Сквозь приказ

Каэрис

Я стояла в кабинете главнокомандующего и чувствовала, как эта тишина давит сильнее любого крика. Пахло старой кожей, пыльными папками и чем-то ещё — будто сам воздух здесь был пропитан чужими решениями, от которых уже не отмоешься. Я смотрела в одну точку над его плечом — так проще было держать лицо ровным, не выдавать, как внутри всё сжимается в тугой узел.

— Разведка нашла доносчика, — сказал он спокойно, будто речь шла о сломанном механизме, а не о живом человеке. — Гражданские получают слишком много. Слишком часто. Слишком точно. Поток информации нужно перекрыть. Навсегда.

Я сжала пальцы в кулаки, пряча их в складках формы. Приказ звучал просто, почти буднично. Но именно в этой будничности и таилось самое страшное.

— Как именно это сделать — меня не волнует, — продолжил он, наконец поднимая на меня свои голубые глаза. В них не было ни злости, ни удовольствия — только усталость, такая глубокая, что она казалась почти чёрной. — Главное, чтобы завтра утром не было ни утечек, ни доносчика.

— Будет сделано, товарищ главнокомандующий, — ответила я. Мой голос прозвучал ровно, будто и правда принадлежал кому-то другому — тому, кто привык исполнять любые приказы без лишних вопросов.

Он кивнул и снова уткнулся в бумаги. Всё. Разговор окончен.

Когда дверь за мной закрылась, я на секунду прижалась лбом к холодному металлу. Холод немного отрезвлял, возвращал в реальность. «Ликвидировать». Слово царапало изнутри, как ржавое лезвие. Убить не в бою, не когда адреналин гонит вперёд, а расчётливо, по расписанию, как ставят точку в конце скучного отчёта. Это всегда было самым тяжёлым. Не потому что я боялась. А потому что слишком хорошо знала, что за каждой такой точкой остаётся чья-то жизнь — и чьи-то слёзы после.

Я шла по коридорам, заставляя себя держать спину прямо, шаги — ровными, взгляд — спокойным. Никто не должен был видеть, как этот приказ въедается под кожу. На полигон я вышла, как всегда: собранная, готовая, будто внутри не было этого свинцового комка. Только сегодня эта маска давалась тяжелее.

Ребята уже были здесь. Зейн что-то тихо объяснял Элиасу, показывая, как ставить ногу на перекладине. Лира стояла чуть в стороне, внимательно следила за каждым движением, будто хотела запомнить всё до мельчайших деталей.

И вдруг она заметила меня. В её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти робкое. Она шагнула вперёд и протянула кружку.

— Я... подумала, может, вам тоже хочется горячего. Это травяной чай. Я сама собирала травы... ну, не совсем сама, мама показывала... В общем, если не хотите, я пойму.

На мгновение я растерялась. Такой простой жест — чашка чая — вдруг пробил эту броню, которую я так старательно надевала каждое утро. Я смотрела на её тонкие пальцы, крепко державшие кружку, и чувствовала, как где-то глубоко внутри что-то дрогнуло.

— Спасибо, — тихо сказала я и взяла кружку. Наши пальцы на секунду соприкоснулись, и от этого обычного, человеческого касания стало чуть легче дышать.

Первый глоток был тёплым, ароматным, с лёгкой горчинкой и сладковатым послевкусием. И вдруг перед глазами вспыхнула картинка: лето, высокая трава, тёплый ветер, путающийся в волосах, и мама, терпеливо показывающая, какие травы можно собирать, а какие лучше обойти стороной. Мы сушили их на чердаке, и дом потом долго пах этим летним теплом.

От этого воспоминания стало одновременно и легче, и тяжелее. Легче — потому что на секунду я перестала быть капитаном, которому отдают приказы убивать. Тяжелее — потому что именно сейчас эта простая, светлая память казалась чем-то бесконечно далёким. Чем-то, что я, возможно, уже не имела права себе позволять.

Я подняла глаза и встретила взгляд Лиры. В нём не было подобострастия, не было и страха — только искреннее желание сделать хоть что-то хорошее. И я вдруг поняла: эти ребята... они не просто отряд, который мне нужно подготовить. Они — то, ради чего вообще стоит стараться не потерять себя.

