Эпизод 2
Лучи солнца, отражавшегося в ярком фасаде замка Лок, сегодня были предательски радостными лучами. Не должна была природа так спокойно и хорошо жить. Сегодня должно было все залить проливным дождем, ведь в душе юного виконта не было ни одного повода для радости.
Голова еще невыносимо болела и далекий звон, приближающееся тишины, казалось тянулся еще через пространство, возвращая парня в ту минуту, когда, коснувшись ведьмы, он посчитал, что умирает, он почувствовал на себе липкую руку смерти, что тянула его в свое королевство.
Хотя в течении нескольких последних дней ему слишком часто для своих девятнадцати лет приходилось ощущать прикосновение этой, несомненно, женщины.
Въехавший в ворота, он тут же, на ходу соскочил с лошади, чуть не оступившись, выбежал на клумбу, втаптывая в землю пестрые цветы, которые так некстати были слишком жизнерадостными.
К особо живучим растениям он наклонялся и ко всем чертям выдирал их с корнем, закидывая со всей силы куда-то, куда даже не смотрел.
Эти цветы, это солнце – это все было так мизерно, так, что ему самому стало невероятно противно. Он ненавидел и уничтожал то, что не могло ему противостоять, потому что не мог бороться с тем, что было ему не по плечу.
Практически тут же, после осознания этой банальной истины, этой своей слабой стороны, парень бросился прочь, к замку. Старая прислуга лишь с жалостью посмотрела и на него, и на клумбу, еще пару минут назад сиявшею золотом лютиков.
По замку он шел как заведенная машина, без остановки, без возможности отдышаться, лишь дойдя до своих комнат и кинув на стол перчатки из тонкой кожи, он запустил ладони в ледяную воду ведра, стоявшего с его еще утрешних сборов и залил ею свое лицо, желая с этим смыть с себя все мысли и чувства.
«Как бы хорошо было быть камнем — подумал он, — ничего бы мне не было страшно».
Ледяная вода не помогала, даже вывернутое на голову целое ведро не смогло ни на минуту облегчить его мыслей.
Он подошел к столу, сосредоточенно глядя на пару собственных перчаток, будто эти перчатки что-то значили, будто в них был смысл, затем, схватив их, парень снова прошел по комнате и, наконец, выбежал в коридор.
Как на зло по пути не встретилось ни одного слуги. Не было того, с кем можно было бы переброситься словом, узнать, поразмышлять. Дорога до комнат отца была огорошена только стуком каблуков на низких сапогах.
В гостиной было слишком много людей. Здесь была не только прислуга дома, но и намешанная куча из деревенщин, знакомых графьев и местных баронов.
Даже не взглянув на них, парень хотел было пробежать к отцу, как его перехватила тучное существо, что некогда представляло собой молодого и амбициозного воина, который, впрочем, получил несчастный клочок глиняной земли, обжился, обрюзг и потерял всякий свой первоначальный вид. Это был барон, подчиненный им.
— Беда какая, благодетель! — зарыдал он, вытирая нос рукой. — Как же теперь мы будем? Кто о нас позаботиться, как не ваш батюшка!?
«Не могло же это случиться» — испугался парень и откинув вечно молящего обратно в кресло, ринулся в спальню.
Там подле кровати были только двое. Сиделка, что пережила смерть и рождение, кажется, всех членов замка и ей уже было все одно, встречать в этот мир нового человека или провожать в иной мир уже пожившего, видела она многое и ничем ее нельзя было удивить. Справа же от нее, ближе к отцу была придворная ведьма. Эти несколько дней она, как могла облегчала все страдания своего лорда.
— Как он? — спросил виконт, замерев, не дыша.
— Тяжело, господин, — ведьма подняла на него свой усталый взгляд, — вы были у них?
Парень злобно сжал губы, но недолго помолчав, продолжил:
— Ты можешь ему помочь?
— У меня нет такой силы, ни у кого ее нет, только...
— Знаю, — прикрикнул виконт.
— Тише вы! — Ответила им сиделка и хотела было прогнать обоих говорить в гостиную, но граф вяло открыл глаза и взглядом подозвал к себе сына.
Парень всегда помнил своего отца — графа Свеци Нодорда — сильным и статным человеком, которого не могла сразить ни одна болезнь, ни одна рана. Сколько бы тому ни было больно, он всегда переносил все на ногах и с улыбкой, шириной в мир. Это был человек невероятного духа, слишком экстравагантный для своего времени, но мудрый и рассудительный правитель. Невозможно было сосчитать все те благодеяния, что сделал этот мужчина за всю жизнь, ровно также невозможно, как представить его болеющим, умирающим в собственной спальне, где за стеной, бароны уже плакались о молодом, глупом графе.
