Обрученная с монстром

Джеймс не шелохнулся.

Лишь на мгновение напряглась челюсть, а пальцы, до этого спокойно лежавшие вдоль тела, медленно сжались в кулаки. Костяшки побелели, натянутая кожа казалась почти прозрачной.

Он смотрел только на неё.

Не на застывших в недоумении гостей. Не на растерянного регистратора. Только на Амели.

В его взгляде не было слёз. Не было растерянности. Только холод. Такой пронзительный, первобытный холод, от которого в легких становилось трудно дышать, а воздух вокруг, казалось, застывал, превращаясь в лед.

На долю секунды ему почудилось, что он ослышался. Что она сейчас звонко усмехнётся, прищурится и скажет, что это лишь глупая, жестокая шутка.

Но она молчала.

И именно это тяжелое, вакуумное молчание ударило по нему сильнее любого выстрела.

Джеймс сделал медленный, глубокий вдох, через силу стараясь сохранить лицо перед десятками глаз, жадно ловивших каждое его движение. В уголке его губ дрогнула едва заметная усмешка — не от веселья, а от горького, невозможного неверия в происходящее.

— Значит... вот как, — тихо произнёс он, не разрывая зрительного контакта.

В его голосе не было ни крика, ни истерики. Лишь опасное, звенящее спокойствие человека, который уже принял решение. Он привык добиваться своего. Привык защищать то, что считал своим по праву. И сейчас, впервые в жизни, он столкнулся с тем, что не мог подчинить себе — не мог заставить человека добровольно произнести одно-единственное слово.

«Да».

От этой мысли внутри всё скрутило тугим узлом. Он медленно опустил взгляд на её руки, затем снова посмотрел в её глаза.

— Ты действительно сделала свой выбор? — спросил он почти шёпотом.

В его глазах смешались боль, жгучее разочарование и уязвлённая, кровоточащая гордость. На лице не дрогнул ни один мускул, но каждый, кто знал Джеймса достаточно долго, понимал: за этим ледяным фасадом скрывается буря, способная стереть всё на своем пути.

— Сделала, — коротко кивнула Амели.

Она с трудом подавила подкативший к горлу ком. Приподняв подол белоснежного платья, она двинулась прочь, не оглядываясь. Его люди, готовые преградить ей путь по первому знаку, замерли — Джеймс лишь коротким, резким жестом руки приказал им отойти. Дать ей уйти.

Спустя несколько мгновений он наконец пришел в себя. К нему поспешили Марк и Эштон — друзья детства, ставшие ему братьями по крови и духу.

— Что это было, черт возьми? — Марк схватил его за плечо, пытаясь заглянуть в лицо.

Джеймс не ответил. Он лишь перевел взгляд на передние ряды, где сидели родители Амели. В его глазах плясал опасный, раскаленный огонь. Женщина в недоумении кивнула плечами, не понимая масштаба катастрофы, в то время как её муж смотрел на Блэквуда с тяжелым, хмурым выражением лица.

Обойдя друзей, Джеймс стремительно направился к зданию. Он ворвался в комнату для переодевания, и его сердце пропустило удар: Амели, всё еще в этом ослепительном свадебном платье, лихорадочно собирала вещи в сумку.

Челюсть сжалась до боли. Руки снова превратились в ледяные кулаки. Джеймс в два шага преодолел расстояние между ними, вырвал сумку из её рук и с силой отбросил её в сторону.

Амели развернулась мгновенно. В её глазах пылала такая ярость, которую он никогда прежде не видел. В следующую секунду звонкая пощечина обожгла его щеку.

Прежде чем она успела вдохнуть, он перехватил её. В следующее мгновение она уже была прижата к стене. Рост Джеймса позволял ему полностью накрыть её силуэт своей массивной тенью, отрезая от всего мира.

Он схватил ее за плечи, встряхивая, словно пытаясь привести в чувство.

— Что это было?! Что это было, Амели?! — прорычал он, теряя контроль.

— А ты что, думал?! — выкрикнула она в ответ. — Сколько ты еще собирался мне лгать?!

— О чем ты говоришь, черт возьми?! — его голос сорвался на хрип.

— О чем я говорю?! — Амели нервно, почти истерично усмехнулась, но её глаза тут же заблестели от набегающих слез. — Мы столько лет были вместе! Столько всего пережили! Я доверилась тебе всем сердцем, открыла тебе душу... Но ради чего?! Ради чего, Джеймс?!

Гнев в его глазах вдруг сменился чем-то иным. Он медленно переместил руки с её плеч на лицо, обхватывая её ладонями. Большие пальцы, вопреки его собственной жестокости, коснулись её кожи с невероятной, почти болезненной нежностью, стирая соленые дорожки слез.

— Послушай... — начал он тихим, надломленным голосом.

— Нет! Ты меня послушай! — перебила она, пытаясь вырваться из его власти. — Потому что я не хочу слышать твои оправдания! Я была готова на всё ради тебя, я верила каждому твоему слову! И ради чего? Чтобы в наш день, в день, который должен был стать началом, я узнала, что не знаю о тебе ровным счетом ничего?

Она задыхалась от рыданий, её голос дрожал от обиды и разочарования.

— Я не знаю, кто ты... Точнее, я знаю. Ты жестокий человек. Бессердечный и безжалостный. Для тебя жизни людей — лишь пешки на доске. Такие, как ты, не должны иметь права на свободу.

Слова Амели, подобные острым осколкам стекла, ещё долго звенели в удушливой пустоте гримёрной комнаты. Каждый её слог бил наотмашь, без жалости и промаха.