— Спасибо, Лира, — повторила я чуть твёрже, возвращаясь в настоящее. — Хороший чай.

Она улыбнулась — робко, но искренне, — и отошла, давая мне пространство, но не оставляя одну.

Я поставила кружку на лавку, чуть задержав пальцы на тёплом боку, будто цепляясь за это тепло ещё на секунду. Потом подняла голову и обвела ребят взглядом — спокойно, без спешки, чтобы они успели почувствовать: сейчас будет не просто тренировка, а что-то важное.

— Сегодня займёмся рукопашным боем, — сказала я ровно, но голос прозвучал чуть твёрже обычного, будто сама мысль о движении, о теле, о силе помогала отодвинуть тот приказ, который всё ещё висел надо мной тяжёлой тенью. — Парные связки, работа на реакцию, контроль дистанции. Людей не хватает, так что я тоже приму участие. Можете сами решить, кто выйдет против меня.

На секунду повисла тишина. Не напряжённая, а такая, когда все переваривают сказанное. Потом Элиас шагнул вперёд — быстро, будто боялся, что если подумает ещё секунду, то струсит.

— Я... я хочу с вами.

Я чуть наклонила голову, оценивая его решимость. В нём сейчас было больше смелости, чем техники — но смелость тоже нужно уважать.

— Хорошо, — кивнула я. — Но не сразу. Сначала посмотрим, как вы друг с другом справитесь. Зейн, Лира — вы первые.

Зейн чуть приподнял бровь, будто хотел что-то возразить, но передумал. Вместо этого он просто снял куртку, бросил её на лавку и вышел на расчищенный участок полигона. Лира на мгновение замерла, будто прислушиваясь к себе, а потом тоже стянула куртку и встала напротив него.

Я взяла кружку, отошла чуть в сторону и встала так, чтобы видеть обоих целиком — их стойки, их дыхание, то, как они переносят вес.

— Начинайте, — коротко бросила я.

Они не кинулись друг на друга с рёвом. Это было хорошо. Хороший боец не тратит силы на крик. Зейн сделал первый шаг — широкий, уверенный, с лёгким наклоном корпуса вперёд, будто хотел сразу занять пространство. Лира не стала встречать его лоб в лоб. Она скользнула вбок, уходя с линии атаки, и тут же выбросила руку — не для удара, а для тычка, чтобы сбить ритм.

Зейн едва успел уйти, чуть развернув корпус, и тут же ответил — резкий, хлесткий удар в корпус, но Лира уже ушла вниз, под его руку, и чуть не подсекла его ногу. Он отскочил, чуть шире расставив ноги, чтобы удержать равновесие.

— Держи дистанцию, — негромко сказала я, не вмешиваясь, а просто напоминая о главном. — Не давай ему зайти тебе за спину.

Лира кивнула, будто услышала, и тут же изменила угол — теперь она стояла так, чтобы видеть Зейна целиком, не поворачиваясь к нему боком. Он снова пошёл вперёд, но теперь медленнее, осторожнее. Его удары были сильными, тяжёлыми, рассчитанными на то, чтобы продавить защиту. Лира не пыталась их блокировать в лоб — она уходила, отклонялась, пропускала силу мимо себя, а потом тут же контратаковала короткими, точными тычками.

Один раз она почти достала его в плечо — быстрый, резкий удар, от которого Зейн поморщился, но тут же перехватил её руку и попытался перевести в захват. Лира вывернулась, крутанувшись всем телом, и ушла из захвата так легко, будто её кости стали жидкими.

— Красиво, — тихо пробормотала я себе под нос. У неё была не грубая сила, а чувство движения. Она читала его намерения по глазам, по дыханию, по тому, как он переносил вес.

Но Зейн был тяжелее, мощнее, и в какой-то момент он просто пошёл вперёд, не давая ей пространства для манёвра. Он не торопился, не тратил силы на лишние удары — просто шаг за шагом сжимал кольцо, заставляя Лиру отступать. Она пыталась найти лазейку, ударить в уязвимое место, но он закрывал всё: плечи, корпус, голову.

И в какой-то момент она оказалась прижатой к краю площадки. Зейн не бросился на неё — он просто сделал ещё один шаг, заставляя её либо отступить за черту, либо принять удар. Лира замерла на секунду, будто решая, что делать, а потом вдруг резко присела и выбросила ногу вперёд, целясь в его опорную ногу.

