Лабиринт Зла, Но Я С Тобой До Дна

​Проснулась Эви от того, что всё её тело превратилось в одну сплошную, тупую, ноющую рану. Каждый вдох давался с огромным трудом, отзываясь в рёбрах противной, пульсирующей болью, от которой темнело в глазах. За тонкой деревянной перегородкой хижины уже вовсю гремела привычная утренняя суета: щебетали глейдерские птицы, где-то вдалеке перекрикивались Плантаторы, а сквозь узкие щели в ветхих ставнях пробивались первые бледные, ещё холодные лучи рассветного солнца. В Глейде, не спрашивая ничьего разрешения, наступал новый день.
​Эви со стоном пошевелилась, попытавшись перевернуться на бок, но тут же зашипела от неожиданного укола боли. Затекшие мышцы спины и шеи из-за сна на жёстком, ледяном полу за ночь превратились в сплошной окаменевший узел. Она медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, подняла голову с колен. Сдувая с лица растрёпанные, непослушные волосы, она замерла. В памяти мгновенно, яркой и безжалостной вспышкой, воскресли события вчерашнего вечера.
​Круг у костра. Разгорячённые, пьяные лица парней. Тяжёлое, пахнущее потом и землёй тело Бруно, навалившееся сверху. Удушье, песок на зубах и... Минхо. Его ледяной, режущий без ножа голос, ставящий против неё. И его абсолютно равнодушный, пустой взгляд, в котором не было ни капли жалости. Только холодный расчёт.
​Внутри снова мазнуло горькой, удушливой обидой, подкатившей к самому горлу. Однако утренняя прохлада, царившая в хижине, немного отрезвила перегруженную голову. Вчерашние слёзы, пролитые в подушку, теперь казались минутной, позорной слабостью, за которую было до безумия, до дрожи в поджилках стыдно.
​«Хватит ныть, - зло подумала она, стискивая зубы до скрежета и цепляясь за шершавую дверную ручку, чтобы заставить себя подняться. - Хватит строить из себя жертву. Больше эти шэнки от меня ни одной слезинки не увидят. Тем более он».
​Кое-как, шатаясь от слабости, встав на ноги, Эви подошла к небольшому, покрытому трещинами тазу с водой, стоявшему на тумбочке. Она зачерпнула полные ладони ледяной, сводящей пальцы жидкости и плеснула себе в лицо. Кожа мгновенно покрылась мурашками, дыхание перехватило, а остатки липкого сна окончательно улетучились. Из мутного зеркального осколка на неё смотрела бледная девчонка с залегшими тёмными кругами под глазами и упрямо, почти болезненно сжатыми губами. Приподняв край растянутой футболки, она поморщилась и судорожно выдохнула: на правом боку и рёбрах уже вовсю расцветал огромный, жуткий сине-бордовый синяк - отчётливый, уродливый подарок от Бруно.
​Вдруг в дверь негромко, но настойчиво постучали. Эви вздрогнула, её сердце испуганно забилось в грудную клетку, и она замерла, затаив дыхание.
​- Эви? Ты проснулась? - раздался из-за двери тихий, надтреснутый и явно обеспокоенный голос Ньюта. - Пожалуйста, открой. Я принёс кое-что от медиков. Парни ушли в Лабиринт полчаса назад, так что на поляне тихо. Давай я посмотрю твои рёбра.
​Эви тяжело, обречённо вздохнула, понимая, что от Ньюта так просто не отделаться. Этот парень обладал редким, невыносимым упрямством и не отступил бы, пока лично не убедился, что она дышит, ходит и не собирается помирать прямо здесь, на полу. Поспешно поправив футболку, чтобы скрыть синяк, она повернула хлипкую защёлку и приоткрыла скрипучую дверь.
​Ньют стоял на пороге, бледный, потрёпанный, с лёгкими тенями под глазами - судя по всему, спал он этой ночью не лучше неё. В руках он бережно держал небольшую глиняную баночку с резко пахнущей травяной мазью и кружку горячего, дымящегося чая.
