Шаги по Истине

Лоренцо

Я проснулся от звука собственного дыхания.

Тяжёлого. Хриплого. Рваного.

Казалось, кто-то всю ночь медленно зажимал мою голову в чугунных тисках. Каждый удар сердца гулким набатом отзывался тупой болью в висках, а утренний свет, безжалостно пробивавшийся сквозь панорамные окна спальни, резал глаза так, словно под веки насыпали битого стекла.

Чёрт...

Я приоткрыл веки и несколько секунд просто тупо смотрел в безупречно белый потолок. Попытался повернуться на бок, но шея отозвалась такой резкой болью, будто меня избивали.

Что вчера было?

Я зажмурился, до боли сжав зубы, судорожно пытаясь восстановить события вчерашнего дня. Память выдавала информацию неохотно, уродливыми, рваными кусками.

Дневная тренировка... Запах травы, свисток тренера.

Раздевалка... Влажный пар, смех парней.

Чей-то голос. Тихий, вкрадчивый.

А дальше — всё. Обрыв. Белый шум. Как будто кто-то взял ластик и безжалостно стёр целый пласт моей жизни, оставив вместо него глухую, звенящую пустоту.

Я резко сел на кровати и тут же глухо застонал, схватившись за голову.

Комната бешено качнулась вправо, а затем влево. К горлу мгновенно подкатила тошнота, желудок сдавило спазмом.

— Проклятье... — прохрипел я, едва узнавая собственный голос. Он звучал так, словно я неделю орал на ветру.

Я потер лицо ладонями, пытаясь разогнать онемение в мышцах.

Пил ли я вчера?

Я замер. И тут же мысленно отмёл эту чушь. Нет. Исключено. Я вообще никогда не притрагивался к спиртному. Ни капли. Никакого алкоголя — ни на вечеринках в честь побед, ни на семейных ужинах, ни в моменты дикого стресса. Моя карьера профессионального футболиста строилась на жесточайшей, граничащей с безумием дисциплине. Моё тело было моим единственным рабочим инструментом, моим храмом. До начала сложнейшего сезона оставалось меньше двух месяцев, предсезонные тесты были на носу. Я контролировал каждую калорию, каждый час своего сна. Алкоголя в моей жизни не существовало в принципе.

Тогда почему ощущение сейчас такое, что я пил три года подряд? Почему во рту этот жуткий, иссушающий сушняк?

Превозмогая свинцовую слабость, я медленно поднялся с кровати.

Ноги были неестественно ватными, непослушными, словно чужими. Сделав всего пару шагов к выходу из спальни, я покачнулся и машинально опёрся ладонью о холодную стену коридора.

В этот момент в районе локтя что-то резко заныло и обожгло болью.

Я опустил взгляд.

На загорелой коже красовалась свежая, глубокая ссадина. Края раны припухли и покраснели, а вокруг них уродливой коркой запеклась тёмная, почти чёрная кровь.

Я осторожно, едва дыша, провёл кончиками пальцев по содранной коже. Локоть отозвался острой, пульсирующей болью.

— Откуда ты взялась?.. — прошептал я в пустоту коридора.

Ответа не было. В голове не всплыло ни одного воспоминания. На тренировке я не падал. Дома пораниться так сильно я просто не мог.

Меня охватило странное, липкое чувство. Это был ещё не страх. Нет. Сейчас это была парализующая, глухая тревога. Ощущение, что из-под моих ног медленно, но верно уходит земля. Будто я забыл что-то монументальное. Что-то очень важное и страшное.

Я вышел из спальни, едва переставляя тяжёлые ноги.

Моя квартира всегда казалась мне слишком большой для одного человека. Огромный двухэтажный пентхаус: высокие пятиметровые потолки, панорамные стеклянные стены, дорогая дизайнерская мебель, абстрактные картины на стенах, которые выбирал нанятый декоратор, а не я. Здесь никогда не пахло уютом. Обычно мне нравилась эта стерильная, статусная тишина.