Он едва успел уйти — отпрыгнул, но потерял равновесие на долю секунды. Этого хватило. Лира тут же вскочила и рванулась вперёд, пытаясь использовать его неустойчивость. Но Зейн уже пришёл в себя. Он выбросил руку, поймал её запястье, резко дёрнул на себя и тут же обхватил другой рукой, фиксируя её корпус.

— Достаточно, — спокойно сказала я, пока они не начали катиться по земле или бить друг друга всерьёз.

Зейн тут же ослабил хватку, но не отпустил сразу — сначала убедился, что Лира стоит ровно. Она тяжело дышала, но в глазах у неё горел азарт, а не обида.

— Ты почти достала меня, — сказал Зейн, чуть улыбаясь, и отпустил её.

Лира фыркнула, потёрла запястье, но тоже улыбнулась.

— Почти не считается.

Я поставила кружку на землю и шагнула на площадку.

— Считаться будет то, чему ты научишься из этого «почти», — сказала я, глядя на неё, а потом перевела взгляд на Зейна. — Ты хорошо держал давление. Не торопился. Но в какой-то момент ты начал думать, что победа уже у тебя в кармане. А в бою нельзя расслабляться ни на секунду. Даже когда противник уже у края.

Зейн кивнул, принимая замечание без обиды.

— Теперь ты, Элиас, — я повернулась к нему. — Выходи. Но помни: я не буду сдерживаться просто потому, что ты новичок. Если ты хочешь научиться выживать, ты должен научиться видеть, чувствовать и реагировать. Даже если страшно.

Элиас сглотнул, но вышел на площадку. В его движениях всё ещё была неуверенность, но в глазах — решимость. И это было важнее всего.

Я встала напротив него, опустив руки, не принимая агрессивной стойки. Пусть сначала почувствует, что может двигаться свободно.

— Нападай, — сказала я спокойно. — Покажи, что умеешь.

Он выдохнул, будто ныряя в холодную воду, и бросился вперёд.

Элиас рванулся вперёд резко, будто хотел взять меня напором — и в этом был его главный просчёт. Его движения были быстрыми, но заученными, словно он повторял связки из учебника, не чувствуя, как меняется пространство вокруг. Я легко отбила первый удар, ушла от второго, скользнув вбок, и перехватила третий, чуть придержав его запястье — не чтобы сделать больно, а чтобы он понял: он слишком громко объявляет свои намерения.

Он снова пошёл в атаку, на этот раз пытаясь зайти сбоку. Я сделала вид, что собираюсь ударить правой ногой — резкий замах, будто собираюсь подсечь его, заставить потерять опору. Он тут же среагировал: отшатнулся, прикрыл бок, напряг мышцы, готовясь принять удар. А я в тот же миг, не давая ему времени на перестройку, резко сменила вектор и вложила весь вес в удар левой.

Он отлетел назад, не столько от силы удара, сколько от неожиданности, и тяжело плюхнулся на землю, подняв облачко серой пыли.

На секунду у меня внутри всё оборвалось. Не потому что я его сбила — а потому что ударила слишком точно, слишком жёстко, и на мгновение забыла, что передо мной не тренировочный манекен, а живой парень, который только учится не бояться собственной тени.

— Прости, — быстро сказала я, сама удивляясь, как это слово легко сорвалось с языка, будто оно было важнее любой правильной стойки. — Слишком резко.

Я протянула руку, чтобы помочь ему подняться. Он посмотрел на неё, потом на меня — в его глазах ещё плескался шок, но уже пробивалась упрямая решимость. И вдруг, вместо того чтобы просто принять помощь, он резко дёрнул меня вниз, рассчитывая, что я потеряю равновесие и мы поменяемся местами.

На долю секунды я растерялась — не от силы рывка, а от неожиданности. От того, что он вдруг перестал быть тем робким новичком, который боится сделать лишний шаг, и стал настоящим бойцом, который ищет свой шанс.

Но эта растерянность длилась лишь мгновение. Я тут же сориентировалась: вместо того чтобы сопротивляться рывку, я позволила себе чуть наклониться вперёд, одновременно хватая его за куртку. И, используя его же инерцию, резко крутанулась, перекидывая его через себя. Он пролетел по дуге и снова оказался на земле — на этот раз мягко, без удара о спину, потому что я немного смягчила падение, придерживая его.

