По ту сторону бездны.

Я чувствовала только холод и пустоту. Тьма вокруг была мягкой, тёплой, она звала меня, обещала покой. Я почти сдалась. Почти ушла.
А потом меня вырвали из неё.
— Открой глаза, ну же, давай, открой! — чей-то голос пробивался сквозь шум воды и тишину. Кто-то хлопал меня по лицу, грубо, настойчиво, и я чувствовала, как меня трясут. — Дыши, Мэдди. Дыши, чёрт тебя дери!
Я почувствовала, как чужие губы накрывают мои. Вдох. Ещё один. Сильные руки надавили мне на грудь, и я закашлялась.
Вода хлынула из моего рта, из лёгких, я задыхалась, кашляла, хватала ртом воздух, который колол горло, как стекло.
Я перевернулась на бок, выплёвывая воду.
— Живая, — выдохнул кто-то рядом.
Я прищурилась, пытаясь сфокусироваться. Вокруг никого. Тишина. Только плеск воды о берег, только ветер, только ночь.
А потом я увидела Мэттью.
Он сидел рядом со мной на мокрой земле, тяжело дыша, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. На его руках — ссадины и царапины. Его одежда была рваной и мокрой.
Я смотрела на него, не понимая, как мы здесь оказались. Как он меня нашёл. Как он успел.
— Ты что здесь делаешь? — прохрипела я.
— Прыгнул за тобой, — сказал он. — Ты думала, я оставлю тебя тонуть?
— Зачем? — прошептала я.
— А ты как думаешь?
Он замолчал, а потом добавил, смотря куда-то в сторону:
— Мы далеко от дома. Течение было сильное. Я не знаю, где мы. Но мы одни.
— Ты сумасшедший.
— Может быть, — ответил он.
Я сидела на мокрой земле, дрожа от холода, и смотрела в пустоту. Вода стекала с моих волос, одежда прилипла к телу, каждый мускул болит от напряжения и холода.
— Лучше бы я умерла, — сказала я тихо, не глядя на него. — Зачем ты меня спас?
Мэттью сидел рядом, на камне, и смотрел на реку. Он был так же мокр, так же разбит.
— Я не знаю.
— Ты прыгнул в ледяную воду, вытащил меня, чуть не утонул сам — и ты не знаешь зачем?
Он молчал долго.
— Я хотел бы сказать, что это была жалость, — наконец начал он. — Или чувство долга. Или что я не хочу потерять жену перед лицом всей семьи. Но это было бы ложью.
— Тогда что?
— Я просто понял, что не могу позволить тебе умереть. Не потому что ты моя жена. Не потому что ты нужна мне для бизнеса. А потому что я смотрел, как ты стоишь на краю моста, и впервые за много лет я почувствовал страх. Не за себя. За тебя.
Я повернула голову и посмотрела на него.
— Зачем тебе бояться за меня? — спросила я. — Ты не любишь меня. Ты не знаешь меня.
— Знаю, — сказал он тихо. — Ещё знаю, что ты никому не нужна. Что твоя семья тебя продала. Что ты носишь ребёнка от другого мужчины, который не пришёл тебя спасать. Что ты улыбаешься, когда тебе больно, и что ты ненавидишь меня так, как я ненавижу себя.
Он замолчал. А потом добавил:
— Я не хочу, чтобы ты умирала, Мэдди. Потому что ты единственный человек, который не боится меня. Ты единственная, кто смотрит мне в глаза и говорит правду. Даже когда эта правда — ненависть.
— Ты думаешь, это меня утешает? — прошептала я.
— Нет, — ответил он. — Я знаю, что это не утешает. Но я не умею врать. Никогда не умел.
Я подняла на него глаза.
— Тогда почему не говорил про Мирей? — спросила я.
Он нахмурился и повернулся ко мне.
— Что?
— Мне Мишель всё рассказала. Про Мирей. Что вы вместе два года.
Он смотрел на меня долго. В его глазах мелькнуло удивление, потом понимание, а потом — что-то похожее на облегчение.
— Я перед свадьбой с ней расстался, — ответил он тихо. — Сразу, как отец сказал мне, что я женюсь. Мы не были вместе, когда я женился на тебе. И я не видел её с тех пор.
— Правда?.. — прошептала я, внутри что-то отпускало.
— Чистейшая, — ответил он. — Я не говорил тебе, потому что это не имело значения. Она была в прошлом.
