юность.

— валя, ты уже проснулся?

валя закрывал рюкзак, чтобы тетради не вывалились, когда он будет перебегать дорогу.

— да, сегодня после уроков сразу гулять пойду, ты не жди до поздна, спать ложись сразу, — он говорил это быстро, будто хотел закончить разговор и выскочить за дверь, но что-то в голосе матери заставило его остановиться.

он поднял голову и увидел, что она стоит в дверях его комнаты, прислонившись плечом к косяку, и смотрит на него так, как смотрят, когда хотят сказать что-то важное, но не знают, как начать.

— валь, сядь, пожалуйста.

он замер. рюкзак повис в его руках, лямка соскользнула с плеча, и он почувствовал, как внутренности сжимаются в узел. он сел на стул с ободранной обивкой, на котором он сидел каждый день, когда делал уроки, и на котором сидел мишка.

— что-то случилось?

мама села напротив, на край кровати, и он заметил, как её руки дрожат. она сложила их на коленях, пытаясь унять эту дрожь, но пальцы всё равно подрагивали.

— мы разводимся с твоим отцом.

она сказала это так просто, будто говорила о погоде или о том, что будет на ужин. но голос её дрогнул на последнем слове, и валя увидел, как она сглотнула, как её кадык дёрнулся, хотя у женщин его вроде не видно. он смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё замирает, как воздух в комнате становится густым, тягучим.

— так получилось, — продолжила она, и её голос стал тише, будто она говорила сама с собой, перебирала нитки, которые давно пора было распутать. — я давно должна была перестать это терпеть. пора начать всё с нуля, валюш.

она хмыкнула, вытерла нос рукавом кардигана, старого, выцветшего, с затяжками, которые она так и не зашила, и валя заметил, что на её пальце нет кольца. того самого, обручального, которое она носила всегда, даже мыла посуду не снимая. сейчас его не было, и на безымянном пальце осталась бледная полоска, как след от резинки, которую слишком долго носили и наконец сняли.

— собирай вещи, сегодня в школу ты не идёшь, мы забираем документы и уезжаем в питер.

она встала, поправила кардиган и уже сделала шаг к двери, когда валя выдохнул. он не понял, как это слово вырвалось из него, но оно явно прозвучало слишком громко.

— мама! но я.. я не могу.. у меня школа.. друзья, мама..

она остановилась, но не обернулась.

— валь, — сказала она. — я знаю, что это сложно. я знаю, что у тебя здесь друзья. но я не могу оставаться здесь. я больше не могу. я просто не вывезу.

она повернулась к нему, и он увидел её глаза — красные, с размазанной тушью, которая уже начала течь по щекам, хотя она даже не плакала, просто смотрела на него с той же болью, с которой он смотрел на неё.

— ты меня пойми и постарайся простить. но это всё, что я могу тебе дать.

она вышла из комнаты, и валя остался сидеть на стуле, глядя на пустой дверной проём. он смотрел на то, как свет из коридора падает на пол, как пылинки танцуют в нём, как где-то за стеной слышится шум воды — мать, наверное, открыла кран, чтобы умыться. он сидел и чувствовал, как внутри всё рушится. и он не знал, сколько он так просидел. может, минуту. может, десять. он смотрел на рюкзак, который валялся на полу, на лямку, которая выскользнула из его пальцев, на тетради, которые выглядывали из кармана. и внутри было пусто. не больно, нет. просто пусто, как будто из него вынули что-то важное, и он не знал, что теперь делать с этой пустотой.

он взял телефон. экран горел, и он увидел сообщение от миши, которое тот отправил ему минуту назад. валя совсем забыл, что предлагал ему прогулять последние уроки.

«миша вишневский:
доброе валюш

прогульщик ты

шучу, го, я итак собирался, у меня физра»

валя смотрел на эти слова и чувствовал, как его руки начинают дрожать. он открыл диалог, и его пальцы сами собой набрали ответ.

«валентин тимошенко:
миш, слушай

мне нужно тебе кое-что сказать
ты не звони только

я не смогу говорить
я уезжаю»

он отправил и замер, глядя в экран. он представить не мог, что ответит миша, и вообще хотел ли он, чтобы тот ответил? ведь это значило то, что придется смириться с ситуацией. он этого не хотел.

прошла секунда, другая, и он увидел, как появляются три точки. миша набирает ответ.

«миша вишневский:
чё?

ты дурной?
как уезжаешь?
куда?
валь, ты че, прикалываешься?»

«валентин тимошенко:
мама увозит меня в питер
сегодня
я не знал

клянусь не знал
она только что сказала»

валя сидел на стуле и не знал, что делать. встал, подошёл к столу, взял скетчбук, тот самый, старый, с потёртой обложкой, в котором были все его рисунки. открыл его, пролистал страницы, и на одной из них наткнулся на рисунок миши — тот самый, который он нарисовал в первую ночь, когда вернулся домой после знакомства. карандашный портрет, резкие линии, тени, родинка на шее. он смотрел на этот рисунок и чувствовал, как внутри поднимается тоска, но он не дал ей прорваться наружу. он просто закрыл скетчбук и положил его в рюкзак.

подошёл к шкафу, открыл дверцу, и на него пахнуло старым деревом и пылью. внутри висели его вещи — футболки, свитера, старые джинсы. он смотрел на них и не знал, что брать. он провёл рукой по плечикам, и ткань скользнула под его пальцами, как вода. он вытащил кофту, ту самую, которую миша дал ему тогда, у реки, и которая потом пахла им. он прижал её к лицу, вдохнул, но запах уже выветрился, остался только запах пыли и старого дерева. он всё равно положил её в рюкзак.

он не знал, сколько он так стоял, перебирая вещи, откладывая одни, возвращая другие. он слышал, как на кухне гремит посуда, как мать что-то собирает, как закрывается дверца шкафа. он слышал, как за окном поют птицы, как где-то далеко лает собака, и это было так странно — мир продолжал существовать, хотя внутри у него всё рушилось.

он взял телефон, разблокировал его и увидел, что миша ответил.

«миша вишневский:
скажи что это пранк

я же приеду сейчас

сколько у нас времени?»

«валентин тимошенко:
мы уже почти выезжаем, миш

не знаю, стоит ли
я не хочу, чтобы ты видел, как я уезжаю
мне итак плохо

я боюсь»

он отправил и убрал телефон в карман, чувствуя, как внутри всё переворачивается. он стоял посреди комнаты, смотрел на разбросанные по полу учебники, на новый компьютер, на ветку сирени, которая засохла и стояла в стакане на подоконнике. достал скетчбук и осторожно вложил ветку между страниц, между портретом миши и закатом, который он нарисовал в тот день, когда они сидели у реки. он закрыл скетчбук и прижал его к груди.

