По коням,
Тишина в квартире была такой тяжелой, что, казалось, её можно было потрогать руками. В одной комнате — надломленная жизнь и любовь, которая вдруг стала опасной; в другой, на кухне — холодная решимость и запах дешевого табака.
Зима сидел на полу, привалившись спиной к кровати. Его пальцы, сбитые в кровь о чьи-то зубы ещё вчера, осторожно поглаживали край одеяла. Он слышал, как Аня дышит — часто, прерывисто, с каким-то свистом, будто ей не хватало воздуха в этой душной комнате.
з: Помнишь, — тихо заговорил он, глядя в пустоту перед собой, —как мы фильм ходили смотреть? мы с тобой тогда ещё на кухню ушли... болтали, о том, о сём..Пацаны тогда ещё ржали, мол, Зима совсем поплыл...
Аня замерла, вслушиваясь в его голос. Этот голос был единственной ниточкой, удерживающей её над пропастью.
з: Я тогда и не знал, что можно вот так... — Зима запнулся, сглотнул ком в горле. — Что можно человека просто за то, что он есть, любить. Не за то, что он «правильный» или «свой». А просто... Анечка, ты для меня святая. И что бы там эти уроды ни выли на коробке, что бы ни шептали по подворотням — для меня ты чище их всех вместе взятых. Я за тебя каждого, кто косо посмотрит, в асфальт закатаю. Своими руками.
Аня медленно повернула голову. В полумраке её лицо казалось прозрачным. Она протянула дрожащую руку и коснулась его коротко стриженного затылка. Зима вздрогнул, закрыл глаза и прижался лбом к её ладони. В этом жесте было больше клятвы, чем во всех словах, которые когда-либо произносились на «сборах».
*
А на кухне Валера смотрел, как в стакане с чаем плавает одинокая чаинка. На столе лежал тот самый пакет — молоко, шоколад «Алёнка», зефир. Простые вещи, которые казались сейчас чем-то из другой, довоенной жизни.
Он вспомнил лицо Вовы. Вова был старшим, он был авторитетом, но даже в его глазах Валера вчера увидел тень сомнения. «Универсамовские» — они ведь как волки. Почувствуют слабину — загрызут. Для них «чистота» была не моралью, а инструментом власти. Если сестра «пацана» осквернена — это пятно на весь район. Так они считали. Так их учили.
Валера взял нож, нажал на кнопку. Лезвие выскочило со звонким клик.
т: Понятия... — прошипел он в пустоту. — Какие, к черту, понятия, если сестру родную в беде бросить надо?
Он вспомнил, как Аня маленькой всегда пряталась за его спину, когда во дворе лаяли бродячие собаки. И он всегда её защищал. Неужели сейчас, когда собаки стали двуногими и надели спортивки, он отступит?
Входная дверь тихо скрипнула. Это пришел Вова. Он не зашел в комнату, остался в коридоре, тяжело дыша. Валера вышел к нему.
в:Ну что? — спросил Валера, не убирая нож.
Вова поднял взгляд. Его куртка была расстегнута, лицо осунулось.
во: Сбор через час. Пацаны уже подтягиваются. Рэмбо и Николя мутят воду. Говорят, надо решать вопрос «по совести». Ты понимаешь, что это значит?
в:По их совести — это значит отшить Зиму, Марата и Аню гнобить? — Валера сделал шаг вперед, и в его глазах зажегся тот самый огонь, который заставлял врагов отступать в драках. — Слушай меня, Вова. Ты мне как брат. Но если ты сегодня на коробке не скажешь слово за них... если ты хоть на секунду позволишь им вякнуть... я забуду, что мы из одной группировки.
Вова молчал долго, глядя на пакет с едой на столе. Потом подошел и положил тяжелую руку на плечо Валеры.
во: Я уже всё решил, Турбо . Я за своих горой. Пусть хоть весь город против нас встанет. Иди за Зимой. Пора.
Валера кивнул. Взглянул на закрытую дверь Аниной комнаты. Оттуда больше не доносилось всхлипов — только ровный, тихий голос Зимы. Вахит не ушел. Он остался там, вопреки всем законам улиц, которые гласили, что пацан не должен марать репутацию «испорченной» девчонкой. Он медленно подошел к двери, постучал, а потом открыл. сестра сидела на кровати, перед зимой. она улыбалась.. не сильно, слегка, лишь уголками губ, но эта улыбка стоила ему целого мира.
т: пора. — прошептал он, лицо Ани изменилось—
а: Валер..—её взгляд метался от брата к зиме—
т: мы быстро, обещаю..
Аня лишь кивнула , проводив их взглядом.
Они вышли из квартиры в холодный казанский вечер. Снег падал крупными хлопьями, засыпая грязные дворы и серые пятиэтажки. Впереди, в свете тусклых прожекторов, чернела «коробка». Там уже стояли десятки людей в темных куртках. Там решалась их судьба.
но им было уже не страшно. Самый страшный бой они уже выиграли — внутри себя. Они выбрали человека, а не систему.
Снег на коробке был утоптан сотнями ног. В тусклом свете одного-единственного работающего фонаря толпа пацанов казалась единым темным зверем. Курили молча, пряча огоньки сигарет в ладонях. Когда Валера, Зима и Вова вошли внутрь ограждения, разговоры мгновенно стихли. Марат стоял уже там.
Тишина была не уважительной, а тяжелой, выжидательной. Пацаны расступились, пропуская их к центру.
