Эпизод 4
Все это продолжалось уже несколько дней. Ведьмы называли свое положение осадой, виконт на это лишь горько улыбался. Женщины пережидали все безвыходно в своем доме, высчитывая часы, когда в лагере будет пересменка или же их предводитель отлучиться на пару часов, как они догадывались, для того, чтобы съездить к отцу. Судя по тому, что их все еще осаждали, состояние старого графа не менялось.
Затем виконт возвращался и снова начинались песни с редкими перерывами, когда же он спал, его люди постоянно играли на разных инструментах, но ни минуты тишины.
Старая Доасина напряженно выглядывала в окно. Она, оставленная без ругани сидела, запертая в своем доме вот уже как третий день. Ее это не устраивало.
- Так, внуча, - обратилась она к юной ведьме, которая за неимением других дел решила научиться вязать, правда получалось у нее плохо, - куда ты задевала мой гримуар?
- Он вместе с остальным хламом на чердаке, - уколов уже стертый до боли палец, она с секунду подумала, а затем подняла недоумевающий взгляд, - тебе зачем?
- Да вот думаю на весь этот передвижной цирк навести хотя бы порчу на понос!
- Это где ж у тебя в гримуаре такие заклинания? - усмехнулась Алисандрина.
- На самой первой странице, - гордо ответила бабушка, - а что? Времена такие были... Ох, все-таки как бы мне хотелось отправить их домой!
- Я же уже говорила, что не буду этого делать, - она снова принялась за работу, - тронешь этих богачей, потом проблем не оберешься. Прогоним мы этого виконтика с его дюжиной, он сюда сотню пришлет, прогоним и их, не заметишь, как под домом будет вся армия мира. А Нодорду недолго осталось. Явно меньше чем нам. Переживем.
- Много думаешь и мало делаешь! - раздраженно ответила Доасина, - но порчу имей в виду.
- Может быть и придется завтра применить. Барвинок надо собирать, а этот же за мной поплетется!
- Может и к лучшему, пусть плетется к темному лесу, он уж точно не будет терпеть этот цирк... Ты же не думаешь жалеть о нем?
- Нет, конечно! У моей памяти нет срока, - хмыкнула ведьма.
Она и вправду считала так. И вправду была уверена, что ни один из Нодордов не заслуживает жалости, но маленький, задушенный голосочек внутри нее жалобно визжал: «Не он же в тот день, обезумев, отдавал приказ. Он же просто глупый парень. Вроде юродивого, только богатого юродивого. Нельзя же таких ненавидеть». Но ненавидеть было просто необходимо.
С этой мыслью она прожила день и ночь. Причем была премного благодарна за то, что эта непомерная жалость ко всему живому наконец утихла в ней.
Еще с детства эти две ипостаси боролись в ней. Ее живая душа была праведнической, восторженной, стремящейся к свету и добру. Она уж точно не была Доасиной, что могла так запросто навести порчу на подругу, соперницу, на любого, кто вставал на пути. Эта ее часть любила все на свете. Люди, природа и сама жизнь - были дорогим даром судьбы, который просто нельзя было упустить, оступиться. Ее большая сила давила на нее. Еще с детства, маленькая ведьма с завистью смотрела на веселящихся девчат, которые могли со смехом, беготней и множеством детских глупостей играть, выдумывая собственные судьбы и миры. С юности, к ее ровесницам приходила первая любовь, а к ней лишь безмерные знания о травах, заклинаниях и магии в мире. Для них всех Алисандрина была совершенно чужой, даже коснуться ее без опаски было нельзя. Но она понимала это и, любя мир, научилась любить собственное существование, существование всех вокруг.
Хотя сущность ведьмы иногда брала свое. Сила, что не обладал ни один житель, еще с рождения возвеличила девочку до статуса полубога. Осознание, что вся жизнь этих хрупких людей была в зависимости от взмаха ее руки, что мог наслать и бурю, и засуху, давало и ей самой понимание, что никто ей не ровня. Они ее боялись и возвеличивали.
