Эпизод 1
Почему-то каждый, услышав словосочетание «ведьмин дом» представляет себе окуренную избушку, стоящую на сваях, как стоит на лапах животное, в которой обязательно, на каждом углу висит какая-нибудь душистая связка, обережь и непременно чеснок. Сказочники считают, что непременно чеснок – лучший и единственный ингредиент для всех зелий. А настоящая ведьма обязательно должна быть нечёсаной старухой с костяной ногой, обязательно пожирающей младенцев и хранящей их кости прямо под связками с чесноком.
Ведьмы Ремор жили совершенно не так. Дом у них был складный, делали лучшие умельцы на совесть, чтобы «еще окаянные порчу не послали, если завалится», чеснок же не выносили ни бабушка, ни внучка. Что до костей, то непонятно, были ли это кости младенца или ягненка, только что-то да валялось в тумбочке, под сервантом с выставленным дорогим фарфоровым сервизом, который получила еще прабабка за помощь одной герцогине, чтобы ведьма пила чай и вспоминала свою помощь герцогине. На самом деле, никто и никогда не пил из этих чашек, потому что, «дорого», «это для гостей», «разобьешь», так они, хранимые магией и стояли за стеклом как часть интерьера вот уже лет пятьдесят. Травы же и обережи висели, как часть обязательно программы. «А как же ведьма, без обережи?» - сказала бы вам и любая деревенская баба.
Да, деревенские любили своих ведьм, но лишь потому, что ведьму просто нельзя не любить, иначе семь лет тебе неурожая, смерть всему скоту и семь лет болезней твоей семьей. Только попробуй выказать малейшее неуважение! И беги закрывать сарай, чтобы ведьма не пробралась коров твоих доить или сам их сразу и свежуй. Не жильцы они.
А ведьмам хоть бы хны. Реморов нельзя забрать силой, оттого они там и хозяйки, там и правят.
Живут они правда за деревней, в маленьком, но очень светлом домике с сервизом, тучей книг, стеллажами ингредиентов зелий, двумя жирными котами и одним беспородным псом на привязи.
Почти каждый день у них проходит одинаково. Старая Доасина встает до рассвета, растирает болящие колени настойкой сабельника, которую внучка что-то иначе стала делать, кормит животину, всенепременно с сожалением оглядывая котов:
– Вам бы мышей ловить! Тьфу на вас, проклятые! Разбаловали мы вас! В мое время, не было у котов такой блажи! – каждое утро бурчала она себе под нос.
Потом брала корзину и уходила то за продуктами, то за травами, то просто поругаться с кем-нибудь, так сказать, для хорошего настроения на весь день. Если не получилось сцепиться с кем-нибудь за все утро, то приходилось нарочно грубить деревенским бабкам, а те, за неимением собеса, только счастливы бы поорать на других бабок. В это время, все понимали, что ссора лишь формальная часть хорошего утра и вступали со старой ведьмой в нешуточные перепалки, но никогда не переходили грань. Хоть бабка отошла от дел, внучка ее, причем с пренеприятнейшим характером, была сильной ведьмой. Но были и плохие дни, ни одна нормальная баба не хотела ругаться, и тогда Доасина была сама не своя, больше обычно бурчала на котов, внучку, доставалось даже псу на цепи за то, что тот недостаточно громко лает.
Но сегодня, наругавшись вдоволь, со сладостной улыбкой, она уже заходила домой. К этому моменту просыпалась Алисандрина и заканчивала готовить завтрак. Обычно, по тучам над бабушкой она понимала, стоит ли ей сегодня косить под домового и прятаться по углам дома или же день пройдет хорошо.
Сегодня все должно было быть хорошо.
Женщины завтракали, обсуждая необходимость запасов и, конечно же, как любые порядочные ведьмы, сплетничали о своем приеме. Из них двоих, только Алисандрина сейчас колдовала, старая Доасина отошла от дел, но узнать о том, кто просил приворот, а кто порчу на соседа было почти святой обязанностью, если у ведьм вообще есть хоть что-то святое.
После утренней ругани и сплетен Доасина усаживалась в старое кресло и либо вязала, либо разбирала травы и делала заготовки. Ее же внучка тем временем затевала ежедневную уборку. Обычно это были легкое выметание ссора и стирание вековой пыли с дальних полок, так, чтобы пришедшие на прием, думали, что здесь чисто. Но сегодня, была почти ежегодная поздневесенная уборка. Нужно было выкинуть старые настои, непригодные к использованию, избавиться от заплесневевших трав, разобрать все по срокам годности и так далее. На сегодня прием отменялся. И девушка, натянув на лицо какую-то заморскую ткань от всякой вредной ведьминой плесени приступала к своему самом нелюбимому занятию.