​- Привет, - тихо сказал он, бегло и проницательно осматривая её бледное лицо. Заметив её настороженный, диковатый взгляд, он мягко, успокаивающе улыбнулся и чуть приподнял баночку. - Я же говорил, что приду. Джефф заставил меня поклясться всеми богами Глейда, что я вмажу в тебя половину этого крема, иначе он сам притащит сюда свои бинты и инструменты. Можно войти?
​Эви молча отступила в сторону, пропуская его внутрь. Ньют прошёл к кровати, аккуратно поставил кружку на тумбочку и сел на край проминающегося матраса, негромко похлопав ладонью рядом с собой.
​- Садись давай, воительница. И показывай, что там этот придурок Бруно тебе натворил.
​Эви нехотя подошла и села с самого края, демонстративно глядя куда-то в пол, лишь бы не встречаться с ним взглядом.
​- Я в порядке, Ньют. Правда. Воздух просто вышибло в драке, сейчас уже совершенно нормально дышать.
​- Ага, расскажи мне ещё сказки, в порядке она, - недоверчиво и хмуро хмыкнул блондин.
​Он аккуратно, стараясь не причинить лишней боли, потянул вверх край её футболки. Когда его взгляд упал на огромный, наливавшийся страшной синевой кровоподтёк на худых рёбрах, его челюсть заметно сжалась, на скулах заиграли желваки, а в тёплых глазах промелькнула непривычная, холодная злость.
​- Шэнк хренов... Надо было самому ему вчера врезать, а не разнимать.
​Ньют зачерпнул пальцами немного прохладной мази и начал осторожными, круговыми движениями втирать её в повреждённую, воспалённую кожу. Эви резко втянула воздух сквозь зубы от пронзительной боли, её пальцы судорожно вцепились в одеяло, но она упрямо не издала ни звука.
​- Прости, прости, - тут же отозвался Ньют, действуя ещё мягче, едва касаясь кожи. - Тебе нужно было остаться у костра. Бруно полным идиотом себя выставил, парни его всю ночь песочили за то, что он на девчонку с кулаками полез. Алби с утра выписал ему три дня тяжелейших работ на Плантациях без права на глейдерский напиток.
​Эви молчала. Ей было глубоко плевать на Бруно, на его наказание и на мнение остальных. Её душу выжигало совсем другое, и Ньют, будучи чертовски проницательным парнем, это прекрасно понял. Он перестал втирать мазь, оставив свою тёплую ладонь на её неповреждённом плече, и мягко, но настойчиво заставил её посмотреть себе в глаза.
​- Он придурок, Эви, - негромко, но очень серьёзно сказал Ньют. - Минхо. Я видел, куда ты посмотрела перед тем, как Бруно тебя швырнул. Не слушай то, что он болтает. У него язык всегда вперёд мозгов бегает, особенно когда дело касается новеньких. Он просто... такой, какой есть. Гордый, заносчивый штырь, который видит только свои карты.
​Слова Ньюта попали точно в цель, задев за самое живое. Внутри Эви снова поднялась лавина той самой горькой обиды, которая в секунду смешалась с утренней, звенящей яростью.
​- Мне плевать на него, - холодно, резко и с нажимом отрезала Эви, демонстративно сбрасывая его руку со своего плеча и резко одёргивая футболку. - Мне абсолютно плевать, что он думает, что он говорит и на кого он там ставит свои паршивые ставки. Он для меня - пустое место. Никто.
​Ньют посмотрел на неё с грустной, бесконечно понимающей улыбкой. Он видел её насквозь, знал, что она врёт - и ему, и, в первую очередь, самой себе, - но спорить и бередить рану не стал. Он просто вздохнул и протянул ей тёплую кружку.
​- Вот и отлично. Выпей это, станет легче. А потом Фрайпан ждёт тебя на кухне. Работу в Глейде никто не отменял, салага.
​--------
​Горячий травяной чай действительно немного притупил ноющую боль в груди, растёкшись по телу приятным теплом, но мысли в голове Эви продолжали крутиться вокруг одного и того же лица. Она быстро, обжигаясь, допила отвар, поблагодарила Ньюта коротким кивком и, собрав всю свою волю в кулак, направилась к кухне.