Она знала это, и не пользоваться этим было просто невозможно.
Но наступало утро. Пока солнце еще не показалось на горизонте, ведьма услышала лютню вместе голоса. Значит был шанс, через огород пойти к темному лесу. Все-таки осада осадой, но барвинок был не собран.
Взяв корзинку, она вылезла через заднее окно и в темной мантии стала растворятся сначала на фоне черной земли, а затем и чернеющего леса.
Какой же невообразимой радостью для нее было наконец остаться в тишине. Природа только просыпалась и холодное дыхание природы, наконец, отступало.
Под звонкий свист утренних птиц, ночная живность стихала и отправлялась на покой до следующей ночи, а проклевывающиеся лучи солнца мягко щекотали травяную росу, заливая бликами все видимое пространство.
На фоне этого, темный ведьмин лес, выглядел пугающе. Ни один луч не проникал туда дальше, чем на пару метров, ни одна животина не пела там хвалебных песен новому дню.
Впрочем, это все лишь казалось. Здесь жили духи (не зря же лес назывался ведьминым). Но и ту все было не просто. Сам лес тоже был живым. Ни один топор не смог коснуться его вековых деревьев, ни один человек, относящийся непочтительно к лесу, не выживал в нем.
Поэтому-то Алисандрина так боялась, что виконт пойдет за ней. Он был человеком достаточно обреченным, чтобы раздражать двух ведьм, значит и вполне безрассудным, для того, чтобы позлить лес.
А может быть и это он все знал. И все это был его хитрый план. Ведь юная ведьма обязательно пожалела бы глупого юродивого, согласила бы на все, лишь бы никто не пострадал.
«Чушь!» - тут же решила ведьма, - «В его пустую голову, явно не мог прийти такой сложный план».
Отчего же она решила, что его голова обязательно пустая, даже сама Алисандрина не знала.
Впрочем, это было не так уж и важно, главное, что сейчас его тут не было и ни что ей не мешало насладиться тишиной и таинственной, наполненной магией, атмосферой леса, на окраине которого рос тот самый барвинок.
Цветок за цветком, она отправляла его в свою корзину. Было необычайно спокойно и весело. Улизнуть из-под носа виконта, чтобы хотя бы на пару часов вернуть себе свою тихую жизнь - вот блаженство.
Внезапно дорогу, тянущуюся вдоль леса, огорошил стук копыт. Местные здесь давно не проезжали, заезжих никогда и не бывало. Первой мыслью, было то, что этот несносный мальчишка нашел ее.
Первая мысль оказалась верной. Он, неразумный идиот, несся к темному лесу почти галопом.
«Что ж, жить ему осталось недолго», - подумала ведьма и приблизительно прикинула, где закопает остаток его вещей, назвав это поэтично «могилкой», а еще можно будет прям сверху барвинок посадить.
- Ироничный цветок, не правда ли? - вскричал он еще из далека.
Ведьма мгновенно коснулась указательным пальцем губ, призывая его молчать, но парень щурился из-за солнца и должно быть так и не смог разглядеть этого жеста.
- Садрия, ты ведь хороший... человек, что мне сделать, чтобы ты мне помогла?
«Какое ужасное имя» - осенила ее мысль, но она продолжала настойчиво просить его заткнуться.
Наконец, он догадался приложить козырек из руки.
- А? Что? Я не вижу? Тебе помочь?
«Да себе помоги, идиот!»
Он пришпорил лошадь, но та пригнулась, совершенно отказываясь идти. Парень несильно хлыстнул ее, тогда она взбесилась. Казалось, в эту лошадь вселился черт. Глаза ее налились кровью, она встала на дыбы, а затем, почти в мгновение ока, с неистовым криком, понесла своего наездника прямиком в ведьмин лес.