Я смотрела на него и не знала, что сказать. Я ждала лжи, ждала оправданий. Но он сказал правду. Просто и прямо.
— Хорошо, если ты не смогла признать меня как мужа — признай хотя бы как друга. Или союзника. Давай ты будешь помогать мне, а я — тебе. Я не буду тебя принуждать ни к чему. Я буду защищать тебя. Но у нас будет своя жизнь. Если хочешь — можешь сойтись с Тайлером. Я не буду против.
Я замерла.
— Чего?
— Ты слышала. Я не держу тебя. Если ты хочешь быть с ним — я не буду мешать. Но ты должна знать: пока ты здесь — ты под моей защитой. И никто не тронет тебя. Ни отец, ни семья, ни твои бывшие. Только ты должна решить, что тебе нужно.
— Зачем ты это делаешь? Ты же ненавидишь меня.
— Я не ненавижу тебя, — сказал он и посмотрел мне прямо в глаза. — Я ненавижу то, что мы оказались в этой ситуации. Но не тебя. Ты не виновата, что твоя семья продала тебя. Ты не виновата, что у тебя была своя жизнь до меня. Я просто хочу, чтобы у тебя был шанс.
Я молчала. Внутри меня ломалось всё, во что я верила.
— Ты даёшь мне свободу. После всего, что было.
— Я даю тебе выбор, — ответил он. — Это единственное, что я могу тебе дать.
Я не знаю, что меня толкнуло. Может, холод. А может, просто момент, когда стены рушатся и остаётся только один человек, который не дал тебе утонуть.
Я обняла его.
Сама не поняла, как это вышло. Просто подалась вперёд и вцепилась в его мокрую, холодную рубашку, уткнулась лицом в плечо и сжала ткань пальцами, будто он был единственным якорем в этом разбитом мире.
Он замер на секунду. А потом его руки сомкнулись вокруг меня. Крепко.
— Спасибо, — выдохнула я, — Для меня это... правда много. Я тебе благодарна. До глубины души.
— Всегда пожалуйста, — усмехнулся он, — Мне даже нравится роль спасателя. Особенно когда жертва хочет меня утопить.
Я фыркнула, не отстраняясь, и чувствовала, как его грудь вздрагивает от тихого смеха.
— Не мечтай, что я стану твоим должником, — пробормотала я, утыкаясь носом в его плечо. — Я уже поняла, что долги — это ловушка.
— О, я и не надеялся, — ответил он. — Твоя благодарность — это уже победа. Остальное — бонус.
— Я серьёзно, — отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. — Ты меня слышишь? И с Тайлером я не буду сходиться. Забудь.
Он вскинул бровь.
— Ого. Вот это поворот. И что же случилось с твоим рыцарем на белом коне? Или он был на сером, я путаю?
— Он знал, — сказала я, — Он знал, что меня продают. Знал всё. И даже не почесался. А теперь — строит из себя героя. Только поздно. Геройство после того, как тебя сломали — это дешёвый спектакль.
— Жестоко, — заметил он.
— Правдиво, — поправила я, — И вообще, я решила.
— Что именно? — он наклонил голову, и ветер шевельнул его мокрые кудрявые волосы.
— Аборт. Я не хочу рожать от человека, который не протянул руку, когда я тонула. Буквально и фигурально.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Я помогу. Всё, что нужно. Деньги, врачи, документы, хоть крыша над головой — всё. Я не брошу тебя с этим.
— Спасибо. Правда.
— Да брось, — он усмехнулся, и в нём снова зазвучали саркастичные нотки. — Ты же меня ненавидишь. Не привыкай к доброте, я могу испортиться.
— Уже привыкла, — ответила я, и улыбнулась краешком губ. — Придётся терпеть.
— Ещё одна проблема, — сказал он, обводя рукой пустоту вокруг. — Мы потерялись. Я понятия не имею, где мы. Течение унесло нас далеко. Телефон утонул. Связи нет. И вокруг — только лес и река.
Я оглянулась. Вокруг действительно был только лес. Тёмный, холодный, безмолвный.
— Ты меня спас, чтобы мы умерли от холода в лесу?
— Эй, — ответил он, поднимаясь на ноги и протягивая мне руку. — Я ещё ни разу не проигрывал. Не планирую и сегодня.
Я взяла его руку.
