Взгляд монстра

До самого лета я превратилась в призрак этого дома. Училась дистанционно, запершись в своей комнате, заканчивала 11-й класс, но учебники были лишь прикрытием. Моя настоящая работа происходила по ночам. Я караулила у окон, прислушивалась к шагам Вадима, ждала первого звука ссоры, чтобы снова броситься на кухню, снова встать между ними, снова бросаться мудрыми, но пустыми для них словами. Это было моей миссией, моим проклятием — быть единственным взрослым в этом треугольнике.

Конечно, в моей жизни было и что-то нормальное. Ко мне приезжал мой парень, я гуляла с девушкой брата,  встречалась с друзьями. Я пыталась глотнуть хоть немного свободы, но вкус горечи всё равно оставался на языке.

Летом, когда школа осталась позади, а в руках я сжимала аттестат и табель, предо мной встал вопрос: «А что дальше?». Ирония судьбы: я была свободна от школы, но всё еще была в плену у собственного страха за маму.

И тут всё изменилось. В один день мне сообщили, что к нам приедут важные люди. Я не понимала, кто это может быть, кого мы ждем в этом проклятом доме? Когда этот момент настал, двери распахнулись, и я увидела их. Тётя, её муж и их сын — мой младший брат. Я не сдержалась. Слезы хлынули градом, я бросилась к ним, обнимала их, чувствуя, как внутри меня трескается лёд. Это была не просто радость встречи, это был глоток свежего воздуха в удушливой камере.

Они приехали всего на пару дней, но это время изменило всё.

В тот же день, когда мы с тётей остались одни, я не выдержала. Я рассказала ей всё. Всё, что происходило, про Вадима, про его прошлое, про его абсурдные придирки, про мои панические атаки и про то, как я влезаю в их драки. Она слушала молча, её лицо каменело. И когда я закончила, она не теряя ни минуты, посмотрела мне в глаза.

— Уезжай с нами, Криста. Насовсем. Или хотя бы в гости. Мы заберем тебя прямо сейчас.

Я замерла. Это было спасение. Предложение, о котором я мечтала годами. Но вместо радости внутри меня поднялась волна удушающего страха.

— Я... я подумаю, — выдохнула я.

Следующие дни я гуляла с ними, смеялась, ела мороженое, но эти мысли не давали мне покоя ни на секунду. Я переживала не из-за поездки, не из-за нового города. Я переживала за то, что будет здесь. Что будет, когда я закрою за собой дверь? Я боялась за брата. Боялась, что он останется в этом ужасе без меня. Без своего единственного щита. Боялась за маму, за ту слепую любовь, которая тянула её на дно.

Оставить их здесь без охраны, без меня — это казалось предательством. Мой «щит», который я ковала годами, теперь сжимал мою собственную шею, как петля, не давая сделать шаг к свободе.

Время безжалостно поджимало, а решение так и осталось висеть в воздухе. Я металась между «надо бежать» и «я не могу их бросить». В самый последний момент, словно увидев мои мучения, тётя сказала, что Артур может поехать с нами. Правда, с тяжелой оговоркой — не навсегда, только в гости. Я ухватилась за эту щепку, была рада и этому, но внутри всё равно сжимался холодный комок страха: что будет дальше? Ведь каникулы закончатся, и он в любом случае вернется обратно. В то холодное, страшное место, к Вадиму.

Когда мы все наконец сели в машину и колеса зашуршали по асфальту, отдаляя нас от проклятого дома, время словно замедлилось. Появилось забытое чувство легкости. Что происходило у мамы, как продвигались их разборки с Вадимом — я не знала. В телефонных разговорах она отсекала любые вопросы, твердила, что всё хорошо, но её напускной спокойный голос не мог меня обмануть. Я знала, что там чертов ад.

На новом месте, в гостях у тёти, началась совсем другая реальность. На следующий день мы пошли гулять. Месяц, а то и два, были прекрасными, оглушительно тихими. Здесь, в этом уголке, не чувствовалось ни нашей домашней войны, ни той страшной войны, что разрывала всю страну. Тут была тишина и гладь. Время шло медленно, интересно... и пугающе быстро.

День, когда я провожала брата до автобуса, разрезал мою жизнь на «до» и «после». Он зашел в салон, двери захлопнулись, и автобус тронулся. Когда на перроне от него не осталось ни следа, меня накрыл дикий, парализующий страх. Мы вернулись в дом к тёте, и именно тогда для меня началась настоящая, жестокая взрослая жизнь.