— Ба! — громко кричала она Доасине из кладовки, — когда же ты уже будешь маркировать эти банки?
— Ничего не знаю, — отвечала ей бабушка, — в мои года мы как-то жили и без маркировки!
— Ага, а его в твои года и динозавры по земле ходили! — причитала внучка, выливая непригодные зелья в таз.
Спустя пару таких баночек, водой из этого таза можно было умертвить весь мир. Запахом точно.
— Ба, а куда делся целый бутыль вишневой настойки?
— Какой такой вишневой настойки? — Удивилась Доасина, — куда задевала, там и ищи.
Алисандрина серьезно, уперев руки в бока, вышла к бабушке:
— Где я ее оставила, там на дне ветки плавают!
— Погоди, ты про сабельник, который стоит около левой стены между стеллажами?
— Я про вишневую настойку к праздникам, что стояла слева между стеллажами...
— А я-то думаю, что ж у меня колени липнут... - протянула бабушка, — думала, что это уже к смерти ласты склеиваются...
— Тьфу ты! Спросила бы хоть! Мы ж в этом году перетащили сабельник в погреб! И что теперь на праздники от артрита настойку пить будем?
— Ой да тебе, что не дай спирт, ты все выпьешь! – запричитала она, опустив глаза на вязание.
— А тебе, как я понимаю, что не дай любой спирт, ты его в колени вотрешь!
— Знаешь, что! Старость уважай!
— Знаешь что! Старость уважай! — перекривляла ее Алисандрина, — меня когда старость уважать будет? Делаешь тут, стараешься, а она, в колени все...
И не дожидаясь ответа, девушка ушла к себе обратно в кладовую. В душе она все еще бурчала на бабушку, но как мы знаем, бурчать на бабушек нельзя, потому что это исключительно их оружие, поэтому девушка погружала все более в работу. А точнее по косой стремянке взбиралась вверх с одной мыслью: «хоть бы не рухнуть».
Ведьмы далеко не бесстрашные. То, что они ходят по ночам в лес, на кладбища и общаются со всякими духами, еще не значит, что ничего этого они не боятся. Когда ведьма впервые переступает черту кладбища, в тринадцать лет (до этого семья запрещает ей там быть), то поджилки дрожат и так лет до тридцати точно подрагиваю у всех, потом уж ведьма привыкает ко всякому. Но бытовые мелочи, такие как высота, водоемы, публика, устрашали зачастую и ведьм невероятной силы.
«Интересно» — думала Алисандрина, выливая очередную банку, внутри которой жила плесень, — «Если из жизни, появившейся в этой банке, разовьется цивилизация, забудут ли они меня или будут почитать за бога?»
Но времени следить за еще одной зародившейся жизнью не было, поэтому все это должно отправится в помойную яму за огородом. Как раз, устрашающее месиво начало доходить до края таза, значит можно было слезть с этой невероятной высоты, размером в один метр.
Сразу по выходе из кладовки, девушку ослепил яркий свет дневного солнца, но не слухом, скорее душой, она почувствовала, что кто-то к ним спешил. Скорее всего, снова у деревенских что-то случилось.
Все такая же ослепленная, с тазом под боком она только успела, выходя, стянуть с лица повязку и тут же стала как вкопанная, пораженная сильнее, чем если бы в нее прямо сейчас среди ясного дня ударила молния.
Прямо перед ней, за невысоким забором было всего лишь три всадника на лошадях, покрытых попоной из зеленого бархата с вышитыми, проклятыми тремя цветками лютика.
Вид этих цветов слишком давно был выжжен на сердце Алисандрины. Это была старая рана, что оказалась гниющим, поглощающим болотом без шанса на выживание.
Молодой наездник, чье охраной были другие двое, не слезая с лошади, чуявшей беду, оттого неспокойно перескакивающей с ноги на ногу, крикнул девушке через забор:
— Здравствуй! Мне нужны ведьмы де Ремор, в деревни сказали, что они живут здесь
Прошло по меньшей мере лет сто, прежде чем до нее докатился смысл произнесенных слов. Кончиком языка, она все еще чувствовала поразившую ее молнию. Мир был в мгновении от собственного конца. Но ведьма де Ремор уже умела сдерживать свою силу.
— Нет здесь никого! — зло буркнула она, — когда будут не отчитались!
— А ты-то, кто сама? — недоверчиво заметил наездник.
— Садрия я, сиротка, взята за домом приглядывать, а тебя как величать? Чего передать ведьмам?
— Эй дура, — вскричал один из стражников, еле удерживая собственную лошадь, — перед тобой виконт Нодорд, аль глаза еще не раскрыла!..