«неужели это правда происходит со мной? сейчас? неужели придется уехать? сдавать экзамены в чужом городе? я ведь готовился к ним тут, с мишей. мы сидели на кухне, пили чай, решали дурацкие примеры, и миша смеялся над моими учебниками, а внутри было так тепло, так хорошо. как я буду без миши? как я буду просыпаться по утрам, зная, что его нет рядом? как я буду дышать в этом новом городе, где всё чужое, где нет никого, кто знал бы меня?»

он смотрел на свои руки, которые всё ещё дрожали, внутри поднималась паника.

и в этот момент он услышал голос. не мамин, нет. другой. тот, который он знал так хорошо, что мог бы узнать его из тысячи других. тот, который снился ему. тот, который он слышал, когда они стояли у реки, когда он говорил, что будет ждать его. голос, который заставил его сердце пропустить удар.

— валь..

он резко обернулся. в дверях стоял миша. он стоял на пороге его комнаты, запыхавшийся, с растрёпанными кудрями, которые спутались в один сплошной комок, как будто он бежал всю дорогу, не останавливаясь. его руки дрожали так же сильно, как и у вали, и он сжимал их в кулаки, пытаясь унять эту дрожь. его глаза были красными, и он тяжело дышал, как будто только что пробежал марафон. позади него стояла мама, придерживала дверь. она не сказала ни слова. просто посмотрела на них, на валю, на мишу, и когда миша шагнул в комнату, она закрыла дверь, оставив их одних.

валя смотрел на мишу и не верил своим глазам. он просил его не приходить. он не хотел, чтобы миша видел его таким — разбитым, сломленным, готовым сдаться. но миша был здесь. он стоял на пороге его комнаты, такой же растерянный и испуганный, как и он сам.

— валюша.. — прошептал миша.

он сделал шаг вперёд, и валя больше не мог сдерживаться. он шагнул навстречу, и они наконец столкнулись.

валя обхватил его за шею и уткнулся лицом в его плечо, чувствуя, как по щекам текут слёзы. он не мог остановить их, не мог сдержать всхлипы, которые вырывались из его груди. он чувствовал, как миша обнимает его в ответ, как его руки сжимают его спину, как он прижимает его к себе.

— ну как же так, миша, — всхлипывал валя, и его голос срывался. — как же так? как же я без тебя? как же мы?

миша прижал его к себе.

— не знаю, валь, — сказал миш. — я в ахуе, я не знаю, что сказать.

он отстранился на секунду, чтобы посмотреть на него, и валя увидел, что его глаза тоже влажные.

— что мне делать, миш? — спросил валя. — я не знаю, что мне делать. я не хочу уезжать, я не хочу оставлять тебя.

— выбора нет, валь, — сказал миша.  — ты поедешь. другого пути нет.

валя смотрел на него, на его лицо, на его кудри, которые были такими же растрёпанными, как в первый раз, когда он увидел его в синем свете монитора, и чувствовал, как его сердце разрывается на части.

— но я не хочу, — прошептал он. — я не хочу уезжать без тебя.

миша сжал его плечи сильнее.

— нас не спросят, валь, — сказал он. — поэтому ты поедешь. ты сдашь экзамены. и я к тебе приеду, слышишь? на меня посмотри.

валя поднял глаза и встретился с его взглядом. миша смотрел на него, и в его глазах была такая уверенность, как будто он знал, что это правда, как будто он уже видел, как это происходит.

— не плачь, валь. летом я к тебе приеду. обязательно приеду. обещаю.

валя знал, что миша не врёт. он никогда не врал ему.

— ты правда приедешь?

миша кивнул и притянул его к себе, обнял так крепко, что валя почувствовал, как его сердце бьётся.

— правда.

они стояли так, обнявшись, посреди пустой комнаты, среди коробок и стен, и валя чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как слёзы начинают высыхать на его щеках. он знал, что время уходит, что каждая секунда приближает их к разлуке, и это знание было как нож, который медленно вонзается в грудь.

миша отстранился первым, но его руки всё ещё лежали на плечах вали, и он смотрел на него сверху вниз, в его глаза, которые всё ещё блестели от слёз. он не сказал ни слова. он просто смотрел на него, и в его взгляде было всё — и боль, и любовь, и обещание, которое он дал только что. а потом он наклонился.

поцелуй был нежным, невесомым. он длился всего несколько секунд, но для вали они длились вечность. когда миша отстранился, его глаза были влажными, и он улыбнулся — грустно, но тепло.

— пошли, помогу тебе, — сказал миша.

он отпустил плечи вали и оглянулся на комнату, на разбросанные по полу коробки, на пустые полки. он подошёл к одной из коробок, поднял её — она была тяжёлой, книги, наверное, или тетради — и кивнул на дверь.

— куда?

валя вытер глаза рукавом кофты и кивнул в сторону прихожей.

— там, у выхода.

миша вышел из комнаты, и валя смотрел ему вслед. взял себя в руки и поднял другую коробку, меньшую, и пошёл следом. мама стояла у входной двери, уже с ключами в руках, и смотрела, как они выносят вещи. ничего не сказала. просто наблюдала. миша вышел на крыльцо, и валя за ним. воздух был прохладным, пахло сырой землёй и весной. машина стояла у калитки, и багажник был открыт, как пасть голодного зверя, готового проглотить их вещи. миша подошёл к машине и аккуратно поставил коробку внутрь, придерживая её рукой, чтобы она не упала.

валя подошёл следом, поставил свою коробку рядом, и они стояли так несколько секунд, глядя на багажник, на вещи, которые лежали там, как напоминание о том, что он действительно уезжает.

— это всё? — спросил миша, не оборачиваясь.

— почти, — ответил валя. — остались ещё две коробки в комнате.

— я принесу, — сказал миша и развернулся, чтобы идти обратно.

он уже сделал шаг, но валя схватил его за руку, остановил. миша обернулся, и он увидел, как его глаза блестят в утреннем свете.

— миш, я не знаю, как сказать тебе спасибо. за всё.

— не надо меня благодарить, валь, я делаю это потому, что я хочу. потому что ты мне нужен. потому что я люблю тебя.

валя почувствовал, как его глаза снова начинают щипать, но он сдержался. он не хотел плакать снова. он хотел запомнить этот момент таким — с мишей, который стоял перед ним, с растрёпанными кудрями, с мокрыми глазами, и говорил ему такие простые и такие важные слова.

он сжал его руку, а потом разжал пальцы. развернулся и пошёл обратно в дом. валя остался стоять у машины, глядя ему вслед. через несколько минут они вынесли остальные коробки, и машина была загружена. миша стоял у калитки, глядя на валю, и его руки дрожали, когда он поправлял капюшон своей ветровки. валя стоял напротив, сжимая в руках рюкзак, и чувствовал, как его сердце бьётся где-то в горле.

— ну, — сказал миша, и голос его был хриплым. — наверное, пора.