​Глейд уже жил своей обычной, отлаженной дневной жизнью. Плантаторы возились на грядках, копаясь в земле, из загонов доносилось ленивое хрюканье свиней, а у гигантских воротных плит Лабиринта, которые теперь были наглухо закрыты, стояла давящая, монументальная тишина. Бегуны ушли на рассвете, растворившись в сером бетоне, и Эви была искренне рада тому, что ей не пришлось сталкиваться с Минхо утренней порой.
​У кухни её встретил Фрайпан. Стоило Эви переступить порог, как грузный повар замер со скалкой в руках, оценивающе и с явным беспокойством оглядывая её с ног до головы.
​- Ну и задала ты вчера жару, салага, - хмыкнул он, но в его густом голосе не было ни капли издевки, скорее - молчаливое уважение. - Бруно сегодня ходит тише травы, пониже травы. Алби ему знатную головомойку устроил перед всеми. Как твои рёбра?
​- Жить буду, - коротко и глухо бросила Эви, поспешно завязывая на талии плотный холщовый фартук. - Давай работу, Фрай. Мне нужно срочно чем-то занять руки.
​Повар понимающе кивнул, не став лезть в душу, и указал на огромный, пыльный мешок картошки и гору грязных, покрытых нагаром котлов.
​Эви с головой ушла в работу. Она чистила, резала, мыла, сознательно выжимая из своего травмированного тела все силы, чтобы заглушить голос разума и эту дурацкую обиду. Каждый раз, когда рёбра стреляли острой болью при малейшем нагибании, перед её глазами вспыхивал тот равнодушный, скользящий мимо взгляд Минхо, и Эви начинала тереть кастрюли с двойным, яростным усердием, сдирая кожу на пальцах.
​Время пролетело незаметно, смазавшись в одну сплошную полосу физического труда. Наступил вечер. Солнце стремительно катилось за титанические стены, и вдруг по всему Глейду пронёсся оглушительный, тяжёлый, вибрирующий скрежет - стены Лабиринта начали закрываться.
​Сердце Эви против воли пропустило болезненный удар. Она замерла у открытого окна кухни, медленно вытирая влажные руки полотенцем. Из закрывающихся ворот, тяжело дыша, согнувшись и покрытые серой лагерной пылью, один за другим выбегали Бегуны. Томас, Итан, Скай... и, наконец, Минхо. Он бежал первым, как всегда - уверенно, мощно, словно этот многокилометровый марафон был для него обычной прогулкой.
​Эви хотела отвернуться. Честно хотела уйти вглубь кухни, но какая-то гордость заставила её остаться у окна. Она упрямо вскинула подбородок, глядя прямо на него сквозь вечернюю дымку.
​Минхо остановился посреди поляны, упираясь руками в колени и жадно, хрипло глотая прохладный воздух. Он стянул с лица потёртую кожаную повязку, взъерошил влажные от пота волосы и... резко, будто повинуясь какому-то инстинкту, повернул голову в сторону кухни. Словно точно знал, что она стоит именно там и смотрит на него.
​Их взгляды снова встретились через разделявшее их расстояние поляны. Но в этот раз Эви не стала сжиматься, опускать глаза или прятаться за шторкой. В её глазах застыла холодная, злая, несгибаемая решимость. Она смотрела на него сверху вниз, всем своим видом транслируя: «Ты не сломал меня. Твоя выходка меня не уничтожила. Она меня разозлила».
​Минхо смотрел на неё пару долгих, звенящих секунд. Его лицо оставалось таким же каменно-непроницаемым, как и вчера у костра. Не сказав ни слова, никак не изменившись в лице и даже не поведя бровью, он просто равнодушно отвернулся и размашистым шагом зашагал в сторону Картографической комнаты, на ходу небрежно швырнув свои блокноты бегущему рядом Томасу.
​Эви с силой, едва не порвав ткань, задернула шторку на окне кухни. Обида внутри окончательно перегорела, оставив после себя только чистую, концентрированную, ледяную злость.
​«Ладно, куратор, - подумала она, сжимая кулаки так, что побелели и затрещали суставы. - Поиграем. Посмотрим, кто из нас выдохнется и сломается первым».
