказал он ровно.
Тишина. Нейт вышел из тени, снимая маску. Он выглядел раздражённым.
— И как ты меня узнал? — спросил он.
Кай наконец повернул голову. Его взгляд скользнул по фигуре Нейта, задержался на пальцах.
— По кольцу. Папа подарил его тебе на восемнадцатилетие. Хотя по традиции оно всегда переходит к старшему сыну главы клана.
Нейт посмотрел на кольцо, потом снова на Кая. В его голосе послышалось что-то — удивление? Раздражение?
— Господи, — сказал он. — Ты и это замечаешь.
Нейт подошёл ближе. Он был спокоен — даже слишком. В его движениях чувствовалась расслабленная уверенность человека, который знает, что выиграл. Он поправил манжету рубашки, потом посмотрел на Кая с той же снисходительной улыбкой, которую Кай видел сотни раз.
— Тебя уже видели? — спросил Кай, не глядя на него.
— Пока нет, — ответил Нейт. Его голос был ровным, почти безразличным.
Кай усмехнулся — той самой ленивой усмешкой, которая не касалась глаз.
— Они озвереют.
— Вряд ли, — Нейт покачал головой. — Меня пригласили.
Кай медленно повернулся к нему. Его голос был ровным, почти безразличным.
— А-аа, — протянул он. — Понял.
Нейт рассмеялся. Коротко, легко.
— Вот это выражение лица, — сказал он. — Ты выглядишь так, будто тебя ударили по голове. Но не больно. Просто неожиданно.
Кай не ответил. Он просто смотрел на Нейта, и его лицо было пустым.
— Они не могли тебя пригласить, — сказал он.
Нейт вздохнул — снисходительно, как объясняют ребёнку что-то очевидное.
— Малакай, — сказал он, — Ты так ничего и не понял. Это место, оно вообще не для тебя. —он обвел рукой пространство в воздухе , где в саду горели свечи и стояли ведьмы, — Ты здесь чужой. Ты всегда был чужим. А я… — он понизил голос, выделяя каждое слово, — буду возвращаться сюда. Это мой дом. И чтобы ни случилось — я. Буду. Возвращаться.
Кай молчал. В его глазах не было ни злости, ни боли — только пустая, холодная тишина, которая была страшнее любой ярости.
Натаниэль улыбнулся — той самой улыбкой, которая делала его таким любимым в семье.
Тёплой, открытой, той, перед которой невозможно было устоять. Он посмотрел на Кая с лёгким, почти сочувственным сожалением.
— Ты идиот, Малакай, — сказал он. — Ты думал, что твоя маленькая подстава меня уничтожит? Что я исчезну? Нет. Потому что я — тот, кого любят. А ты — просто ошибка, которую терпят. Эта семья — моя. Ты всегда будешь чужим здесь.
Нейт усмехнулся, поправил манжету рубашки, и в его голосе появилась та самая ленивая, снисходительная нотка, которая всегда выводила Кая из себя.
— А насчёт твоей подставы… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Ты ведь думал, что это был гениальный ход? Что ты меня уничтожил? Нет, Малакай. Я просто сказал дяде Джошуа, что ошибся. Что я не хотел ничего плохого. Что я просто увлёкся и не подумал о последствиях. И знаешь, что он сказал? «Натаниэль, мы все ошибаемся. Мы тебя прощаем».
Кай дёрнулся. Это было почти незаметно — короткое, резкое движение плечом, будто он хотел ударить. Его пальцы сжались в кулаки, но он не сделал шага. Не позволил себе. Он просто стоял, глядя на Нейта, и внутри него всё кипело.
Потом он усмехнулся и медленно засунул руки в карманы и, наконец, поднял глаза. В них не было злости. Не было боли. Только лёгкая, почти искренняя усмешка. Кай смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает что-то тёплое. Не злость — предвкушение.
Скажи это ещё раз, Натаниэль. Запомни свои слова. Через два года, когда я буду стоять над твоим телом, я напомню тебе их.
— Ну и отлично, — Кай улыбнулся — холодно, почти вежливо. — Если я чужой, значит, я не обязан притворяться. А ты, Натаниэль, продолжай быть любимым. Тебе это явно идёт. — Он сделал паузу, глядя в глаза кузену. — Только помни: любить могут перестать. В любой момент.
Нейт замер на мгновение. Его улыбка стала чуть холоднее, но он не ответил.
Он удобнее подхватил свою резиновую морду волка, которая делала его почти смешным.
— В следующий раз, — сказал он через плечо, — старайся лучше.
И пошёл к кругу. Его шаги затихли в темноте, оставляя за собой только тишину и холод.
Кай остался стоять у чёрного хода. Он смотрел, как Нейт уходит. На его лице не было ничего — только пустота. Но где-то на дне этой пустоты зажглась искра. Холодная. Терпеливая.
Ты прав, Натаниэль. Я чужой. Я стану тем, кого вы будете бояться. Интересно, он покупал эту маску в магазине для праздников или она была в комплекте с его оксфордским дипломом?