— Отец, — только и смог выговорить парень, приложившись губами, к его безжизненной руке.
— Паол, — хриплым голосом, обратился к нему отец, — если бы ты знал, как мне не хочется умирать. Я столько еще не сделал, я столько еще должен этому миру... Они мне помогут! Ведьмы де Ремор! Если ты хочешь, чтобы я жил, проси их, моли их. Я сделал ошибку, вымоли за меня прощение...
— О чем ты? — обеспокоенно переспросил виконт.
Но граф не желая тратить силы еще на какие-либо разговоры, слегка повернулся и кивнул сиделке, она поняла эту просьбу и выгнала всех из спальни.
Таким же путем, они пробежали через толпу просильщиков в коридор, где не было лишних ушей.
— Что он сделал Реморам? — спросил парень у ведьмы.
— Все, что я знаю про них, это только то, что знают все. Древние ведьмы, всемогущие ведьмы. Даже представить не могу, что не поделил господин с ними, но вы должны уговорить их приехать.
— Я сделаю это, — тихо ответил он, — сколько у меня есть времени?
— Несмотря на тяжесть, время есть. Месяц, может полтора, я еще смогу поддерживать в нем жизнь, а дальше...
— Не говори такого при мне!.. Ты похоронишь еще много людей я знаю, но не хорони его, тем более при жизни, этим уже занялись в его гостиной! Возвращайся и не отходи от него!
Ведьма коротко поклонилась и исчезла за гулом шепота двери.
Если бы виконт не успел скрыться, эти же шепотливые плакальщики снова настигли его с сожалениями и слезами. Все было лишнее. Нужно было действовать, биться, искать и находить, а не плакать. Плакать надо после того, как сделал все что мог, раньше — нельзя.
Натягивая обратно вымокшие от пота перчатки, он снова выбежал во двор, позвал за собой пару своих стражников и почти на бегу вскочил на коня, пуская того в бег.
Он ясно решил, что не уедет оттуда пока ведьма де Ремор не поедет с ним, не зная, что сделал его отец, не зная, за что ему молить прощения и сколько предстоит простоять под их домом, он приказал привезти за собой дюжину людей, шатры и запасы еды. «Если не получиться вымолить прощения, возьму осадой» — думал парень.
Через четверть часа, что он несся с невероятной скоростью, за зря погоняя лошадь, виконт снова оказался у дома ведьм. Стража отстала от него минут на двадцать, остальные люди должны были приехать минимум через пару часов. Сейчас время как никогда подходило для того, что он задумал.
Снова зайдя во двор под лай собаки, он знал, что на него из окна, на котором величественно сидел огромный рыжий кот, уже взглянули ведьмы.
Уйдя из-под укуса дворняги, виконт подошел к самому порогу. И так и упал перед ним поверженный, на колени.
Странно было смотреть на этого без преуменьшения красивого молодого человека, в котором ярко пылала искра жизни, проступающая румянцем от быстрого бега на его жилистом лице с хорошо выраженными юношескими скулами. И этот человек, рожденный граф, с ребяческой хитростью в темных шоколадных глазах, с этим выделяющимся волевым подбородком. Этот человек просто не мог быть повергнуть. Он не мог стоять на коленях, он не мог склонить головы. Он не должен был.
Вопреки его ожиданиям из двери никто не появился.
Прошло еще пару минут прежде чем он рискнул на минуту изменит свое мученическое положение. Парень мельком заглянул в окно.
Там, глядя с невероятным презрением стояла младшая ведьма, представившаяся сироткой Садрией. Она не шевелилась и даже не моргала. Но в отличие от кота, что просто сидел, согреваемый солнечными лучами, в чьем существовании все было прекрасно, девушка выглядела полуживой. Полузлой, полуизмученной.
Лишь секунду он видел ее сейчас и этого ему хватило, чтобы в снова склоненной голове вновь возникал этот страдающий образ.
Это была молодая, но уже сформировавшаяся прекрасная девушка, в которой одновременно уживалась и просторечная деревенская красота, запечатлённая в милых веснушках и простой косе, с повязанной поверх красной шелковой лентой и нечто истинно ведьмовское. Это был не только шальной взгляд, едва косящих зеленых глаз, не только злость, что придавала ее лицу необычайную изысканность, но и что-то, что оставалось там далеко за пониманием красоты, что-то необычайное, зарытое в общей гармоничности ее вида.