валя кивнул, не в силах сказать ни слова. он смотрел на мишу и пытался запомнить каждую деталь: его глаза, его кудри, его руки, которые дрожали, его губы, которые ещё помнили их поцелуй. он хотел запомнить всё, чтобы носить с собой, куда бы он ни поехал.

он шагнул вперёд, и они обнялись ещё раз. так крепко, как только могли. миша уткнулся носом в его шею, и валя почувствовал, как его дыхание обжигает кожу.

— пиши мне, — сказал миша, когда они отстранились. — каждый день. я хочу знать, что ты в порядке.

— обещаю, — сказал валя. — я буду писать тебе каждый день.

миша кивнул.

— я буду ждать, — сказал он. — я всегда буду ждать.

валя развернулся и пошёл к машине. он слышал, как за спиной хрустит гравий под ногами миши, как тот стоит у калитки и смотрит на него. он открыл дверь, сел на заднее сиденье, и когда мама завела мотор, он посмотрел в окно на мишу, который стоял у калитки, такой же высокий, как всегда, но какой-то потерянный, как будто он тоже оставлял часть себя с ним.

он смотрел, как машина медленно отъезжает, как миша становится всё меньше, пока не исчезает за поворотом.

он перевёл взгляд вперёд, на дорогу, которая тянулась за стеклом, серая, с рытвинами и трещинами, как старая кожа. за окном проплывали дома, такие же серые, с облупившейся краской, с заборами, которые уже начали крениться, с палисадниками, в которых пробивалась первая зелень.

мама молчала. она сидела за рулём, сжимая его пальцами, и валя видел, как её руки дрожат. она смотрела на дорогу, и её лицо было сосредоточенным, но он заметил, как она кусает губу, как её брови сдвинуты, и на лбу появилась тонкая морщинка, которую он раньше не замечал.

— мам, — сказал он, боясь нарушить тишину. — а мы вернёмся?

она не ответила сразу. она просто смотрела на дорогу, и прошло несколько секунд, прежде чем она заговорила.

— я не знаю, валь, — сказала она. — может, когда-нибудь мы вернёмся. но не сейчас. не скоро.

он смотрел на её затылок, на её волосы, собранные в небрежный хвост, на седые корни, которые пробивались у висков, и чувствовал, как внутри поднимается что-то, похожее на злость, но он не знал, на кого злиться. на неё? на отца? на себя?

— а почему мы не могли подождать хотя бы до экзаменов? я мог бы сдать огэ, а потом уже уехать. я бы приехал к тебе.

мама вздохнула, и этот вздох был таким глубоким, будто она выдыхала воздух, который держала в себе годами.

— потому что я не хочу, чтобы ты сдавал экзамены здесь, валь, — сказала она, и голос её стал твёрже. — я не хочу, чтобы ты был связан с этим местом. с этим городом. с этим.. — она замолчала, подбирая слово. — с этим человеком.

валя почувствовал, как внутри что-то сжимается. он знал, о ком она говорит. он знал это так же твёрдо, как знал, что небо за окном серое, а асфальт под колёсами шуршит.

— ты про отца? — спросил он, сжимая край сиденья.

мама молчала секунду, потом кивнула.

— да. я не хочу, чтобы ты был похож на него. я не хочу, чтобы ты остался здесь и стал таким же, как он.

— я не стану таким, как он, мам. я никогда не стану таким.

— я знаю, — ответила она, и в её голосе появилась мягкость, которую он так редко слышал. — я знаю, валь. ты не такой. ты никогда не был таким. но я боюсь, что если ты останешься, если ты будешь дышать этим воздухом, он пропитает тебя. как копоть.

— а что будет с домом? с нашей комнатой? с оставшимися вещами?

мама сглотнула.

— отец останется в доме, — сказала она. — вещи мы заберём потом, когда устроимся. может не заберем. валь, я не знаю, умоляю, хватит вопросов. итак голова кругом.

дальше они ехали молча. за окном проплывали поля, леса, маленькие деревни, которые мелькали мимо, как картинки в старом калейдоскопе. он достал телефон и посмотрел на экран. он увидел сообщение от миши, которое тот отправил ему несколько минут назад.

«миша вишневский:

ты уже далеко?

я все стою у калитки

не знаю, что делать

как будто меня ограбили»

«валентин тимошенко:

я уже за городом

миш, я не знаю, что сказать

я просто хочу, чтобы ты знал

я вернусь

я обещаю»

он отправил и убрал телефон в карман.

дорога заняла немало часов. валя потерял счёт времени где-то после второго раза, когда они проезжали мимо одинаковых полей, таких плоских и бесконечных, что казалось, будто кто-то нарисовал их одной линией. на заднем сиденье было душно — пахло бензином, пылью и чем-то сладковатым от освежителя, который мама повесила на зеркало заднего вида, маленького зелёного ёжика, который качался на каждом повороте, и от его качания у вали начинала болеть голова.

он успел три раза поспать. первый раз — почти сразу, как они выехали за город, когда он ещё смотрел в окно на поля и пытался представить, как будет выглядеть питер, но мысли путались, и он провалился в сон, прислонившись головой к холодному стеклу. второй раз — когда они остановились на заправке, и мама вышла купить кофе и бутерброды. он проснулся от того, что машина снова тронулась с места, и почувствовал, как во рту пересохло, как язык прилип к нёбу. он попросил воды, и мама протянула ему бутылку, тёплую, с капельками конденсата, которые стекали по пластику.

третий раз он проснулся от того, что машина резко затормозила, и он чуть не ударился головой о переднее сиденье. он открыл глаза и увидел, что они стоят на светофоре, и за окном проплывают дома, уже не такие серые, как в их городе, а какие-то другие — высокие, с балконами, на которых сушилось бельё, с магазинами на первых этажах, с вывесками, которые он не узнавал.

— мам, я хочу в туалет.

она вздохнула.

— валь, ну уже пятый раз. мы почти приехали, потерпи ещё немного.

он хмыкнул и откинулся на сиденье. он не знал, сколько ещё им ехать, но он чувствовал, что его терпение на исходе. он посмотрел на свои руки, на телефон, который лежал на коленях, и вспомнил, что в его рюкзаке был повербанк и наушники. он нашарил их в кармане рюкзака, не глядя, пальцы нащупали спутанный провод. он воткнул наушники в телефон, и когда в ушах заиграл первый попавшийся плейлист, он почувствовал, как мир становится чуть тише, как шум дороги и звуки машины отодвигаются куда-то на задний план.

и когда он уже почти задремал в четвёртый раз, телефон завибрировал в его руке. он открыл глаза и увидел уведомление. миша. он открыл сообщение, и внутри у него что-то дрогнуло. миша скинул ему фотографии. те самые, которые он сделал вчера на крыше. на фоне надписи «россия большая и меня тут не найти». на одной он сидел на корточках, прикрыв лицо рукой, и свет падал на его волосы так, что они казались золотыми. на другой он стоял, смотрел куда-то в сторону, и надпись на стене была видна целиком, белая краска, которая уже начала трескаться и осыпаться.