Элиас уставился в небо, тяжело дыша, а потом вдруг рассмеялся — нервно, хрипло, но искренне.

— Ну... я хотя бы попробовал.

Я присела рядом, не отпуская его куртку, пока он не сел ровно.

— И это самое главное, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, чтобы он точно услышал и запомнил. — Ты не стал ждать, пока я тебя положу. Ты попытался сделать ход. Это и есть бой.

Зейн хмыкнул где-то сбоку, но в этом звуке не было насмешки — скорее уважение.

— Неплохо, Элиас. Для первого раза — очень даже неплохо.

Лира подошла ближе, присела на корточки рядом со мной, не вмешиваясь, просто чтобы быть рядом.

— Он умеет удивлять, — тихо сказала она, глядя на Элиаса с такой теплотой, что мне вдруг стало спокойнее. Они держались друг за друга. Не как подчинённые, не как случайные люди в одной команде, а как те, кто готов прикрыть, если что.

Я поднялась, отряхнула пыль с колен и протянула Элиасу руку уже не для того, чтобы помочь встать, а чтобы закрепить этот момент: мы не враги, мы учимся.

Он ухватился за неё крепко, без колебаний, и поднялся, расправив плечи. В нём уже не было той скованности, которая мешала ему двигаться свободно.

— Ещё раз, — сказала я спокойно, но в голосе прозвучало одобрение. — Только теперь не пытайся повторить то, что видел в учебниках. Смотри на меня. Чувствуй, куда я собираюсь шагнуть. Предсказывай. Это важнее силы.

И он кивнул. Не с той отчаянной решимостью, с которой бросался в атаку минуту назад, а спокойно, будто наконец-то понял: бой — это не про то, чтобы быть самым сильным. Это про то, чтобы оставаться на ногах, сколько бы раз тебя ни сбивали.

Мы снова встали друг напротив друга. На этот раз он не кидался вперёд. Он смотрел на меня, ловя малейшее движение, малейший наклон корпуса. И когда я снова сделала ложный замах правой, он не повёлся. Он чуть сместился, не убирая защиты, и ждал, готовый встретить настоящий удар.

Я улыбнулась — совсем чуть-чуть, так, чтобы только он заметил.

— Вот так, — тихо сказала я. — Теперь ты видишь. На сегодня все, можете отдыхать.

Я уже развернулась, чтобы уйти — хотелось на пару минут остаться одной, разложить в голове всё по полкам, потому что приказ главнокомандующего всё ещё царапал изнутри, не давая забыть о себе. Но меня остановил голос Элиаса — не громкий, но твёрдый, будто он сам удивился, что решился спросить.

— Каэрис... простите, можно ещё вопрос? Вы... вы когда-нибудь сражались на кулаках по-настоящему? Не на полигоне, а там, где всё всерьёз?

Я замерла. Повернулась к ним медленно, будто шаг этот требовал больше сил, чем весь сегодняшний бой. Ребята стояли полукругом — Элиас с этим своим упрямым, чуть смущённым видом, Лира, которая будто заранее хотела подстраховать его, если я отвечу резко, и Зейн, спокойный, внимательный, как всегда.

Я чуть опустила плечи, сбрасывая эту привычную жёсткость, которая сама собой натягивалась на меня, как вторая форма.

— Да, — сказала я просто. — Было. Мой первый патруль... мне тогда едва исполнилось восемнадцать. Мы охраняли периметр у здания Совета. И посреди ночи из темноты вывалился пьяный мужчина. Он не слышал приказов, не видел знаков, не понимал, что перед ним вооружённые люди. Он просто хотел пройти. Упрямо, слепо, будто весь мир должен был расступиться перед его нуждой.

Я помолчала, вспоминая тот холод, который тогда пробрал до костей — не от ветра, а от понимания: сейчас придётся выбирать.

— По уставу я должна была стрелять. Правила были однозначны: если гражданский игнорирует предупреждения и движется к охраняемому объекту, применяешь оружие. Но... я не смогла. Он был пьян, он был глуп, он был опасен — но он не был врагом. И я шагнула вперёд, опустив винтовку, и сказала: «Стой». Он не остановился. И тогда пришлось драться. Кулаками. Чтобы остановить, не убивая.

