сталь и универсам / турбо.

Следующие семь дней пролетели как один. Утром Алёна уходила в ателье, вечером приезжала к Турбо. Иногда он забирал её сам, иногда она добиралась на троллейбусе. Они молчали в машине, держались за руки на светофорах, ужинали при тусклой лампе. Всё было тихо, почти бытово — и в этой тишине было что-то новое, непривычное. Турбо перестал курить в квартире — выходил на лестничную клетку. Алёна приносила продукты и учила его варить суп. Получалось не очень, но она не жаловалась.

Грек молчал. Лёха посматривал с любопытством, но не лез. Надя вела себя тихо — может, боялась, что Алёна теперь будет к ней строже. Тамара вздыхала: «Всё к лучшему, Апина. Видно, что он тебя любит». Алёна не спорила. Она сама не знала, что такое «любит». Но когда Турбо смотрел на неё — внутри становилось тепло.

В субботу, через неделю, они остались у него дома. Весь день валялись на диване, смотрели старый фильм по телевизору, ели пельмени из морозилки. Турбо держал её за руку, иногда целовал в висок. Алёна чувствовала, как он скучает — даже когда рядом.

— Валера, — сказала она. — Ты не жалеешь, что Лена ушла?

— Нет.

— Совсем?

Он повернулся к ней, посмотрел в глаза.

— Я жалею, что не сделал этого раньше. Что заставлял тебя ждать.

— Я не ждала. Я просто...

— Что?

— Я просто боялась поверить.

Он притянул её к себе, обнял. Она уткнулась носом ему в шею — пахло табаком и морозом, даже в квартире. Этот запах стал для неё родным.

— А что теперь? — спросила она.

— Теперь — живём. Вместе.

— Я не перееду к тебе. Не сейчас.

— Я не прошу.

— А что ты просишь?

— Останься сегодня. И завтра. И послезавтра.

Она усмехнулась.

— Ты стал говорить красиво.

— Это ты научила.

Они поцеловались — медленно, с тем же теплом, что и в первую ночь. Алёна улыбнулась, когда он отстранился.

— Я люблю тебя, — сказала она. В первый раз — не в ответ, не с намёком. Просто так.

Он замер. Потом обнял её крепко-крепко.

— Я тоже. Очень.

Она не стала говорить, что знает.

За окном темнело. В комнате горела только лампа на тумбочке. Они лежали, обнявшись, и слушали, как за стеной кто-то играет на пианино — гаммы, неразборчиво, но спокойно.

— Ты переедешь ко мне когда-нибудь? — спросил он в темноту.

— Когда пойму, что это навсегда.

— Это навсегда.

— Докажи.

Он не ответил. Только поцеловал её в плечо.

— Докажу.

Она закрыла глаза.

— Я подожду.