он смотрел на эти фотографии и чувствовал, как внутри поднимается тепло, но оно быстро сменилось тоской. он знал, что эти фотографии — всё, что у него осталось от этого момента. от их момента.

«миша вишневский:

ты запомни их пожалуйста

меня тоже запомни»

«валентин тимошенко:

миша умоляю

не говори так будто я умер

я обещаю мы что-то придумаем

уговорю маму не знаю

я придумаю что-нибудь»

он закрыл глаза и попытался представить, как он вернётся. как они встретятся на той же улице, у той же калитки, и миша будет стоять и смотреть на него, и в его глазах будет тот самый свет, который валя помнил. он представлял, как они будут сидеть на старой скамейке у реки, как будут курить и молчать, и как ветер будет шевелить их волосы.

машина въехала в город. небо над питером было не таким, как над их городом, — оно казалось выше, шире, и в нём не было той тяжести, которая давила на плечи. вместо привычных пятиэтажек, серых и облупившихся, за окном начали проплывать дома совсем другой породы: высокие, с лепниной на фасадах, с балконами, на которых стояли цветы в горшках, с вывесками, которые светились мягким жёлтым светом, как в старых фильмах. улицы были шире, и на них было больше людей, чем в их городе, — кто-то шёл с огромными мольбертами, кто-то стоял у стены и рисовал граффити, из подворотни доносился звук гитары, и валя невольно повернул голову, пытаясь разглядеть, кто играет.

город чувствовался иначе. даже воздух был другим — влажным, прохладным, с запахом воды и камня, с чем-то неуловимым. он не знал, что ожидал увидеть, но этот город был не похож на тот, который он представлял. он был живым, шумным, творческим — это чувствовалось сразу, в каждой детали, в каждом углу.

мама вела машину медленно, осторожно, как будто боялась пропустить что-то важное. она смотрела по сторонам, и валя видел в зеркале заднего вида, как её лицо становится мягче, как уголки губ начинают подниматься, как она выдыхает, будто сбрасывая с себя груз, который носила годами.

— мы почти приехали, — сказала она. — остановимся у тети оли.

валя кивнул, не отрывая взгляда от окна. он видел, как улицы становятся уже, дома — ниже, и на стенах появляются мозаики, какие-то рисунки, которые кто-то оставил там, будто не мог не поделиться. на одном доме был нарисован огромный кот, который сидел на карнизе и смотрел на прохожих, на другом — девушка с распущенными волосами, которая держала в руках книгу.

машина остановилась у старого дома с жёлтым фасадом. окна были высокими, арочными, с деревянными рамами, которые красили в белый цвет, и на подоконниках стояли горшки с геранью, такой же красной, как та, что росла у его бабушки на даче. у входа была тяжёлая дверь из тёмного дерева, с бронзовой ручкой, которую кто-то натёр до блеска.

мама заглушила мотор и повернулась к нему.

— приехали.

валя вышел из машины и вдохнул полной грудью. воздух был прохладным, влажным, и он чувствовал, как он касается его лица, как оседает на коже.

мама открыла дверь. в подъезде было темно, пахло пылью и старым деревом, как в старых домах, которые помнят ещё довоенное время. он посмотрел на лестницу, широкую, с ступенями, которые уже стёрлись от времени.

они поднялись на третий этаж. мама остановилась у двери, такой же старой, как и входная, с облупившейся краской, и нажала на звонок. внутри послышались шаги, и дверь открылась. на пороге стояла женщина, которую валя никогда не видел раньше — с короткими седыми волосами, которые торчали в разные стороны, как у пучка одуванчика, и с тёплыми глазами.

— ой! — воскликнула она. — наконец-то! я уже думала, вы заблудились.

мама шагнула вперёд, и они обнялись. валя стоял в дверях, сжимая в руке рюкзак, и смотрел на эту картину, чувствуя себя лишним.

— проходите, проходите, — женщина отступила, пропуская их внутрь.

валя перешагнул порог и огляделся. квартира была такой же старой, как и дом, с высокими потолками и лепниной на стенах. в коридоре стоял большой шкаф, на котором красовался огромный подсвечник с пожелтевшей свечой. на стенах висели чёрно-белые фотографии в рамках, с людьми.

— я вас сейчас в комнату провожу.

валя остался один. он стоял посреди комнаты, растерянно сжимая рюкзак. он не знал, что делать, куда смотреть, как вести себя в этом новом месте, которое должно было стать его домом. он посмотрел на кровати, заправленные белыми простынями, на стол, на котором стояла настольная лампа с зелёным абажуром, на шкаф, старый, с резными ручками. сел на кровать, и она скрипнула под его весом. он положил рюкзак рядом, расстегнул молнию и вытащил телефон.

«миша вишневский:

ну чё, ты уже там?

как тебе?

напиши, когда сможешь

«валентин тимошенко:

да, мы приехали

я в какой-то старой квартире, у подруги мамы

она мне нравится, тут красиво

я хочу тебе показать это место»

он огляделся. комната была маленькой, но в ней было что-то уютное, как в старой книге, которую открываешь и сразу чувствуешь запах бумаги и времени. стены были выкрашены в бледно-зелёный цвет, который уже начал выцветать у окна, где солнце оставляло свои следы, и на одной из стен висел старый ковёр с узорами, которые напоминали восточные орнаменты. на подоконнике стояла герань, такая же, как у входа, только поменьше, и её красные цветы ярко выделялись на фоне серого неба за окном. на столе лежала старая скатерть с вышивкой, которую кто-то делал вручную, и валя провёл по ней пальцем.

он подошёл к окну. оно было высоким, почти до потолка, с деревянными рамами, которые покрасили в белый цвет, но краска уже начала трескаться, и в щелях виднелось тёмное дерево. он толкнул створку, и она открылась с лёгким скрипом, как будто её не открывали много лет. в комнату ворвался прохладный воздух, пахнущий сыростью и зеленью, и валя вдохнул его полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются чем-то новым, незнакомым.

он выглянул наружу. двор был похож на колодец — высокие стены домов окружали его со всех сторон, и небо сверху казалось маленьким кусочком серого полотна, которое кто-то повесил над ними. внизу, на мостовой, лежал камень — старая брусчатка, которая помнила ещё те времена, когда по ней стучали копыта лошадей и гремели колёса экипажей. он слышал, что такие дворы строили ещё при петре первом, чтобы свет и воздух проникали в самые тёмные углы, и теперь он стоял и смотрел на это чудо инженерной мысли, которое пережило столько веков.

он достал телефон, открыл камеру и начал записывать видео. он водил телефоном по сторонам, показывая двор, стены, которые помнили императоров и революции.