Джеймс стоял неподвижно, словно каменное изваяние. Он не отвёл взгляда, не попытался перебить её или найти жалкие оправдания. Лишь его челюсть сжалась с такой силой, что на скулах отчетливо заходили желваки, а на шее вздулась напряжённая вена. Каждое обвинение ранило его, но по-настоящему глубоко, прямо под рёбра, вонзилась лишь одна фраза: «Я ведь доверяла тебе...»

В груди будто провернули ржавый нож. На мгновение идеальный фасад хладнокровного босса мафии дал трещину, обнажив глухую, кровоточащую уязвимость. Несколько бесконечных секунд он просто смотрел на неё — на её дрожащие губы, на размазанную тушь и на белое платье, которое теперь казалось насмешкой над их несбывшимся будущим.

— Ты закончила? — тихо спросил он.

Его голос звучал пугающе спокойно. Слишком спокойно для человека, чей мир только что разлетелся вдребезги на глазах у сотен гостей.

— Ты имеешь полное право ненавидеть меня, Амели. Можешь презирать, проклинать, называть чудовищем... И видит бог, во многом ты будешь права, — он горько, надломанно усмехнулся, сделав шаг к ней. — Но я заклинаю тебя: не смей говорить, что всё между нами было ложью.

На долю секунды его обычно стальной голос дрогнул, обнажив дребезжащую боль:

— Потому что каждый мой взгляд... каждое прикосновение к твоей коже... каждое «я люблю тебя», которое я шептал тебе по ночам — всё это было чертовски настоящим. Единственным настоящим в моей проклятой жизни.

Он медленно покачал головой, вглядываясь в её покрасневшие глаза.

— Да, я скрывал, кто я. Я лгал о своём ремесле, потому что знал: в ту самую секунду, когда ты узнаешь правду, ты посмотришь на меня именно так, как смотришь сейчас... — Джеймс выдержал тяжёлую, удушающую паузу. — ...словно перед тобой стоит дикий зверь, способный лишь убивать.

Он на мгновение опустил глаза, справляясь с подступающей бурей, а затем снова посмотрел на неё в упор. В его тёмном взоре горело отчаяние.

— Я готов был сжечь свою империю. Отказаться от денег, власти, растоптать собственное имя. Всё отдать — лишь бы не потерять тебя. — Его губы искривились в болезненной, измученной улыбке. — Какая ирония... В погоне за тем, чтобы уберечь тебя от своей тьмы, я потерял именно тебя.

Амели, не в силах больше слушать его признания, рванулась вперёд. Она упёрлась ладонями в его широкую грудь, отчаянно пытаясь оттолкнуть его от себя, вырваться из этого замкнутого пространства, пропахшего пеплом её надежд. Но Джеймс не позволил ей уйти.

Напротив, его сильные руки перехватили её плечи. Одним резким, властным движением он прижал её к себе, заковывая в тиски своих объятий. Он обнял её так неистово и крепко, словно она была последним спасательным кругом в бушующем океане. Словно чувствовал: если он отпустит её сейчас, она растворится, исчезнет из его жизни навсегда.

— Пусти! Отпусти меня, слышишь?! — вскрикнула Амели, задыхаясь от близости его тела.

Она начала неистово колотить кулаками по его спине и плечам. Удары выходили хаотичными, слабыми, но в них было столько боли и разочарования, что они ощущались тяжелее свинца. Джеймс даже не шелохнулся.

Он лишь зарылся лицом в её тёмные волосы, вдыхая родной аромат, который теперь казался ядом.

— Бей. Бей сколько хочешь, Амели, — глухо прошептал он ей в макушку. — Но я не отпущу тебя. Я не смогу.

— Я видеть тебя не хочу! Слышать тебя не хочу! — её голос сорвался на хриплый плач, полный отвращения. — Ты противен мне, Джеймс! Противен до тошноты!

Эти слова сработали лучше любого оружия. Отрезвляющая фраза «ты мне противен» ударила его под дых, лишая воли. Объятия Джеймса дрогнули, пальцы на её плечах ослабли. Пользуясь его секундным замешательством, Амели изо всех сил толкнула его в грудь. На этот раз он отступил на шаг, опустив руки.

Она не стала терять ни мгновения. Обливаясь слезами, Амели подхватила с дивана сумочку и, путаясь в пышных юбках свадебного платья, выбежала из комнаты, оглушительно хлопнув дверью.

Джеймс остался стоять посреди пустой, погрузившейся в полумрак комнаты. Он смотрел в одну точку на стене, и внутри него закипала первобытная, разрушительная ярость — защитная реакция на невыносимую боль. Грудь тяжело вздымалась. Наконец, не выдержав этого давящего безмолвия, он дико, по-звериному зарычал и со всей силы обрушил кулак на бетонную стену.

Штукатурка с треском осыпалась, костяшки пальцев мгновенно разбились в кровь, но он даже не поморщился. Физическая боль была ничем по сравнению с тем, как разрывалось его сердце.

Тяжело дыша, он свободной рукой выхватил из кармана телефон и набрал номер своей охраны. Телефон ответил после первого же гудка.

— Схватите её! — рявкнул Джеймс в трубку, и в его голосе больше не осталось и следа от прежней мягкости. Это был приказ безжалостного лидера.

— Босс... — на том конце провода послышался взволнованный голос подчинённого. — Слишком поздно. Она уже выбежала на парковку, села в машину и на полной скорости уехала.

— Живо за ней! — взревел Блэквуд, сжимая трубку так, что пластик жалобно затрещал. — Поднимите всех людей! Зажмите её на дороге, перекройте улицы! Заберите её и верните ко мне любой ценой! Живой!

— Будет сделано, босс.

Джеймс сбросил вызов и швырнул телефон на диван. Он подошёл к окну, глядя на то, как по стеклу начинают лениво барабанить первые капли лондонского дождя.