Но сегодня она давила на меня, как бетонная плита.

Я прошёл через просторную гостиную, залитую ярким утренним солнцем, на кухню. Открыл массивную дверцу холодильника. Холодный воздух резко ударил в лицо, принося минутное облегчение.

Я схватил запотевшую стеклянную бутылку минералки, сорвал крышку и сделал несколько жадных, судорожных глотков. Ледяная вода обожгла горло, но так и не смогла смыть странный, стойкий металлический привкус на кончике языка.

Именно в этот момент тишину квартиры разорвал резкий, оглушительный звонок в дверь.

Я вздрогнул. Бутылка едва не выскользнула из моих пальцев.

Я нахмурился, бросив быстрый взгляд на настенные часы. Восемь утра. Кто может прийти в такую рань без предупреждения? Мой секретарь? Консьерж?

Не успел я поставить бутылку на стол, как звонок повторился. На этот раз длиннее, настойчивее, переходя в непрерывный, противный зуммер.

А через секунду в тяжёлую дубовую дверь начали колотить кулаками. Громко. Требовательно. Так бьют только те, кто не сомневается, что хозяин дома, и кому абсолютно плевать на вежливость.

— Да иду я... — раздражённо крикнул я, но из горла вырвалось лишь тихое сипение.

Я быстрыми шагами направился к входу. И чем ближе я подходил к прихожей, тем сильнее вибрировало внутри то самое липкое, душное чувство. Воздух казался густым, как свинец.

Я повернул массивный замок. Резкий щелчок показался мне выстрелом в упор.

Я распахнул дверь.

На пороге стояли полицейские. Много. Настолько много, что у меня на мгновение поплыло перед глазами.

Двое мужчин в тяжёлой штурмовой экипировке и бронежилетах стояли впереди, их руки демонстративно покоились на кобурах с пистолетами. За ними толпились ещё несколько человек в строгих гражданских костюмах.

Не успел я открыть рот, чтобы выразить своё возмущение, как они, не дожидаясь приглашения, слаженным полукругом по-хозяйски ввалились в мою прихожую, грубо оттесняя меня назад.

Один из оперативников сразу же, не разуваясь, быстро зашагал в гостиную. Другой — побежал вверх по лестнице на второй этаж, увлекая за собой ещё двоих. Третий, встав у окна, уже что-то быстро и монотонно докладывал в рацию.

— Эй! — крикнул я им вслед, чувствуя, как внутри закипает ярость пополам с дикой растерянностью. — Вы вообще кто такие? Что вы творите в моём доме?!

Ноль реакции. Они двигались беззвучно, как идеально отлаженный, равнодушный механизм.

— Эй! — я повысил голос до предела, делая шаг навстречу одному из мужчин в костюме. — Да что, чёрт возьми, происходит?!

Только тогда один из вошедших остановился и повернулся ко мне.

Он был высоким, подтянутым мужчиной лет сорока пяти. Тёмное классическое пальто идеально сидело на его широких плечах, несмотря на утреннюю сырость. На висках благородно серебрилась седина. Лицо мужчины было абсолютно спокойным. Слишком спокойным, холодным и застывшим. Такое лицо бывает у людей, которые за долгие годы работы в убойном отделе давно перестали удивляться человеческой жестокости и грязи.

Он медленно подошёл ко мне почти вплотную. Оценил мой помятый вид, дрожащие пальцы, свежую ссадину на локте. Посмотрел прямо в глаза — тяжело, цепко, сканирующе.

— Лоренцо де Тинелли? — его голос прозвучал низко и сухо.

— Да, — выпрямился я, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля над ситуацией.

— Комиссар Алессандро Вентури.

Он сделал короткую паузу. Всего одну секунду. Но именно в эту секунду у меня внутри всё сжалось в ледяной, тугой ком, а сердце на мгновение перестало биться.

— Лоренцо де Тинелли, вы обвиняетесь в убийстве Эдоардо Росси.