Лира тихо выдохнула, будто сама прожила тот момент.

— И... вы его остановили? — спросила она почти шёпотом.

Я кивнула.

— Остановила. Но не потому что была сильнее. А потому что он не умел драться. Он махал руками, как в уличной драке, без техники, без расчёта. А я знала, куда бить, чтобы обездвижить, а не уничтожить. Это и есть разница между боем и избиением.

Элиас сглотнул, но взгляд не отвёл.

— А какой совет вы бы дали нам? Если вдруг... если вдруг придётся так же? Не по правилам, а по-человечески?

Я посмотрела на каждого из них по очереди. И вдруг поняла, что сейчас говорю не как командир, который раздаёт приказы. А как тот самый восемнадцатилетний патрульный, который до сих пор помнит, как дрожали руки после того боя.

— Главный совет — не ждите, пока станет слишком поздно. Если можно остановить словом — остановите словом. Если можно уйти — уходите. Настоящий бой начинается тогда, когда других вариантов уже нет. И в этом бою нет места гордости. Там не важно, красиво ли ты двигаешься. Важно, что ты остаёшься на ногах и не забираешь чужую жизнь просто потому, что у тебя есть сила.

Зейн чуть склонил голову, будто примеряя эти слова на себя.

— То есть лучший бой — тот, которого не было?

— Именно, — ответила я, и в груди стало чуть легче от того, что они это слышат. Не просто запоминают связки и удары, а понимают, что за всем этим стоит.

— На сегодня вы свободны, — сказала я уже твёрже, возвращая голос командиру. — Можете отдохнуть. Прогуляться по городу, но только в защищённой зоне. Никаких вылазок за периметр, никаких «просто посмотрим, что там». Если увидите что-то подозрительное — сразу докладываете. Ясно?

Они кивнули. Элиас даже вытянулся чуть сильнее обычного, будто хотел показать, что понял. Лира улыбнулась — тихо, но так, что эта улыбка согревала.

— Хорошего дня, — добавила я уже мягче, почти по-человечески, а не по уставу.

Они разошлись: Элиас и Зейн пошли в сторону казарм, переговариваясь о чём-то своём, а Лира задержалась на секунду, будто хотела сказать что-то ещё, но потом просто кивнула мне и ушла следом за ними.

А я осталась стоять на полигоне. Ветер шевелил пыль, поднимая её лёгкими вихрями, и она кружилась у моих ног, как остатки сегодняшнего боя. Приказ главнокомандующего никуда не делся. Он всё ещё ждал своего часа. И сейчас, глядя на удаляющиеся спины ребят, я вдруг поняла одну вещь: я должна выполнить этот приказ так, чтобы он не сломал ни их, ни меня. Чтобы они продолжали учиться, расти, верить, что бой — это не про то, чтобы быть безжалостным. А про то, чтобы оставаться человеком, даже когда мир требует обратного.

***

Я зашла в комнату, закрыла дверь и на секунду просто постояла, прислушиваясь к тишине. Она здесь была другой — не той звенящей, пустой тишиной полигона, а домашней, если это слово вообще подходило к казарменной комнате.

Стянула форму, повесила её на крючок — ровно, по уставу, будто этот привычный жест мог удержать меня от того, чтобы рассыпаться на части. Потом надела тёмные джинсы — простые, не стесняющие движений. Сверху — просторную клетчатую рубашку: она скрывала линии тела, не давала чужим глазам цепляться за детали. Волосы, длинные, до самой поясницы, я туго собрала в косу — чтобы не мешали, не лезли в лицо, не выдавали меня ни одним лишним движением. На голову накинула кепку, надвинув её чуть ниже, так, чтобы тень падала на глаза.

Подойдя к зеркалу, я замерла. И увидела в отражении не девушку, а собранного воина, готового убивать по команде. Холодного. Точного. Безжалостного.

Внутри всё сжалось, и стало тошно — так, что к горлу подступила горькая волна. Не от страха. От бессилия. От того, что я не могла ничего сделать: ни оспорить приказ, ни найти другой путь, ни просто сказать: «Я не стану».

Я сморщилась, будто от физической боли, и резко отвернулась от зеркала, не в силах больше смотреть на эту чужую, жёсткую версию себя.