Представленный виконтом взмахнул рукой в перчатке из тончайшей кожи, и слуга моментально замолк.
— Нодорд я, верно сказал он, ведьмам передай, что серьезное у меня к ним дело, дело за которое они сами могут стать баронессами, не обижу ни деньгами, ни покровительством!
Как же было прекрасно то, что всадники находились за забором и не слышали, как предательски со злобы скрипели зубы у Алисандрины, и даже никто не заметил, как начала вскипать вода в ее тазу, а рука судорожно сжимала и разжималась лишь с тем, чтобы не пустить в этого Нодорда, статного, напыщенного парнишку, силой всей своей ненависти и презрения.
— Передам! — через силу произнесла Алисандрина.
Всадники уже было собрались поворачивать в обратную дорогу, как через порог, толкая девушку, выбежала Доасина. Платок из собачьей шерсти, что она обычно повязывала на поясницу, еле держась на поясе, мотылялся у самих колен. Она была взъерошена как кошка, увидевшая своего давнего врага, но вместо торчащего хвоста старая ведьма устрашала своего противника древним, как сам мир посохом, что использовала сначала в колдовстве, теперь же, как костыль, когда ноги совсем переставали ее слушаться.
— Что ты сюда приехал! — кричала обезумевшая бабка, — позлорадствовать? Позлорадствую я на могиле, усаженной треклятыми лютиками! Ты захлебнешься в своем собственном яде!
Стражники на сходивших с ума лошадях попытались поддаться вперед, но то ли лошади, то ли их собственная трусость перед этой высохшей, но все еще ведьмой, то ли резкий жест виконта, приказывавшего им не вмешиваться, заставил мужчин даже отъехать на пару шагов.
— Я приехал просить помощи! Мне нужны ведьмы де Ремор! — еще громче крикнул виконт.
— Ах помощи просить! — перекрикивала его Доасина. — Вот мы, ведьмы де Ремор, но скорее я умру, чем помогу такому подонку, как любому из Нодордов! Мы людям помогаем, а нелюди пусть сами помощи ищут у кого хотят!
Внучка уже тянула Доасину в дом. Известно, чем это могло закончиться. Но бабушка будто и не думала уходить, прогоняя внучку, как назойливую муху со соей руки.
Виконт Нодорд слез с седла. Вмиг еще лошадь отскочила на пару метров, где ее перехватили стражники. Алисандрина уже повисла на руке бабушки, чтобы хотя бы так перехватить ее магию.
Парень прошел через калитку и встал прямо перед ведьмами:
— Вы должны поехать со мной, — серьезно сказал он, вглядываясь в душу сразу обеих ведьм.
Но, как ходят слухи, у ведьм не души, оттого Доасина уже размахнулась посохом.
— Не так помощи просят!
И в следующую секунду, посох бы обязательно ударил юного графенка, но Алисандрина уже толкала бабушку к дому, та все еще кричала:
— Пусти! Да я убью его! Щенок проклятый!
Только уж не вырывалась. Скорее она и сама хотела уйти подальше от этого ужасного человека.
Женщины вошли в дом, внучка усадила Даосину, которая теперь вовсе оцепенела. Теперь и ее поразила та самая молния.
Девушка же поспешила выйти обратно. Своими маленькими, но сильными ручками, она подняла таз и, проходя по периметру дома, бросила виконту, все еще стоящему в их дворе:
— Убирайся отсюда и не смей возвращаться!
— Погоди! — громко сказал он, догоняя проворную ведьму. — Мне действительно нужна ваша помощь!
— Ничем не можем помочь, — тихо произнесла ведьма, выплескивая плесневый бульон в помойную яму и также быстро, как пришла, возвращаясь домой.
— Да послушай меня хоть минуту! – прикрикнул виконт, хватая ведьму за локоть.
Тут же самого парня парализовало. Он так и замер, оказавшись во власти неземного страха. Девушка знала, что он сейчас чувствует. Казалось, его сердце, что теперь эхом отражалось в ушах, в глазах, в небе, теперь останавливалось и сам парень чувствовал те хрупкие мгновенья до того, как жизнь в нем вовсе должна была остановиться.
Стук. Стук. Ничего. Стук. Ничего. Стук. Ничего. Ничего. И лишь звенящая боль в ушах, сквозь которую донеслось неясное:
— Не смей касаться ведьмы Ремор, без ее согласия! Прочь отсюда!
И Алисандрина, стиснув зубы зашла в дом и вопреки всегдашнему обычаю, не запирать дверь, задвинула щеколду.
Проходя снова в кладовку, девушка заметила, как по лицу бабушки, все еще находящейся в ступоре, текла единственная слезинка.