— ну чё, миш, смотри, — говорил он в камеру. — я в питере. это наш двор. он как колодец, понимаешь? смотри, внизу камень старый, брусчатка, ты представляешь? ей, наверное, лет триста. я никогда такого не видел.

он перевёл камеру на небо.

— а небо тут какое, — продолжал он. — оно как будто ближе. или выше. я не знаю. я просто хочу, чтобы ты это увидел.

через пару минут телефон завибрировал.

«миша вишневский:

там пиздец как красиво, валь

я тоже туда хочу»

валя смотрел на экран и чувствовал, как его губы сами собой поднимаются в улыбку. он хотел ответить что-то тёплое, но вместо этого его пальцы сами собой набрали другое.

«валентин тимошенко:

миша

я как тут экзамены буду то сдавать

мне бы у себя дай бог сдать, а тут большой город, еще и школы наверное крутые

что я тут забыл»

он отправил и сразу пожалел. он не хотел звучать жалобно, не хотел, чтобы миша думал, что он сдаётся. но внутри было так страшно, что он не мог сдержать эти слова.

«миша вишневский:

ты там, чтобы найти себя, валь

ты ж художник

ты должен быть в таком городе

экзамены это просто бумажки»

так пролетело несколько дней. валя потерял им счёт почти сразу — они смешались в один серый комок, как старые носки, которые забились под кровать и о которых забываешь, пока не наткнёшься на них случайно. он просыпался в одно и то же время, потому что организм привык к школьному режиму, хотя смысла в этом не было — он всё равно никуда не ходил. он лежал на кровати, смотрел в потолок, на котором трещины складывались в причудливые узоры, похожие на карту неизведанной страны, и слушал, как за стеной возится мама, как звякает посуда на кухне, как оля включает радио и напевает что-то себе под нос — старые песни, которые валя не узнавал, но которые звучали уютно, как шум дождя за окном.

он почти не выходил из комнаты. только когда мама звала его есть, он выходил на кухню, садился за стол, смотрел на тарелку и думал о том, что миша, наверное, уже в школе, сидит на физре или списывает контрольную у соседа. он думал о том, как они могли бы сидеть сейчас на перемене, курить за углом, говорить о всякой ерунде, которая на самом деле была важнее всех экзаменов на свете.

на третий день мама пришла с новостями. она стояла в дверях его комнаты, и её лицо было напряжённым.

— валь, завтра идешь в школу.

валя смотрел на неё. он понимал, что это неизбежно, но это не отменяло того факта, что в школу валя не хотел. не хотел никуда идти, где нужно было знакомиться с новыми людьми, где нужно было объяснять, кто он и откуда.

— ты не можешь сидеть дома целыми днями, валь, — сказала она. — тебе нужно общение, нужно привыкнуть к городу. я не хочу, чтобы ты замыкался в себе.

он хотел возразить, хотел сказать, что он не хочет привыкать к этому городу, что он хочет вернуться обратно, в свой город, к своим друзьям, к мише. но он знал, что это бесполезно. он просто кивнул и отвернулся к окну, чувствуя, как внутри поднимается глухая злость, которую он не мог выплеснуть.

школа оказалась такой же, как все школы, — высокие потолки, длинные коридоры. но в ней было что-то другое. может быть, это были окна — огромные, арочные, которые выходили на набережную, и с третьего этажа была видна вода, серая и холодная, которая отражала небо. а может быть, это были люди — они двигались быстрее, говорили громче, и в их голосах слышалась та самая энергия, которой не было в его городе.

его посадили за последнюю парту, и он сидел там, сжимая в руках новую тетрадь, которую мама купила ему в киоске, и чувствовал, как на него смотрят. он знал, что одноклассники обсуждают его — он слышал шёпот за спиной, видел, как они переглядываются, как девчонки сзади перешёптываются и хихикают, как пацаны смотрят на него с любопытством, смешанным с пренебрежением. он слышал обрывки фраз: «новенький», «из какого-то захолустья», «чё он тут забыл». он не обращал внимания.

после уроков он сразу уходил домой. не задерживался в коридорах, не пытался знакомиться, не ходил в столовую. он просто шёл по набережной, смотрел на воду, на мосты, на чаек, которые кружили над водой, и чувствовал, как этот город становится для него всё более чужим, как стена, которая растёт между ним и всем, что он знал.

он писал мише каждый день. короткие сообщения, иногда длинные, в которых он рассказывал о своей новой жизни, о школе, о том, как ему плохо без него. миша отвечал сразу, как только мог, и его сообщения были единственным, что согревало валю в этом холодном городе.

«миша вишневский:

как там школа?»

«валентин тимошенко:

норм

все смотрят как на диковинного зверя»

«миша вишневский:

не ссы, они отстанут

ты круче них в 100 раз

просто они этого ещё не знают»

однажды вечером, когда он лежал на кровати и смотрел в потолок, телефон завибрировал. он посмотрел на экран и увидел имя. лизка. он не открывал её сообщения несколько дней, потому что знал, что она будет злиться, что она будет требовать объяснений, а у него их не было. но сейчас он чувствовал, что больше не может откладывать.

«лизка вишневская:

бледный, ты серьёзно?

ты просто уехал и даже не попрощался?

я узнала от миши

какого хера?»

«валентин тимошенко:

лиз, прости

я не знал, что так выйдет

мама сказала в последний момент

я не успел ни с кем попрощаться»

ответ пришёл почти сразу.

«лизка вишневская:

я понимаю, что ты не виноват

но я злюсь, бледный

ты мог хотя бы написать, когда уже уехал

я думала, мы друзья»

«валентин тимошенко:

мы друзья, лиз

извини, правда

виноват

я просто не знал, что сказать

мне было слишком тяжело»

«лизка вишневская:

ну да, тяжело

а мне легко, да?

я сижу и думаю, куда ты пропал

а тут брат говорит, что ты в питере

ты хоть знаешь, как я испугалась?»

«валентин тимошенко:

знаю

прости

как вы там? как настя?»

«лизка вишневская:

нормально

всё хорошо

мы с ней

ну

мы теперь вместе

если ты понял»

валя улыбнулся.

«валентин тимошенко:

я за вас рад, лиз

я вернусь

я обещал»

«лизка вишневская:

знаю

он мне рассказал

ты только не пропадай, ок?»

«валентин тимошенко:

ок»

на следующий день ему позвонил леха. он стоял на кухне, сжимая телефон в руке, и слышал, как на том конце провода шумит ветер — леха, наверное, стоял на балконе.

— бледный, ты чё, серьёзно уехал? — спросил он. — я думал, это шутка.

— нет, лех, не шутка. я в питере. мама увезла.

— пиздец, — сказал леха. — а как же экзамены? а как же мы?

— я не знаю. не знаю, что будет. но я вернусь. я обещал.

— ну если чё звони. я приеду, если надо будет.

— спасибо, лешка. спасибо, что ты есть.

