Меня два

– Мы в безопасности. Сейчас отпущу.

Ее голос был плоским, лишённым эмоций, как инструкция голосового ассистента. Палец с коротко остриженным ногтем нажал на планшете. Раздался слабый, едва уловимый щёлк, будто сработал замок в дорогом сейфе, а следом — облегчающее шипение пневматики. Массивная хромированная клешня, державшая его на весу, разжалась.

Опора исчезла.

Бискас рухнул на холодный металлический пол, ударившись локтем. Боль, острая и ясная, пронзила сустав, но была ничем по сравнению с давящим ужасом, который только что сковал всё его тело. Он лежал, прижимаясь щекой к прохладной, отполированной до зеркального блеска поверхности, хватая ртом воздух. Воздух пах озоном, техническим маслом и… мятой? Да, лёгкий, свежий, почти лекарственный оттенок мяты витал в стерильной атмосфере, странно контрастируя с запахом машин и страха.

Шаги. Лёгкие, бесшумные, но отчётливые на идеально ровном металле. Они остановились рядом. Он поднял взгляд, преодолевая тяжесть в шее, будто его голову отлили из свинца.

Она стояла над ним, чуть склонившись. Её фиолетовые глаза, холодные и бездонные, как космическая туманность, скользнули по его скомканной фигуре без тени интереса. В них не было ни жалости, ни триумфа. Лишь что-то среднее между презрением и усталой досадой — выражение, которое обычно резервируют для неисправного оборудования или случайно наступившего в лужу.

— Чего разлёгся? Идём.

Голос — как удар хлыста. Короткий, резкий, лишённый интонаций. Не приказ, а констатация следующего неизбежного действия. С его обсуждением даже не стоило начинать.

Стиснув зубы до хруста, Бискас оттолкнулся от пола, ощущая, как по ногам пробегает предательская, мелкая дрожь. Гнев начал вытеснять паралич, горячими, густыми волнами поднимаясь от солнечного сплетения к горлу. Он выпрямился, чувствуя каждую зажавшуюся мышцу спины. Его взгляд упёрся ей в спину — узкую, прямую, неприступную, затянутую в чёрную ткань, которая поглощала свет. Эта спина говорила об отсутствии страха и сомнений сильнее любых слов.

— Стой!

Его собственный голос прозвучал хрипло, сдавленно, но твёрже, чем он ожидал. В нём дрожала не только ярость, но и остаток того дикого, животного ужаса, который ещё не успел отступить.

Она замерла, не оборачиваясь. Её поза, полная расслабленной уверенности, выражала лишь один безмолвный вопрос: «Серьёзно? Сейчас?»

— Ты… ты та самая Мятная кошка, — произнёс он, пытаясь вложить в слова обвинение, вызов, но получилась лишь жалкая констатация факта, утонувшая в гуле вентиляции.

Она медленно, с преувеличенным, почти театральным терпением, повернулась к нему лицом. Свет от встроенной в стену голубоватой панели управления упал на её черты, выхватывая высокие скулы, тонкий, идеально ровный разрез холодных фиалковых глаз и лёгкую, пренебрежительную складку у губ. В её взгляде не было ни тени страха — лишь бесконечное, ледяное раздражение.

— Вообще-то, — произнесла она наконец, отчеканивая каждое слово так, будто объясняла очевидное глухому и недалёкому ребёнку, — у меня имя есть.

Бискас сглотнул. Ком в горле был горячим и колючим. Он стоял перед ней, чувствуя себя не героем, пробравшимся в логово врага, а глупым, потерянным котёнком, которого только что отчитали за лужу на дорогом ковре. Его гнев застрял где-то между рёбрами, смешавшись со жгучим, унизительным стыдом.

— А… а… как тебя зовут? — спросил он, заставляя свой голос звучать ровно, почти нейтрально, и презирая себя за эту вымученную нейтральность.

Она смерила его долгим, оценивающим взглядом. Взглядом, который сканировал, взвешивал и, казалось, мгновенно выдавал полный отчёт о его уязвимостях, страхах и коэффициенте интеллекта. Пауза затянулась, наполняясь лишь равномерным гулом систем жизнеобеспечения. Потом её губы, тонкие и бледные, как лепестки засушенного цветка, тронула едва уловимая, горькая усмешка. В ней не было ни капли тепла.

— Он даже имя моё утаил. В своём стиле.

Она выдохнула эти слова, и в её голосе, холодном и отточенном, как скальпель, прозвучала странная смесь — стальная, непоколебимая гордость и глубокая, застарелая горечь, въевшаяся в самую суть, как ржавчина на лезвии после долгих лет в ножнах. Она отвернулась, её плечи под чёрной тканью на мгновение сжались, выдав ту самую усталость, которую её осанка так старательно, так яростно скрывала.

— Меня зовут Ванесса.