— Надеюсь, твой план лучше, чем «просто идти вперёд».
— У меня всегда есть план, — сказал он, помогая мне встать. — Но если честно — сейчас я просто надеюсь, что мы наткнёмся на дорогу. Или на чей-то дом.
— Ты безнадёжен, — усмехнулась я.
Мы пошли вперёд, в темноту, оставляя за спиной реку, которая почти забрала мою жизнь.
Мы шли по лесу, пробираясь сквозь мокрые ветки. Я пыталась согреться, обхватив себя руками, и случайно заметила, как его рубашка на спине приподнялась — и под ней проступали длинные, неровные рубцы.
— А что это у тебя на спине? — спросила я, замедляя шаг.
— Где? А, — он махнул рукой с лёгкой усмешкой. — Это моё «счастливое» детство. За каждый косяк получал горячим металлом по спине от дедушки. Его метод воспитания. Я был жутким хулиганом, а ему нужны были сильные наследники. Бывало, неделю жил в подвале с одним хлебом и водой.
Я остановилась.
— Такое бывает?...
— Я привык, — пожал он плечами и пошёл дальше, но я схватила его за рукав.
— Почему твой папа не реагировал на это?
Он остановился. Посмотрел в сторону, будто что-то искал в темноте.
— Ему было плевать. Не знаю, он будто меня меньше всех любит в семье. Да и мне тоже на это всё равно.
— Зато мама у тебя самая лучшая, — сказала я, пытаясь найти что-то тёплое в этой истории.
— Это да, — его голос стал мягче. — Роднее её у меня никого нет. Только она меня всегда спасала.
Я кивнула и уже хотела пойти дальше, как заметила на его руке татуировку. Маленькая, почти незаметная, — сердечко и дата.
— А что это за татуировка? — спросила я.
Он посмотрел на свою руку и долго молчал.
— В честь младшей сестрёнки.
— Кэтрин? — уточнила я.
— Нет. Мия, — сказал он, его голос прозвучал странно, будто он смотрел сквозь меня. — Ей было шесть лет, мне тогда шестнадцать. Утонула.
Я замерла.
— Прости, — выдохнула я, чувствуя, как пустота разрастается в груди.
Он покачал головой.
— Ничего. Давно было.
Он пошёл вперёд, а я смотрела на его спину, на шрамы, которые скрывала рубашка, внутри меня всё ломалось.
Я шла за ним, и в голове крутилась одна мысль: он тоже терял. Он тоже был один.
— Спасибо, что рассказал, — сказала я тихо.
Он не ответил. Но я почувствовала, как он чуть замедлил шаг, чтобы я шла рядом.
— Прости, — начал он тихо,— Я должен был сказать тебе про Афину. Про то, что она больна. Что сделка была ради неё. Мне велели молчать — отец, твоя мать, все. Думали, что так будет проще. Но я должен был сказать. Ты имела право знать.
Я смотрела на него, было очень больно в груди.
— Мне жаль, — продолжил он. — Не за сделку. За то, что ты узнала правду на мосту, когда чуть не умерла. Ты заслуживала услышать это не так.
— Я не виню тебя. Ты был такой же пешкой в их игре, как и я. Может, даже больше, чем я.
— Нет, — покачал он головой. — Ты не была пешкой. Ты была разменной монетой. А я — тем, кто её принял. Это разные вещи.
Он отвернулся и посмотрел в темноту леса.
— Я не верю, — выдохнула я. — Я до сих пор не верю. Как так? Почему жизнь так несправедлива? Она была хорошим человеком. Самым хорошим из нас. А умирает она. Не я. Он повернулся ко мне. В его глазах не было жалости. Только тихая правда.
— Я верю, что она справится. Мы оплатили ей всё. Лекарства, операции. Она должна жить. Я не знаю, есть ли в этом мире справедливость, но если деньги решают — она будет жить. Мы сделали всё возможное. И ещё сделаем, если понадобится.
— Это единственное доброе дело, которое вышло из всего этого кошмара, — прошептала я.
— Идём, — сказал он, протягивая руку. — Нам нужно найти дорогу, пока мы не замёрзли до смерти. Я не дам тебе замёрзнуть. Не после того, как вытащил из ада.
Я потеряла счёт времени. Мы шли по лесу, пока впереди не показался асфальт.
— Дорога пуста, никого нет, — сказала я, оглядываясь по сторонам.