​Голос Фрайпана заставил Эви вздрогнуть и оторваться от созерцания плотной ткани. Повар стоял у большого деревянного стола, вытирая руки полотенцем, и кивал в сторону двух тяжелых, запотевших глиняных кувшинов, наполненных колодезной водой.
​- Парни только что из Лабиринта, вымотались как черти, а Чак где-то опять запропастился. Эви, не могла бы ты отнести воду Бегунам? - спросил он, добродушно и немного просяще глядя на неё. - Они сейчас в Картографической, отчеты строчат. Им там после бега точно горло сушит.
​Внутри у Эви всё моментально сжалось в тугой, болезненный комок. Идти туда? Туда, где сейчас находится Минхо, после всего, что произошло? Смотреть на его высокомерную, непрошибаемую физиономию? Меньше всего на свете ей хотелось сейчас оказывать ему какие-то услуги, пусть даже это была обычная, жизненно необходимая вода.
​Она открыла было рот, чтобы соврать, сказать, что у неё ещё полно немытой посуды или что рёбра разболелись с новой силой, но вовремя осеклась.
​«Если я откажусь, это будет выглядеть трусостью, - пронеслось у неё в голове. - Будто я его боюсь. Будто он победил, растоптал меня своими словами. Ну уж нет. Хрен ему».
​- Да, конечно, Фрай. Без проблем, - как можно спокойнее и безразличнее ответила Эви, хотя её голос всё равно прозвучал чуть резче и суше, чем требовалось.
​Она подошла к столу, на ходу резким движением снимая фартук и бросая его на скамью. Схватившись пальцами за шершавые ручки кувшинов, она рывком потянула их вверх. Ушибленные рёбра тут же отозвались острой, пронзительной, ослепляющей болью - мазь Ньюта немного сняла воспаление, но тяжелая ноша заставила травмированные мышцы снова занять оборонительную позицию. Эви до крови закусила изнутри губу, сдерживая рвущийся наружу стон, перетерпела секундную вспышку темноты перед глазами и, упрямо выпрямив спину, шагнула во двор.
​Вечерний Глейд стремительно окутывали прохладные, синие сумерки. Возле Картографической хижины было непривычно тихо. Эви подошла к массивной деревянной двери, за которой слышался приглушенный, усталый гул голосов. Она глубоко вздохнула, стараясь выровнять сбивающееся дыхание, и толкнула дверь ногой.
​Внутри было накурено, душно и пахло сыростью и графитом. Томас и еще двое Бегунов сидели за столом, который был погребён под обрывками пергамента, углями для черчения и линейками. Минхо стоял чуть поодаль, в полутени, опершись поясницей о край массивного дубового стола и скрестив руки на груди. Он что-то негромко, отрывисто диктовал Томасу, но стоило двери с надрывным скрипом отвориться, как все разговоры в комнате мгновенно, как по команде, прекратились. Бегуны обернулись.
​Эви прошла внутрь хижины, отчаянно стараясь идти ровно, чеканя шаг, и не показывать, как сильно тяжелые кувшины оттягивают её ноющие, горящие огнём руки. Она с глухим, тяжелым стуком опустила глиняные сосуды на край свободного стола.
​- Фрайпан просил передать, - холодно, чётко и безжизненно произнесла она, принципиально смотря куда угодно - на Томаса, на разбросанные карты, на покрытые плесенью стены - но только не в сторону Минхо.
​Томас благодарно, немного растерянно улыбнулся и тут же потянулся к одному из кувшинов.
​- О, Эви, спасибо огромное! Горло просто дерёт после седьмого сектора, там сегодня пылища была жуткая, - он жадно сделал несколько больших глотков прямо через край, утирая рот тыльной стороной ладони. Остальные Бегуны тоже заметно оживились, откладывая угольки и разбирая жестяные кружки.
​В комнате повисла странная, густая и натянутая тишина. Все присутствующие, включая Томаса, слишком хорошо помнили вчерашний вечер у костра и то, с каким хрустом и треском закончилась потасовка. Парни бросали на Эви короткие, слегка виноватые, сочувственные взгляды, но она оставалась неподвижной, гордой и холодной, словно высеченная из камня статуя.