Слово «он» повисло в воздухе между ними тяжёлым, неозвученным обвинением. Оно было заряжено такой ненавистью и презрением, что казалось почти осязаемым. Бискас понял, о ком она. В его голове, ещё туманной от боли и шока, всплыл образ Крискаса с его сладкими, липкими улыбками и ядовитыми, обволакивающими советами. Или… всё-таки Прискаса? Того самого брата, чьи черты в его памяти начали расплываться, сливаясь с холодным блеском приборов и запахом больничного антисептика? Граница между этими именами, между тем, кого он любил, и тем, кого должен был бояться, в его сознании превращалась в зыбкую, опасную трясину, затягивающую всё глубже.

— А про тебя я и так всё знаю, — бросила она напоследок через плечо, уже отворачиваясь. Это прозвучало не как угроза, а как скучный, давно установленный факт. Как будто где-то на её сервере лежал подробный досье с его биографией, привычками, страхами и слабостями, проанализированный, подшитый и давно покрытый цифровой пылью. От этой мысли стало ещё холоднее, будто он раздетым стоял на ледяном ветру.

— Идём, — повторила Ванесса уже без прежней ядовитой резкости, но с непререкаемой, абсолютной авторитетностью, не оставляющей пространства для спора, сомнений или задержек.

Она повела его по лабиринту узких, идеально чистых коридоров, вырезанных прямо в скальной породе. Стены были гладкими, будто отполированными, без единого шва, сливаясь с полом и потолком в единую, бездушную геометрию. Это было не логово маньяка, а высокотехнологичный бункер, стерильный и функциональный до мозга костей. Воздух фильтровался с тихим шипением, пахнул озоном и холодным, несвежим металлом. Свет лился из встроенных в потолок панелей, белый и безжалостный, не оставляя теней для укрытия, сглаживая все контуры, делая пространство нереальным. Она шла быстро и уверенно, не оглядываясь, её чёрная, облегающая одежда почти сливалась с полумраком у стен, делая её похожей на живую, движущуюся тень, ведущую его в самое сердце скалы.

— Подожди… так это… это ты создала Клекса? — спросил он, едва поспевая за её широкими, размашистыми шагами. Его голос, неуверенный и сбивающийся, потерялся в гуле вентиляции.

Она молчала. Только её спину видел он, напряжённую и неприступную. Они прошли мимо очередного ответвления, где за прозрачной перегородкой мерцали стеллажи с аккуратными рядами каких-то цилиндрических капсул.

— Да, — наконец отрезала она, не замедляя хода. Голос был таким же ровным и безличным, как и всё вокруг. — Мы занимаемся разработкой домашних ассистентов. Универсальных. Они могут многое. Но пока… в процессе.

«В процессе». Слово прозвучало как эвфемизм. Как «в стадии незавершённых экспериментов», «с непредсказуемыми побочными эффектами», «с возможным захватом сознания пользователя». Бискас молча кивнул самому себе, понимая, что большего объяснения он не получит. Во всяком случае, не сейчас.

Наконец они остановились перед ещё одной дверью, ничем не отличающейся от десятка других. Ванесса приложила ладонь к панели. Бесшумно, без щелчков и шипения, створка отъехала в сторону.

Комната была небольшой, почти кельей. Такой же стерильной, но здесь, помимо голубоватого света панелей, горела одна-единственная лампа над столом, заваленным бумагами и платами. И в центре этой камеры, на простом металлическом стуле, сидел он.

Голубой кот. Чуть меньше ростом, чем тот, которого Бискас уже видел. Видел когда то в прошлом. Его шерсть была того же неестественного аквамаринового оттенка, но тусклее, будто выцветшей. Длинная, неровная чёлка почти полностью закрывала один глаз. На нём был простой, потрёпанный коричневый комбинезон, похожий на рабочую робу. Его глаза, когда он поднял голову на звук открывающейся двери, были серо-голубыми. Не пылающими яростью, не безумными. Просто… усталыми. Невероятно, бездонно усталыми. И в них читалось не страх, а тихое, почти апатичное ожидание.

Ванесса вошла в комнату, отступив на шаг, жестом указав Бискасу остаться на пороге.

— Эксперимент номер тридцать три, — произнесла она, и её голос приобрёл странные оттенки — не гордости и не сожаления, а скорее усталой констатации сложного технического факта. — Единственный выживший. Среди всех тридцати двух предыдущих попыток.

Она сделала паузу, её взгляд скользнул по сидящему коту, затем вернулся к Бискасу.

— Ну, кроме Тридцать второго. Впискаса. Бывшего Лискаса.

Она произнесла это имя — Впискас — с холодной, чёткой интонацией, будто вводя новый термин в уравнение.

— Того, кто однажды решил, что лучше быть охотником, чем вечной жертвой.

Тишина в комнате после этих слов стала напряжённой и странно опасной..

Продолжение следует..