— Хоть одна живая душа должна проехать.
Мы стояли на обочине, дрожа от холода, и смотрели вдаль. Я уже начала терять надежду, когда вдали показался свет фар.
— Боже, пожалуйста, хоть бы остановилась! — выдохнула я.
Машина затормозила прямо перед нами. Из окна высунулся мужчина лет пятидесяти, в тёплой куртке и с добрым лицом.
— Дети, что приключилось? — спросил он, оглядывая нас с ног до головы.
— Можете, пожалуйста, отвезти в ближайшую больницу? — сказал Мэттью.
— Зачем в больницу? — удивилась я. — Нам домой надо.
— Тебе нужно провериться. Это не обсуждается.
— Хорошо.
Мужчина кивнул, открыл заднюю дверцу, и мы забрались внутрь.
— Садитесь, довезу в лучшем виде.
Машина тронулась, и я откинулась на сиденье, тёплый воздух из печки начинал согревать моё замёрзшее тело.
Я повернула голову и посмотрела на Мэттью.
— Спасибо тебе.
— Не благодари, — сказал он. — Ты ещё должна мне новую машину. И мост. И, возможно, терапию.
Я улыбнулась ему.
В больнице нас осмотрели. Быстро, профессионально, без лишних вопросов. Врач — женщина лет сорока, — посмотрела на результаты, вздохнула и подняла на меня взгляд.
— Соболезную, — сказала она тихо. — Вы потеряли ребёнка.
Я застыла.
Слова повисли в воздухе, как тяжёлый, холодный туман. Я смотрела на врача, на белые стены, на капельницу, вонзившуюся в мою руку, и не чувствовала ничего. А потом слёзы потекли сами. Тихие, тёплые, беззвучные. Я не плакала от горя. Я плакала от облегчения, смешанного с виной.
Я потеряла ребёнка, которого не хотела. От мужчины, который меня предал. Который не пришёл, когда я нуждалась в нём.
Но внутри меня не было пустоты. Было странное, тихое спокойствие. Будто кто-то снял с моих плеч груз, который я не просила нести.
Я положила ладонь на живот и прошептала:
— Прости меня, малыш. Мне очень жаль. Но я бы не смогла дать тебе счастливую жизнь. Ты заслужил большего. Лучшей матери. Лучшей семьи. Прошу прощения...
Я закрыла глаза, и слёзы продолжали течь по щекам. Я не знала, простит ли меня этот ребёнок когда-нибудь. Но я знала, что я сделала всё, что могла.
В коридоре послышался шум. Голоса. Быстрые шаги. Дверь распахнулась, и в палату ворвались все.
— Мэдди! — мама бросилась ко мне, обхватила мои плечи, заглянула в глаза. — Ты как? Ты в порядке?!
— Я в порядке, — сказала я тихо, убирая её руки с моих плеч. — А вот Афина — нет. Она умирает, мама. И я потеряла ребёнка. Так что да, я в порядке. Я просто устала.
Она замерла. Отец отвернулся.
Мэттью стоял в дверях. Он не подошёл. Просто смотрел на меня. И он не лез. Просто ждал.
— Я хочу домой, — сказала я тихо, глядя в стену.
— Поехали, — ответил Мэттью.
Я шагнула вперёд, но мама не отпустила меня. Она обняла меня так крепко, что я почувствовала, как дрожит её тело.
— Прости меня, пожалуйста, — прошептала она. — Я буду просить у тебя прощения всю жизнь, дочка. Я за тебя жизнь отдам, родная. Я ужасная мать. Я ужасный человек. Мне невыносимо больно осознавать всю тяжесть того, что я сделала.
Я стояла, не отвечая. Слушала.
— Я должна была найти другой выход, чтобы спасти твою сестру, — продолжала она, и голос её ломался. — Но я выбрала самую грязь. Самую подлость. Потому что я не могла смотреть, как моя дочь умирает у меня на глазах и делает вид, что ничего не происходит. Она держалась изо всех сил, просила тебе не говорить, чтобы ты не расстраивалась. Я родила её, я носила её девять месяцев внутри себя, чтобы что? Чтобы она умерла от болезни? Только потому что у меня не было денег её спасти? Пытаясь достать из ада свою дочь, я погубила вторую...
Она замолчала. Её плечи вздрагивали от рыданий.