​Минхо даже не пошевелился. Он всё так же стоял в своей излюбленной позе, скрестив руки на груди, и молча, из-под полуприкрытых век наблюдал за ней. Его тяжелый, сканирующий взгляд, казалось, физически обжигал её кожу.
​Эви резко развернулась, собираясь уйти так же гордо и стремительно, как и вошла, но в этот несчастный момент рёбра снова прострелило дикой, пульсирующей болью - резкий поворот корпуса дал о себе знать. Она против своей воли тихо, судорожно втянула воздух сквозь плотно сжатые зубы и на долю секунды прижала ладонь к правому боку, слегка согнувшись от спазма.
​- Эви, ты как? - обеспокоенно спросил Томас, мгновенно опуская кружку на стол. - Джефф же сказал, тебе вообще лучше полежать сегодня, а не тяжести таскать.
​- Я в порядке, - резко, едва ли не выплёвывая слова сквозь зубы, отрезала она, мгновенно выпрямляя спину струной. Слабость, жалость к себе - это последнее, что она собиралась демонстрировать в этом проклятом месте.
​Наконец, её внутренний предохранитель не выдержал. Эви вскинула голову и посмотрела Минхо прямо в упор, глаза в глаза. В этот момент ей до боли, до крика хотелось увидеть в его лице хоть каплю вины. Хоть какое-то подобие человеческой реакции, мимолётную эмоцию, сожаление о том, что из-за его слов её едва не покалечили.
​Но куратор Бегунов остался верен своей пугающей сути. Его лицо было абсолютно, кристально непроницаемым, словно маска. Он лениво, почти брезгливо скользнул взглядом по её руке, судорожно прижимающей рёбра, а затем медленно, демонстративно перевёл глаза обратно на разложенную карту Лабиринта, словно её физическое присутствие здесь полностью испарилось. Полное, звенящее, уничтожающее равнодушие. Он даже близко к кувшину не прикоснулся, будто брезговал пить воду, которую принесла она.
​Эта ледяная, глухая стена разозлила её сильнее любого, самого грязного оскорбления Бруно. Обида, смешанная с бешеной, клокочущей яростью, мертвой хваткой сдавила горло.
​- Приятного аппетита, Бегуны, - с ядовитым, зловещим спокойствием произнесла Эви.
​Она круто повернулась на каблуках и стремительно вылетела из Картографической хижины, с силой захлопнув за собой тяжелую деревянную дверь. Оказавшись на прохладном, спасительном вечернем воздухе, она сделала глубокий, судорожный вдох, мысленно пообещав себе, что Минхо ещё захлебнётся своим высокомерием. Он пожалеет о каждом своём слове и о каждом своём равнодушном взгляде.
---
​Дверь Картографической захлопнулась с такой нечеловеческой силой, что на бревенчатой стене слегка перекосился один из старых чертежей, а со стола посыпалась угольная пыль. В комнате снова воцарилась тяжелая, гнетущая тишина, прерываемая лишь тихим бульканьем остатков воды, которую Томас наливал в кружку.
​Парни растерянно переглянулись. Итан покачал головой, делая затяжной глоток, и первым нарушил это удушающее молчание:
​- Жаль мне её, если честно, - негромко вздохнул он, косясь на закрытую дверь, за которой скрылась девчонка. - Девчонка вчера чуть лёгкие на песчанике не выплюнула. А сегодня корячится, эти неподъёмные кувшины нам таскает, хотя едва дышит от боли. Бруно её приложил знатно, у неё там живого места нет.
​Томас хмуро кивнул, устало потирая переносицу испачканными в угле и дорожной пыли пальцами. Атмосфера в комнате сделалась невыносимо тяжёлой, давящей на плечи.
​Итан повернулся к дальнему концу стола, где всё так же неподвижно, словно изваяние, стоял их куратор, и спросил напрямую, не скрывая осуждения:
​- А тебе, Минхо? Тебе вообще как?
​Минхо даже не поднял головы от чертежа Лабиринта. Его пальцы оставались абсолютно спокойными. Он лениво перевернул обломок уголька, оставив на пергаменте жирную, жирную чёрную черту, перечеркнувшую один из коридоров, и ответил абсолютно плоским, ледяным голосом, в котором не было ни единого намека на человеческую эмоцию:
​- Похуй.
