Steel

Франция, 1187 год. Провинция Иль-де-Франс, замок Шинон.

Дженни Ким, принцесса французская, дочь короля Филиппа II Августа, стояла на одном из балконов дворца. Её платье из синего бархата, расшитое золотыми лилиями, трепал холодный сентябрьский ветер. Тяжёлая ткань флага империи развивалась из-за ветра.

Она смотрела на юг.

Там, за петляющей Сеной, за полями убранной пшеницы и редкими рощами, где ещё прячутся разбойники, ждала Аквитания. Герцогство, которое никогда не желало подчиняться Парижу. Ей было семнадцать. Она была красива той строгой, пугающей красотой, которую хронисты называют мрачной, как лебединая шея в трауре. Тёмные волосы, собранные под вуаль, бледная кожа, губы, привыкшие молчать.

— Ваше высочество, — раздался голос за спиной. — Король приказал вам спуститься к ужину. И гонец ждёт ответа на послание.

Дженни не обернунулась. Она знала, кто стоит за ней.

Лалиса Манобан, рыцарь. Один из тех редких скандалов, которые двор терпел лишь потому, что без этого скандала принцесса, возможно, уже была бы мертва.

Лиса, как её звали даже в официальных свитках, была родом из юго-востока, из Сиама (старое название Таиланда), где женщины носили мечи не стесняясь. Высокая, с кожей, обожжённой солёными ветрами Средиземного моря, Лиса носила кольчугу не как доспех, а как вторую кожу. Её русые волосы были чуть длиннее плеч. На левой щеке тянулся шрам — подарок от вражеского наёмника два года назад.

— Принцесса, — повторила Лиса, делая шаг вперёд. Её сапоги стукнули по камню. — Ваш отец будет гневаться.

— Пусть, — тихо сказала Дженни. — Он продаёт меня Генриху Английскому. Или уже не Генриху? Может, его сыну Ричарду? Я перестала следить за торгами.

Лиса остановилась у локтя принцессы. Вдохнула запах её духов — лаванда. Для Лисы этот запах был всегда запахом дома. Не того дома, где она родилась в семье обедневшего купца, а того, который она выбрала сама.

— Вы не товар, — сказала Лиса жестко. — И пока я жива, никто не уведёт вас силой.

Дженни наконец обернулась. Их взгляды встретились — тёмные, почти чёрные глаза принцессы и светлые, янтарные, как у волчицы, глаза рыцаря.

— Ты не понимаешь, Лиса, — прошептала Дженни. — Это не война. Это брак. Хуже темницы. Холодный камень, мужчины, от которых пахнет потом и лошадьми. И я буду рожать им наследников, пока не умру. Так завещано Господом.

— Богу плевать на королей, — ответила Лиса. — Англичане не пройдут через мост. Я поручусь за это.

Она положила руку на эфес меча — длинного, тяжёлого, с грубой рукоятью, обмотанной сыромятной кожей. Это был жест, который Дженни знала три года. Впервые Лиса спасла её в лесу, когда сломалась ось кареты и из ольшаника выскочили оборванные люди с ржавыми ножами. Тогда Лиса убила двоих, а третьему перерезала сухожилия на ногах, не дав добраться до принцессы. Дженни было четырнадцать. Она не закричала. Она смотрела, как сталь входит в плоть, и думала: вот что такое настоящая верность.

С тех пор они стали почти неразлучны.

Внизу, во внутреннем дворе замка, уже зажгли факелы. Кузнец бил молотом по наковальне — чинил подковы для королевских коней. Пахло дымом, прелой соломой и жареным мясом. Слуги таскали дрова. Там, за дубовыми дверьми большого зала, ждали бароны, епископы, посланники королей. Все они хотели одного: чтобы хрупкая тёмноглазая девушка стала пешкой в их игре.

— Послушайте меня, — сказала Лиса, понизив голос, как делала всегда перед тем, как сказать нечто, за что можно было лишиться головы. — Я служила в Марселе, в Лионе. Я видела, как перевозят золото. Я знаю пути, которых нет на картах. Старые римские дороги, что ушли под землю. Тропы контрабандистов через границу. Если вы скажете слово — к утру мы будем там. А оттуда — в Священную Римскую империю, к императору Фридриху. Он уважает женщин, которые решают сами.

Дженни покачала головой. Её губы тронула слабая, горькая улыбь.

— А потом? Я стану принцессой без трона, игрушкой для чужих дворов. А ты — рыцарем без титулов, и каждый разбойник будет охотиться за твоей головой ради выкупа.

— Я не боюсь. — просто ответила Лиса.

— Знаю. — так же просто сказала Дженни.

Налетел порыв ветра, сильнее прежнего. Где-то на конюшне тревожно заржал жеребец. Звезды на небе ещё не зажглись, но последняя полоса заката уже угасала, оставляя небо густо-синим, как кобальт.

Принцесса сделала шаг к Лиса. Так близко, что кольчуга рыцаря холодом коснулась бархата королевского платья.

— Ты поклянешься мне? — спросила Дженни шёпотом, который был слышен только им двоим.

— В чём? — спросила Лиса, и впервые в её голосе дрогнуло что-то человеческое, не железное.

— Если придёт час — увести меня не к границе. И не к императору. Увести меня туда, где нет ни королей, ни пап, ни браков по расчёту. Туда, где я смогу просто... дышать.

Лиса молчала. Сердце издало несколько ударов. Потом медленно, не отводя взгляда, опустилась на одно колено. Сняла шлем. Правую руку положила на сердце. Кольчуга звякнула.

— Клянусь святой Девой Марией и всеми святыми, — произнесла она, как клятву при посвящении в рыцари, — что отведу вас, моя госпожа, в такой край. Даже если для этого мне придётся сжечь за нами половину Франции.

Дженни протянула руку. Тонкие бледные пальцы коснулись коротких волос рыцаря, шрама на щеке.

— Встань, Лиса. Идём ужинать. А пока ты рядом, я не боюсь даже английских принцев.

Они пошли вниз по винтовой лестнице — Факелы отбрасывали их тени на древние камни.

В зале уже играли трубы. Слуги разносили вино в кубках из позолоченного серебра. Епископ мял в жирных пальцах пергамент с королевской печатью.

Слова, сказанные ими, слышали только старые стены.