— Извини меня, родная, — прошептала она. — Молю тебя. Я буду раскаиваться до конца своей жизни. Я понимаю свой грех, что совершила. И я не прошу, чтобы ты простила меня сейчас. Я просто хочу, чтобы ты знала: я никогда не перестану любить тебя. Даже если ты никогда не сможешь меня простить.
Я хотела сказать, что всё кончено. Что она потеряла меня. Но слова не шли.
Вместо этого я подняла руку и медленно, неуверенно, обняла её в ответ.
Не потому что я простила её. А потому что в этот момент я поняла: она действительно любит, и она тоже разбита. Она просто выбрала другой путь. Грязный, неправильный, но — единственный, который видела.
— Я не могу простить тебя, — сказала я тихо. — Не сейчас. Но я не хочу, чтобы ты умирала от вины. Это ничего не изменит. Это не вернёт Афине здоровье. Это не сделает меня счастливой. Просто живи. И будь рядом. Если я смогу простить — я приду и скажу.
Она замерла, а потом разрыдалась ещё громче, прижимая меня к себе.
Я смотрела поверх её плеча на Мэттью.
— Я хочу домой, — сказала я снова, вытирая слёзы.
— Поехали, — повторил он, протягивая мне руку.
Домой приехали очень поздно. Мы ввалились в холл уставшие и насквозь пропахшие речной водой, но не верилось, что мы вообще дошли живыми. Тишина встретила нас, а потом из гостиной выплыла Элеонора — как привидение в дорогом халате.
— Поздравляю, ты лишилась своей комнаты. Будешь жить с мужем в одной спальне, как и положено приличной жене.
Я открыла рот, но Мэттью шагнул вперёд, заслоняя меня собой.
— Бабушка, хватит. Я не позволю тебе так обращаться с моей женой. Уяснила?
Она уставилась на него.
— Ты хамишь мне?!
— Я защищаю свою жену. Это разные вещи.
— Да как ты смеешь?!
— Это я ещё не начинал, — сказал он спокойно. Он обвёл взглядом всех, кто был в холле, — Отныне все, кто тронет Мэдди, будет иметь дело со мной. Все услышали?!
В холле стало тихо, как в могиле.
Джеймс приподнял бровь.
— Что вообще между вами происходит? Я ничего не понимаю.
— Страсти, — протянул Дэвид с явным удовольствием, скрестив руки на груди.
Элеонора не сдавалась. Она перевела взгляд на Лиама, который стоял в стороне и молчал.
— Лиам, а где твоя жена? Почему я её не видела с первого дня своего приезда?
Лиам поднял на неё тяжёлый взгляд.
— Она в больнице.
— Что случилось?
— У неё осложнения. Она беременна, врачи говорят, нужно...
— Ну понятно, — перебила Элеонора с ледяной усмешкой. — Бесполезные. Родить девочку — это равно тому, чтобы остаться без наследства.
— Тебе не надоело? Хватит. Это уже слишком, — резко ответил Лиам, впервые повысив голос.
— Вы все сегодня решили мне нахамить?! — вспыхнула она. — Бессовестные!
Я развернулась и пошла на второй этаж. Я зашла в свою комнату и застыла.
Внутри всё было разгромлено. Окна не было — только чёрный провал, в который влетал ночной ветер. Осколки хрустели под ногами, шторы развевались, как призраки. Моя клетка была разрушена.
— Есть другие спальни, — сказала я себе под нос, — Выбери любую.
Я постояла, глядя на пустоту, а потом развернулась и пошла на третий этаж, к его двери. Постучала. Он открыл почти сразу.
— Можно я буду с тобой в одной комнате? — спросила я тихо. — Я на полу посплю, мне нормально. Просто...
— Заходи, — сказал он и отошёл в сторону. — На полу не надо. Кровать большая. Если что — я не кусаюсь. По крайней мере, без предупреждения.
Я улыбнулась.
— Договорились. Но если начнёшь храпеть — я всё-таки переберусь на пол.
— Справедливо, — ответил он.
Я зашла в его комнату, села на край кровати, усталость накрывала меня с головой. Он лёг на другую сторону.
— Спасибо, — сказала я в темноту.
— За что? — отозвался он.
— За то, что не дал мне утонуть. И за то, что дал мне здесь место.
— Ты всегда будешь иметь здесь место, хулиганка. Даже если решишь уйти.