прошло ещё несколько дней. валя сидел за столом в своей комнате, листал сборник по русскому, пытался запомнить правила, которые уже начали путаться в голове, и чувствовал, как глаза слипаются. за окном уже темнело, и в комнате горела только настольная лампа с зелёным абажуром, отбрасывая тёплый свет на стол, на страницы, на руки, которые лежали на столе.

в коридоре послышались шаги, и дверь приоткрылась. в проёме стояла мама.

— валь, я завтра еду в город. нужно забрать оставшиеся вещи.

он поднял голову и посмотрел на неё.

— вещи? — переспросил он. — какие вещи?

— ну, мебель, твои вещи, — сказала она, и он заметил, как она отводит взгляд. — компьютер твой. всё, что осталось.

— и ты не берёшь меня с собой?

мама вздохнула.

— валь, я не могу взять тебя с собой. тебе нужно готовиться к экзаменам, ты не можешь терять время. я всё сделаю быстро, привезу вещи, и мы продолжим жить дальше.

он смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё закипает, как злость, которую он сдерживал все эти дни, начинает вырываться наружу.

— но это мой компьютер, мама! — сказал он, и голос его дрогнул. — это мои вещи! я хочу сам их забрать, я хочу увидеть дом, увидеть.. — он замолчал, потому что не хотел говорить это вслух, но она и так знала.

— мишу своего?

он не ответил.

— я не могу взять тебя, валь, — повторила она. — ты не понимаешь. я не хочу, чтобы ты возвращался туда, не хочу, чтобы ты снова видел этот дом. это будет слишком тяжело для тебя.

— а ничего, что ты решила за меня, что для меня тяжело? — спросил он, неосознанно повышая тон. — ты решила, что я не выдержу? а ты спросила меня, что я хочу?

он встал, и стул со скрипом отодвинулся назад. он смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё кипит, как злость заливает всё вокруг, как он теряет контроль над собой.

— я не хочу жить здесь! — крикнул он. — я не хочу быть здесь! я хочу домой! я хочу к своим друзьям! а ты... ты просто забрала меня и увезла, даже не спросив!

он видел, как её лицо меняется.

— ты думаешь, что делаешь лучше для меня, но ты делаешь только хуже! — продолжал он, и его голос срывался. — ты думаешь, что я сдам экзамены, что я привыкну, что я забуду всё, что было? я не забуду! я никогда не забуду его!

он развернулся и выбежал из комнаты, хлопнув дверью так сильно, что стены содрогнулись, и стук эхом разнёсся по всей квартире. он выбежал в коридор, на кухню, и остановился только у входной двери, прислонившись к ней лбом. он сполз по двери на пол.

достал телефон и написал мише.

«валентин тимошенко:

миш, я с мамой поссорился

она едет в город за вещами и не берёт меня

я хочу к тебе»

ответ пришёл через пару минут.

«миша вишневский:

валь, я тоже хочу к тебе

умоляю, не наколяй ситуацию

потерпи

я ведь обещал

приеду»

прошла неделя. потом ещё одна. они текли как вода — капля за каплей. валя перестал считать дни где-то после десятого, потому что они стали одинаковыми: утро, школа, вечер, переписка с мишей, сон. иногда он выходил гулять с мамой, когда она брала выходной, и они бродили по городу, смотрели на дома, на мосты, на воду, которая отражала серое питерское небо.

в эти дни он чувствовал себя туристом, который приехал на пару дней, но почему-то задержался. мама держала его под руку, когда они шли по набережной, внутри становилось чуть спокойнее, как будто пока она рядом, ничего страшного не случится. они молчали чаще, чем говорили, но это молчание не было тяжёлым.

в один из выходных они пошли к исаакиевскому собору. он стоял на площади огромный, тёмный, с колоннами, которые уходили в небо. валя никогда не видел таких зданий.

— красивый, правда? — спросила мама.

— да. красивый, мам.

потом они пошли к невскому, и мама показывала ему дома, рассказывала истории, которые слышала от оли или вычитала в интернете. она говорила о том, что здесь жили поэты и писатели, что по этим улицам ходили люди, которые меняли мир, и валя слушал и чувствовал, как этот город начинает прорастать в нём.

— здесь есть художественная школа, — сказала мама, когда они проходили мимо одного из зданий. — я слышала, она очень хорошая. может, тебе будет интересно?

валя посмотрел на здание — старое, с высокими окнами. внутри горел свет, и он видел, как кто-то ходит за стёклами, как мелькают силуэты. он чувствовал, как внутри что-то откликается, как маленькая искра, которая только-только начинает разгораться.

— может быть, — сказал он. — я не знаю. мне надо подумать.

мама не настаивала. она просто кивнула, и они пошли дальше, но валя всё ещё смотрел на это здание, на свет, который горел в окнах, и чувствовал, как внутри что-то меняется.

он писал мише каждый день. иногда короткие сообщения, иногда длинные, в которых он рассказывал о том, что видел, о том, что чувствовал, о том, как сильно скучает.

«миша вишневский:

как там твои прогулки?

что нового?»

«валентин тимошенко:

мама водила меня к исаакиевскому собору

он огромный, миш

я никогда не видел такого

ты бы тоже хотел его увидеть, я знаю»

«миша вишневский:

я хочу увидеть всё, что ты видишь

я хочу быть там с тобой

скоро лето, валь

я приеду, если ты скажешь»

«валентин тимошенко:

ты дурак

конечно же я скажу»

лизка тоже писала. она рассказывала о школе, о насте, о том, как они гуляют по их городу и как ей его не хватает.

«лизка вишневская:

бледный, тут всё по-старому

леха всё готовится, артём свалил в другой город

миша достал

а мы с настей гуляем по тем местам, где мы были с тобой

скучно без тебя

возвращайся уже»

однажды вечером, когда он сидел за столом и готовился, мама вошла в комнату и села напротив. он видел, как она теребит край кофты.

— валь, я хочу поговорить с тобой о том, что мы видели. о художественной школе.

он поднял голову и посмотрел на неё.

— я подумала, может быть, это то, что тебе нужно, — продолжила она. — я знаю, что ты любишь рисовать. я видела твои рисунки, валь. они прекрасны. и я хочу, чтобы ты развивался. чтобы ты делал то, что любишь.

валя не знал, что сказать. он думал о мише, о том, что если он поступит в эту школу, то останется здесь, в питере, навсегда. а он не знал, хочет ли он этого.

— мне надо подумать. я не знаю, смогу ли я здесь остаться.

— я понимаю, это твой выбор. я просто хочу, чтобы ты знал: я всегда буду рядом. и если ты решишь остаться, я помогу тебе. а если нет — мы что-нибудь придумаем.

он взял телефон и написал мише.

«валентин тимошенко:

миш

мама предложила мне пойти в художественную школу»

«миша вишневский:

а ты сам как?

хочешь?»

«валентин тимошенко:

не знаю

а ты?»