Я четко понимала, на что иду. Передо мной стоял выбор: либо я возвращаюсь в тот ад и продолжаю слушать вечные крики дома и взрывы обстрелов за окном, либо я остаюсь в тишине и спокойствии, но обеспечиваю себя сама и работаю. Я выбрала второй вариант. Выбрала свободу.

Но реальность взрослого мира оказалась сплошным испытанием. Моя первая летняя работа с треском провалилась — меня уволили спустя всего четыре дня. В отчаянии я придумала масштабный, почти безумный план: я завербовала себя в спасатели, решила, что за месяц заработаю кучу денег, сниму отдельный дом и перевезу сюда маму с Артуром, навсегда обезопасив их от Вадима и войны. Но жизнь быстро щелкнула меня по носу. Ничего не получилось. Дом без опыта и денег не снимается.

Я устроилась на вторую работу. Отработала там месяц через силу, чувствуя, как внутри закипает что-то чужое и липкое, и ушла. Это было новое, глубоко неприятное, гнетущее чувство поражения. Я решила взять паузу, доползти до кровати и посидеть дома хотя бы месяц.

Но паузы не получилось. Я провалилась в тяжелую, глухую депрессию. Одеяло стало моим единственным щитом. В голове крутился непрерывный кошмарный вихрь: мысли о брошенной семье, паника из-за отсутствия работы, нехватка денег... И в довершение всего меня начали жестко щемить родственники. Со всех сторон летело: «Тебе уже 18, нужно работать, нельзя сидеть на чужой шее!».

Я всё это понимала. Каждое слово жгло кожу, как кислота. Я знала, что права на слабость у меня нет. Но сил внутри больше не оставалось — ни физических, ни моральных. Мой лед растаял, превратившись в грязную жижу. Навалилось такое тотальное, черное опустошение, что жить мне в тот момент больше не хотелось. Вообще.

Как следует отдохнув и дав себе время перевести дух, я всё-таки взяла себя в руки. Сесть на шею родственникам окончательно я просто не могла себе позволить. С началом осени я нашла другую работу. Но взрослая жизнь продолжала испытывать меня на прочность: меня уволили оттуда всего через двенадцать дней. В этот раз я уже не провалилась в черную дыру депрессии. Да, было обидно, но я уже крепко стояла на ногах. Мой лёд снова застыл.

В той мирной, тихой обстановке у тёти мой отцовский характер затих. Черный монстр послушно спрятался в самую глубь пещеры — здесь, среди любящих людей, его просто некому было показывать. Зато вся его ярость выплескивалась в цифровую реальность.

Я вела войну через экран телефона. Всю информацию о том, что на самом деле происходит дома у мамы, я узнавала от брата. Артур был моими глазами и ушами в том аду. Я читала его сообщения, и монстр внутри меня просыпался, выпуская когти. Я строчила Вадиму леденящие кровь угрозы. Я докладывала обо всем тёте с дядей, они потихоньку делали свои выводы и тоже подключались, угрожали ему по телефону. Вадим трусливо поджимал хвост, извинялся, скулил, что «такого больше не повторится»... а через пару дней Артур снова писал мне совсем другое.

Всё шло по кругу. Ссоры, крики, а затем начались уже физические действия. Он начал толкать маму — женщину, которая прощала его шесть раз и продолжала цепляться за эти отношения.

Бывали дни — страшные, дерганые дни, — когда тётя будила меня рано-рано утром. Мы ничего никому не объясняли. Быстро, на автомате собирали вещи и вместе, в глухой тишине, ехали обратно. Назад, в дом ада. Чтобы в очередной раз поставить Вадима на место.

И у нас получалось. Пока тётя лавиной обрушивала на него свой крик, уничтожая его словесно, я просто стояла рядом. Молча. Скрестив руки на груди, я неподвижно пялилась на него своим тяжелым, отцовским взглядом. Я не произносила ни слова, но мысленно, каждой клеткой своего существа, проклинала его. Я желала ему только одного: чтобы он на полной скорости разбился к чертям на своем мотоцикле. И Вадим сжимался под этим взглядом. Он боялся меня.

Но это была временная победа. Мы возвращались обратно в спокойное место, которое я теперь называла домом, а через день-два телефон снова вибрировал в кармане. Брат писал, что пока всё тихо, но мы оба знали: это ненадолго.

Каждое новое сообщение от Артура, каждая его жалоба запускали в моей голове необратимый процесс. Характер Алекса не просто ожил — он подчинил себе мои мысли. Спокойствие нового города больше не помогало. Сидя в тишине у тёти, я прокручивала в голове один и тот же сценарий. Я приняла окончательное, абсолютно холодное решение.

Однажды я просто приеду туда. Приеду и убью его.