​Томас резко, с шумом вскинул на него глаза, сжав челюсти до хруста от такой откровенной, граничащей с жестокостью черствости.
​- Минхо, она из-за твоих слов вчера отвлеклась! - не выдержал Томас, резко подавшись вперёд всем телом и упираясь ладонями в стол. - Ты это прекрасно знаешь! Мог бы хоть каплю уважения проявить к ней. Она упрямая, притащила нам эту чёртову воду, переступив через себя...
​- Моё дело - Лабиринт, Томас. А не сопли салаг вытирать и чужие травмы подсчитывать, - жестко отрезал Минхо.
​Он наконец поднял свой пустой, холодный и абсолютно равнодушный взгляд черных глаз.
​- Если она ловит бревном по голове от каждого брошенного слова со стороны - в Лабиринте ей делать нечего. Там её сожрут в первые пять минут, и никто плакать не станет. Свободны. Живо сдавайте отчёты за день и валите спать. Разговор окончен.
---
​...Эви шла по темнеющему, погружающемуся в ночь Глейду, едва сдерживая крупную дрожь во всём теле. Злость, которая только что горела в её груди праведным огнём, на прохладном воздухе начала стремительно, предательски остывать, оставляя после себя лишь глухую, выматывающую физическую боль и ту самую удушающую, мерзкую обиду.
​Она до боли, до белых костяшек сжимала кулаки, снова и снова прокручивая в голове эти секунды. Как Минхо даже не посмотрел на неё. Как демонстративно, подчеркнуто отвернулся к своим картам, вычеркнув её из реальности.
​«Для него меня просто не существует, - пронеслось в её опустевшей голове, и от этой мысли к горлу снова подступил горький, царапающий комок. - Я для него пустое место. Очередная обуза, девчонка-салага, которая путается под ногами и мешает работать великим Бегунам».
​Ушибленные рёбра невыносимо ныли при каждом шаге, напоминая о вчерашнем позоре и падении в пыль. Эви казалось, что все глейдеры, мимо которых она сейчас проходит в темноте, смотрят на неё исключительно с жалостью. А жалость она ненавидела больше всего на свете - она делала её слабой.
​Она не пошла на общий ужин к костру. Видеть кого-то, отвечать на участливые расспросы Ньюта или ловить сочувствующие, жалостливые взгляды маленького Чака сейчас было выше её сил. Это бы просто добило её. Вместо этого Эви почти бегом, с трудом сдерживая стоны боли, вернулась в свою одинокую хижину, резко толкнула хлипкую дверь и заперлась изнутри на все защёлки.
​В комнате царила густая, чернильная темнота и тишина. Она принципиально не стала зажигать масляную лампу. Плантаторские ботинки полетели в угол. Прямо в одежде Эви обессиленно, словно подкошенная, упала на кровать, уткнувшись лицом в жесткую подушку.
​Грубая ткань почти сразу стала влажной. Слёзы, которые она с таким титаническим трудом сдерживала в душной Картографической хижине, теперь с новой силой душили её, вырываясь наружу. Она плакала тихо, навзрыд, до судорог, отчаянно кусая края подушки, чтобы никто за тонкими деревянными стенами хижины не услышал этой минутной слабости.
​Она плакала от невыносимой физической боли в сломанных рёбрах, от жуткой несправедливости этого мира, но сильнее всего - от этого невыносимого, ледяного «похуй», которое, хоть она и не слышала его из уст Минхо лично, буквально сквозило в каждом движении куратора, в каждом его жесте.
​Засыпая в мокрой подушке, Эви сквозь слёзы пообещала себе, что завтра всё изменится. Завтра она заставит себя подняться на рассвете, заставит себя работать через любую боль, стиснув зубы. Но сегодня, в глухой темноте своей комнаты, она позволила себе побыть просто человеком. Позволила себе быть слабой и до боли, до скрежета зубов возненавидеть этот Глейд, Лабиринт и его чёрствого, бездушного куратора.
--------
3257 слов, как вы думаете об такой обстановке?? Спасибо за чтение ❤