«миша вишневский:

валюш

я не хочу, чтобы ты жертвовал своей мечтой ради меня

если это твой шанс то держись за него»

он лежал на кровати, смотрел в потолок, и в ушах всё ещё звучали слова миши. «если это твой шанс — держись за него». он перечитывал это сообщение раз за разом, водил пальцем по экрану, будто пытался стереть буквы и написать что-то другое, что-то, что могло бы изменить всё. но буквы не стирались. они горели на экране ровным белым светом, как напоминание о том, что мир не вращается вокруг него одного.

он перевернулся на бок, подтянул колени к груди и посмотрел в окно. за стеклом было серо, привычно серо, как и все дни здесь. снова взял телефон, открыл диалог, посмотрел на сообщение, которое так и не отправил.

«валентин тимошенко:

а ты правда считаешь, что мне стоит остаться?»

отправил и сразу пожалел. вопрос прозвучал так, будто он искал у миши разрешения, будто он не мог принять решение сам. но он действительно не мог.

«миша вишневский:

я считаю, что ты должен делать то, что хочешь

не то, что я думаю

или мама

а то, что ты сам чувствуешь»

но валя не знал, что он чувствует. он чувствовал только пустоту, которая разрасталась внутри него с каждым днём. он закрыл глаза и попытался представить, как он просыпается в этом городе через год, через два. как он ходит по этим улицам, смотрит на эти мосты, дышит этим воздухом. он не знал, было ли это тем, чего он хотел.

«валентин тимошенко:

я не знаю, что я чувствую, миш

я просто хочу быть с тобой

и я не знаю, как это совместить»

он отправил и отложил телефон. он смотрел на стену, на старый ковёр с восточными узорами, на выцветшие цвета, которые когда-то были яркими. он думал о том, как всё это странно — он сидит в чужой комнате, в чужом городе, и пытается понять, чего он хочет от жизни. а жизнь тем временем идёт своим чередом, не спрашивая его разрешения.

телефон завибрировал. он взял его, не глядя, и увидел сообщение от лизы.

«лизка вишневская:

бледный, ты чего там?

ты как?»

лизка всегда появлялась в нужный момент, как будто чувствовала, когда ему было особенно тяжело.

«валентин тимошенко:

думаю

мама предложила пойти в художку

а я не знаю, хочу ли я оставаться здесь»

«лизка вишневская:

а ты хочешь рисовать?»

«валентин тимошенко:

да, наверное»

«лизка вишневская:

тогда чего ты паришься?

если ты хочешь рисовать иди»

она говорила так просто, будто это было очевидно. и, может быть, так оно и было. он просто слишком много думал. он всегда слишком много думал.

«валентин тимошенко:

а ты как?

вы с настей?»

«лизка вишневская:

нормально

она сказала, что хочет в питер после школы

представляешь?

мы можем встретиться там»

«валентин тимошенко:

это было бы круто»

«лизка вишневская:

дэ

так что ты там думай, но не загоняйся

всё будет норм»

может быть, ему действительно стоит попробовать? не ради кого-то, а ради себя.

он снова взял телефон и написал мише.

«валентин тимошенко:

я, наверное, попробую

поступлю в художку

если получится»

ответ пришёл почти сразу.

«миша вишневский:

другое дело

дошло наконец»

«валентин тимошенко:

самому смешно

столько времени парился, а оно само как-то решилось»

«миша вишневский:

главное, чтобы решение было твоим»

валя прикусил губу. он знал, что миша прав. он знал, что если бы он выбрал художку только потому, что мама хотела, или потому, что миша сказал, он бы никогда не смог там учиться. но теперь это было его решением. и это ощущалось иначе — как будто он впервые за долгое время держал что-то в своих руках, что зависело только от него.

он сидел за столом уже третий час, и спина начинала ныть от напряжения. за окном давно стемнело, и двор погрузился в темноту, только в одном окне напротив горел жёлтый свет, кто-то двигался за стеклом, мелькал силуэт, но валя почти не обращал на это внимания. его мир сейчас сузился до размеров листа бумаги, который лежал перед ним, до карандаша, который он сжимал в пальцах, и до голоса в наушниках, который звучал где-то на заднем плане.

— да блять, ты куда пошёл? — голос миши был хриплым, с лёгкой злостью, которая появлялась, когда игра шла не по плану.

валя усмехнулся, не поднимая головы. он слышал, как в наушниках звучит игра — выстрелы, рикошеты, голоса других игроков, которые перекрикивались в голосовом чате. он привык к этому фону за последние несколько дней. они висели в созвоне почти каждый вечер, пока валя рисовал, а миша играл. иногда они говорили, иногда молчали, и это молчание не было тяжёлым — оно было похоже на то, как если бы они сидели в одной комнате, каждый занятый своим делом.

валя провёл карандашом по бумаге, оставляя лёгкую линию. на листе уже начинал проступать натюрморт — старая кружка, которую он нашёл на кухне, с отбитым краем, яблоко, которое мама купила на рынке, и книга, которую оля дала ему почитать. он пытался поймать свет, который падал от настольной лампы, тени, которые ложились на предметы, фактуру старой керамики. это было сложно, особенно с непривычки, но он чувствовал, как его рука начинает привыкать к движениям.

— валь, ты там? — голос миши прорвался сквозь шум игры.

— м? — валя поднял голову, не отрывая руки от бумаги.

— я говорю, ты чё рисуешь сегодня?

— натюрморт, — ответил валя, и голос его звучал рассеянно, как у человека, который погружён в своё дело. — кружка, яблоко, книга.

— скукота, — сказал миша, и валя услышал, как он щёлкает зажигалкой. — ты бы лучше меня нарисовал.

— я тебя уже рисовал, — ответил валя, и уголки его губ дрогнули. — сто раз.

— ну и что, я же не надоедаю, — миша затянулся, и в наушниках послышался выдох. — а ты вот рисуешь всякую посуду, скучно.

валя усмехнулся и провёл линию по контуру кружки. он знал, что миша просто дразнит его, что ему на самом деле не важно, что он рисует.

— я пытаюсь собрать портфолио, — сказал валя. — мне нужны натюрморты, портреты, зарисовки. это требования.

— ну да, ну да, — миша снова щёлкнул зажигалкой. — я знаю. я просто хочу, чтобы ты не загонялся.

валя не ответил. он знал, что миша прав — он часто загонялся, слишком много думал, слишком много переживал. но сейчас, когда он рисовал, мысли затихали, и оставался только процесс, только движение руки, только бумага, которая постепенно заполнялась линиями и тенями.

через некоторое время в наушниках стало тише — игра закончилась. миша выдохнул, и валя услышал, как он откидывается на спинку стула.

— блять, слили, — сказал он, и в голосе его слышалась усталость. — ну и хуй с ними. валь, а ты что будешь делать, если не поступишь?