Кобуру я прицепила на пояс почти машинально — привычка, въевшаяся в кожу. Но доставать пистолет не собиралась. Если придётся действовать, я сделаю это тихо. Поэтому вместо тяжёлого оружия взяла маленький нож — лёгкий, узкий, такой, который не звенит при каждом шаге и не бросается в глаза, если задрать рукав.

Подошла к окну. Отсюда, с возвышения, на котором стояла база, открывался вид на всю столицу. Город лежал внизу, как карта, выложенная из камня и стекла. В самом центре, гордо возвышаясь над крышами, стоял Дом Совета — сердце государства, место, где жил президент со своей семьёй. Вокруг него, как кольцо, шли дома военных и командиров — удобно, безопасно, под усиленной охраной. Дальше, за высокой стеной, отделявшей защищённый периметр от остального города, теснились обычные кварталы — тесные, шумные, полные жизни, которую мы, солдаты, должны были оберегать. Или от которой нас должны были прятать.

Я смотрела на эту стену и думала, как странно устроена эта граница. Она должна была защищать: не пускать врагов, не давать гражданским случайно забрести туда, где им не место. Но сейчас она казалась мне клеткой. Не для них. Для нас.

В памяти всплыло то старое предложение: мне когда-то выделяли квартиру в том самом кольце вокруг Совета. Тёплая, светлая, с видом на внутренний парк. «Вам будет удобнее, — говорили мне. — Ближе к штабу, к решениям, к центру». Я тогда отказалась. Сказала, что хочу быть на базе, хочу заниматься тем, что умею, — обучать новобранцев, видеть, как из неловких, испуганных ребят вырастают бойцы. Теперь я смотрела на этот город и думала: может, я просто боялась оказаться слишком близко к тем, кто раздаёт приказы, от которых потом не отмыться.

Ветер тронул стекло, и я вздрогнула, возвращаясь в настоящее. Приказ главнокомандующего всё ещё висел надо мной, тяжёлый, неизбежный. Но сегодня я не собиралась его выполнять. Сегодня я хотела просто пройтись по улицам, почувствовать город, вспомнить, ради чего мы вообще носили форму.

Я ещё раз оглядела комнату — ничего лишнего, ничего личного. Только форма на крючке, да на тумбочке лежала старая фотография: я и мама, ещё до всего этого, до приказов и полигонов, до стен и границ. Я не взяла её с собой. Не хотела, чтобы она мешала.

Выходя, я тихо прикрыла дверь. И пошла туда, где город дышал, шумел и жил. Но не для того, чтобы на пару часов забыть, кто я. Сегодня я шла туда, чтобы выполнить приказ.

Сегодня я собиралась избавиться от доносчика.

Я знала район, знала переулки, знала, где в это время суток тень ложится на мостовую так, что человека можно не заметить даже в двух шагах. Разведка прислала скупые строчки: «часто бывает у северной стены, рядом с лавкой жестянщика, ближе к сумеркам». Этого было достаточно.

Нож в рукаве не чувствовался — он стал продолжением моей руки, такой же привычным, как собственный пульс. Не потому что я хотела крови. А потому что знала: если всё пойдёт не так, если он поднимет крик или попытается сбежать, у меня должен быть способ закончить это быстро и тихо. Без лишних жертв. Без лишнего шума.

Ветер тронул стекло, когда я в последний раз посмотрела на город из окна, и я вздрогнула — но не от холода. От тяжести того, что предстояло сделать. Дом Совета по-прежнему возвышался в центре, будто равнодушный свидетель всех наших маленьких трагедий. Стена, отделявшая защищённый периметр от остального города, казалась теперь не преградой, а чертой, которую я вот-вот переступлю.

«Ради чего мы носим форму?» — пронеслось в голове. Не ради того, чтобы прятаться за стенами. И не ради того, чтобы слепо исполнять приказы. Но сегодня у меня не было выбора. Или я думала, что его нет.

Я вышла в коридор, шагнула в тень, слилась с движением города. Кепка скрывала лицо, коса не мешала, рубашка не сковывала. Я шла ровно, не торопясь, чтобы не привлекать внимания. Как будто просто ещё одна девушка в толпе. Только внутри всё было натянуто, как струна.

И где-то там, в узких переулках у северной стены, меня ждал человек, которого я должна была остановить. Навсегда.