Вова Адидас , встал в середину круга. Он обвел всех взглядом — тяжелым, предвещающим бурю. Валера, Марат и Зима встали чуть позади него, плечом к плечу.
во: Сбор по делу, — коротко бросил Вова. — Все знают, что вчера в «Снежинке» случился беспредел. Наших девчонок обидели. Наших. Аню и Айгуль.
Толпа глухо загудела. Слово «пострадали» в этом мире имело слишком четкий, грязный подтекст. Кто-то сплюнул под ноги. Из круга вышел Коля, поправляя козырек кепки — один из старших, парень с холодными глазами, который всегда держался буквы «пацанского закона» жестче остальных.
— Вов, мы всё понимаем, — начал Коля, и его голос в морозном воздухе прозвучал как хруст льда. — Обиду за девчонок надо смывать кровью. Мы поедем и разнесем их. Это не обсуждается. Но есть другой вопрос.
Он посмотрел прямо на Зиму, и тот не отвел взгляда.
— Обида кровная, — Коля посмотрел на Марата, потом на Зиму. — Но пацаны спрашивают. По закону улицы... девчонки теперь «нечистые». И те, кто с ними остается — тоже под вопросом. Мы не можем за собой «испорченных» водить. Марат, Зима — вы пацаны правильные, но... Либо вы их бросаете, либо...
з: Либо что? — перебил его Зима. Он сделал шаг вперед, выходя на свет фонаря. Его лицо, обычно спокойное, сейчас напоминало маску ярости. — Договаривай, Коля.
— Либо ты сам отшиваешься, — отрезал он. — Нам не нужны те, кто за собой хвосты такие тянет. Пацаны не поймут.
Валера почувствовал, как внутри него закипает лава. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.
т: Ты, Коля, сейчас про мою сестру говоришь, — прорычал Турбо, делая шаг к нему. — Про Аню. Которая с нами с детства. Которую вы все знаете. ты лично видел её семилетнюю, забыл как она по качалке мелкая бегала!? Ты её в «грязь» записываешь за то, что на неё стая псов напала?
— Правила не я придумал, Валера! — огрызнулся Коля. — Есть чистота пацанская. Если мы на это глаза закроем, завтра над нами весь город ржать будет. Скажут: «Универсамовские доедают за чужими».
Марат сделал шаг вперед, его лицо перекосилось.
м: Ты что сказал? — прошипел он. — Айгуль — моя девчонка. Она ни в чем не виновата! Её стаей зажали, пока мы там...
— Марат, остынь, — холодно перебил Коля. — Правила не мы придумали. Если девчонку тронули — она больше не может быть с пацаном. Это западло для всей группировки. Что нам пацанам другим говорить? Что у нас универсамовские с «порченными» гуляют?
Зима не стал дожидаться продолжения. Он сорвал с себя шапку и швырнул её в снег.
з: Слушайте все! — выкрикнул он так, что эхо отскочило от бетонных стен пятиэтажек. — Мне плевать на ваши правила, если они против человека! Аня — моя. И она чище каждого из вас, кто сейчас стоит и думает, как её побольнее ударить словом. Если вы считаете, что я «испортился» — отшивайте. Прямо здесь. Прямо сейчас. Но знайте: за неё я любому кадык вырву. Хоть врагу, хоть своему!
Валера сам был на грани. Он посмотрел на Колю, и в его взгляде была такая тьма, что тот невольно отступил на полшага.
т: Моя сестра, Аня, там была вместе с Айгуль, — медленно произнес Валера. — И если кто-то из вас, суки, хоть раз назовет её «порченной» — я не посмотрю на чины. Я каждому здесь зубы в горло вдавлю. Поняли меня?
В кругу повисла мертвая тишина. Это был вызов всему строю, всей системе, на которой держался их мир. Пацаны переглядывались. Кто-то смотрел в землю, кто-то — с вызовом на Зиму.
Вова медленно повернулся к Коле.
— Ты закон вспомнил, Коля? — тихо спросил он, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике Зимы. — А закон о том, что пацан своих в беде не бросает, ты не забыл? Аня — сестра Турбо. Значит, она нам всем сестра. Я лично знаю её с раннего детства, она ещё трёхлетняя была, я смотрел за ней. И если у кого-то язык повернется назвать её «грязной» — он будет иметь дело со мной. Лично.
Вова подошел к Коле вплотную, почти касаясь его лба своим козырьком.
— Мы сейчас поедем в «Снежинку». Но не для того, чтобы «очиститься». Мы поедем туда, чтобы показать всему городу: за наших девчонок мы будем рвать глотки. мы будем бить всех, кто остались, разобьем дом быта. И плевать мне, что скажут другие районы. Кто со мной — прыгайте в машины. — Вова обвел взглядом толпу. — Кто считает, что Аня нам больше не своя — выходи из круга. Сейчас.
Никто не шелохнулся. Коля долго смотрел Вове в глаза, потом медленно отвел взгляд и отступил назад, в тень.
— По коням, — скомандовал Вова.
Пацаны начали расходиться к машинам, гудя и обсуждая предстоящий налет. Валера подошел к Зиме и молча положил руку ему на плечо. Зима всё еще тяжело дышал, глядя на свою шапку, лежащую в снегу.
в: спасибо.
__________________________________
тяжело мне писать конечно такие истории... узнаем что там у Ани?