Больше он, зная, что на него смотрят, ни сделал ни движения. Ему казалось, что вот-вот к нему должны выйти, вот-вот все решиться наиболее лучшим образом. Но снова никого не было.
По ощущениям казалось, что прошла целая вечность, что те двадцать минут, выигранные у стражников, уже должны были давным-давно пройти. Ноги, несмотря на хорошую физическую подготовку начали предательски ныть, ступни уже и вовсе онемели, зажаренные под палящим солнцем в кожаных сапогах. Но стиснув зубы, он отдавал эту, как уже начиналось казаться, никому не нужную жертву.
Снова быстрый взгляд на окно. Там уже никого не было. Его жертва и вправду была напрасной.
И лишь он встал, как дверь открылась. Но как только сквозь нее просочилась юная ведьма, вновь закрылась с усилием сделать это как можно тише.
— Что ты сюда приехал? — шепотом, который, впрочем, не унимал ее злобы, спросила она, стоя на ступени, тем самым, оказываясь на одном с ним уровне.
— Мой отец умирает, вы единственные, кто может помочь ему! — также тихо ответил он, с надеждой вглядываясь в ее лицо.
Ее лихие зеленые глаза уставились прямо на парня. В ней не было ни капли сожаления, лишь жесткий, металлический штык, который-то и отразился блеском, выступивших на глаза, слез, в которых, впрочем, не было ни одного доброго чувства.
— Когда он умрет, я станцую на его могиле!
Она потянулась к ручке, чтобы снова исчезнуть в доме. Но вместо этого послышался гулкий стук, закрывающейся двери. Виконт крепко держал ее своей ладонью.
— Я знаю, что моя семья причинила вам боль, я прошу у вас прощения!
Брови девушки поднялись на середину лба.
— Ты просишь прошения! — толкнула его в грудь, так, что он сделал пару шагов назад, отпуская дверь, — ты просишь прощения!? Что мне твое прощение, — она все дальше и дальше толкала его к забору. — Весь разговор с тобой яйца выеденного не стоит. Того, что случилось, ни одно прощение не вернет!.. За что ты просишь прощения?
У самой калитки она стояла почти вплотную к нему.
— Скажи, за что ты просишь прощения? Ты раскаиваешься? В чем ты раскаиваешься?
— Во всем зле, что сотворил род Нодорд, — стойко ответил он.
— Чушь! Мне нет дела до зла этой семейки. В чем раскаиваешься ты сейчас передо мной?
Он молчал, глядя прямо в ее глаза, из которых по щекам уже лились слезы.
— Я раскаиваюсь в том, что я Нодорд, причинивший вам боль...
— Отрекаешься от имени? — быстро перебила его ведьма.
— Нет, я лишь хочу исправить его... Ты права, я не знаю вины перед вами, я даже не знаю вины Нодордов перед вами, поэтому я не обращаюсь к тебе за помощью, я молю тебя о ней...
— Он тебе ничего не рассказал! — ведьма залилась истерическим смехом.
Ее боль, глубокая боль, что жила в ней всю жизнь просачивалась сквозь этот смех, перебивала его, делала безумным. И сама она сейчас была безумна. Она ходила кругами, зарывала пальцы в волосы и, вытаскивая пряди из тугой прически, смеялась и плакала одновременно.
Внезапно ее припадок растворился, будто его никогда и не было, будто кто-то щелкнул переключатель. Снова она стала той полуживой страдалицей и железным стержнем внутри, снова она посмотрела на него уничтожающе. И он уже не знал, что страшнее: ее злость или ее безумие.
— Вон отсюда, — тихо сказала она, толкая за калитку, — Пошел вон!
Ведьма развернулась, но не успела и пары шагов сделать к дому, как ее остановили его слова, произнесенные так дерзновенно, так отчаянно:
— Что бы ты делала на моем месте?
Кажется, на мгновенье даже природа замолкла, ожидая ее ответа. И было слышно лишь быстрое биение разгоряченного сердца. У ведьмы же сердца, судя во всему никогда и не было.
Медленно она повернула голову в профиль и также тихо, как и все самые страшные для себя слова, произнесла:
— Я бы не рождалась...
Она растворилась за дверью, а он даже не заметил, как это произошло, как приехали его стражники и стали тормошить за обездвиженные, опустившиеся плечи.