валя замер. карандаш остановился на полпути, и он чувствовал, как вопрос повисает в воздухе, как он становится реальным, хотя он избегал думать об этом.

— не знаю, — ответил он честно. — наверное, буду пробовать ещё. или пойду работать. я не думал.

— а ты не думай, — сказал миша, и голос его стал мягче. — ты поступишь. я знаю.

валя посмотрел на свой рисунок. кружка выходила кривой, тени ложились неправильно, и он чувствовал, как внутри поднимается разочарование. он хотел переделать, хотел начать заново, но он знал, что это не поможет. он просто должен продолжать рисовать, пока руки не привыкнут.

— я надеюсь.

миша молчал. в наушниках было слышно только его дыхание — ровное, спокойное, как будто он ждал, когда валя закончит свою мысль.

— ты справишься, валь, — сказал он наконец. — я знаю, что ты справишься.

валя смотрел на свой рисунок, на кривую кружку, на яблоко, которое выглядело как картошка. зато он знал, что миша верит в него. и этого было достаточно, чтобы продолжать.

май в питере был странным. не холодным, но и не тёплым — каким-то зыбким, как будто весна никак не могла решиться, оставаться ей или уступать место лету. солнце появлялось редко, и когда оно выглядывало, город казался другим — свет падал на фасады, на воду, на купола соборов, и всё вокруг начинало блестеть как старая икона, которую только что протёрли. но чаще было серо, по-питерски серо, с влажным воздухом, который оседал на коже и проникал в лёгкие.

валя сидел за столом, сжимая в руках карандаш, и смотрел на рисунок, который лежал перед ним. он уже почти перестал узнавать свои руки — они двигались быстрее, увереннее, чем месяц назад. линии ложились ровнее, тени становились глубже. он не знал, хорошо ли он рисует, но он знал, что рисует лучше, чем раньше.

он записался на курсы при академии штиглица. мама нашла объявление в интернете, на каком-то старом форуме для абитуриентов, где люди обсуждали подготовку к поступлению. она позвонила, договорилась, и теперь он ездил туда два раза в неделю — по вторникам и четвергам, после школы. это было далеко, на васильевском острове, и дорога занимала почти час, но он почти не замечал этого времени. он слушал музыку, смотрел в окно на дома, на мосты, на воду, и чувствовал, как город постепенно перестаёт быть чужим.

на курсах было человек десять. такие же, как он, — кто-то старше, кто-то младше, но все они хотели одного: поступить в художку. преподавательница, женщина лет пятидесяти с седыми волосами, собранными в пучок, и очками в тонкой оправе, называла себя ириной александровной. она говорила мало, но каждое её слово было точным, как укол иглы. она подходила к его мольберту, смотрела на рисунок несколько секунд, потом говорила что-то вроде: «тени глубже, контраст — иначе плоскость», или «рука устала, вижу. отдохни, не мучай бумагу». валя слушал и пытался запомнить каждое её замечание, каждое движение её руки, когда она поправляла его рисунок, оставляя на нём свои короткие уверенные линии.

в один из дней, когда он работал над натюрмортом — старый кувшин и сухие цветы, которые ирина александровна принесла с собой, — она подошла к нему и остановилась сзади. он чувствовал, как она смотрит на его работу, и внутри начинало холодить от страха.

— неплохо, — сказала она ровно, как будто она констатировала факт. — но ты слишком стараешься. чувствуется, что ты боишься ошибиться.

валя замер. он не знал, что ответить. он действительно боялся ошибиться. он боялся, что каждая линия должна быть идеальной, что каждый штрих должен быть на своём месте. он чувствовал, как страх сковывает его руку, как он пытается контролировать каждое движение, и это мешает.

— рисование — это не про контроль, — продолжала она, и её голос стал мягче. — это про то, чтобы отпустить. дай руке делать то, что она хочет. ты умеешь, я вижу. просто перестань думать.

она отошла, и валя остался один со своим рисунком. он взял карандаш и начал рисовать. не думая. не контролируя. просто двигая рукой, следя за линиями, которые сами собой появлялись на бумаге.

он написал мише в тот же вечер, когда вернулся домой.

«валентин тимошенко:

миш, я сегодня нарисовал что-то, что мне понравилось

в первый раз за долгое время»

«миша вишневский:

покажи»

он сфотографировал рисунок и отправил. ждал ответа, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

«миша вишневский:

это пиздец как круто, валь

реально прогресс»

валя смотрел на экран и чувствовал, как его губы расплываются в улыбке.

«валентин тимошенко:

спасибо»

«миша вишневский:

ты готов к огэ?»

«валентин тимошенко:

не знаю

наверное, да

я просто хочу, чтобы они уже прошли»

«миша вишневский:

они пройдут

ты сдашь

и тогда мы что-нибудь придумаем»

огэ валя сдавал их в новой школе, в незнакомом кабинете, с незнакомыми учителями, которые смотрели на него как на чужого, как на случайного человека, который зачем-то пришёл в их класс. он сидел за партой, сжимал в руках ручку, и чувствовал, как внутри всё дрожит, как страх сковывает его тело, как он пытается вспомнить правила, которые учил, но в голове была пустота.

первым был русский. он писал изложение, сочинение, делал тестовую часть, и его пальцы дрожали, когда он выводил буквы. он чувствовал, как время тянется медленно, как каждая минута длится вечность, как он пытается сосредоточиться, но мысли разбегаются.

потом была математика. она была хуже — он никогда не любил её, и сейчас, когда он смотрел на задачи, он чувствовал, как внутри поднимается паника. но он вспомнил, как они сидели с мишей, как тот смеялся, как говорил: «ну, давай, решай, отличник». и от этого внутри становилось чуть легче, как будто миша был рядом.

оставшиеся экзамены : обществознание и литературу он писал на автомате, почти не помня как все прошло. и  когда он сдал последний лист и вышел из кабинета, он почувствовал, как с его плеч сваливается огромный груз. он стоял в коридоре, не знал, хорошо ли он сдал. он не знал, сдал ли он вообще. но он знал, что сделал всё, что мог.

он написал мише, как только вышел из школы.

«валентин тимошенко:

миш, я сдал

не знаю, насколько хорошо

но сдал»

ответ пришёл через минуту.

«миша вишневский:

отмучался школота

я за тебя выпью сегодня»

дни после последнего экзамена текли с какой-то обманчивой медлительностью. результаты должны были прийти через две недели. он заходил на сайт каждое утро, вводил свой код, смотрел на пустую строку и закрывал браузер. потом заходил снова, через час, через два, как будто магическим образом что-то могло измениться, если просто смотреть на экран достаточно долго.

мама не докучала. она знала это молчаливое ожидание, сама прошла через него двадцать лет назад, только тогда результаты приносили по почте, на серых листочках, которые пахли типографской краской и разочарованием. она просто ставила перед ним тарелки с едой, которую он почти не трогал, и не спрашивала, когда придут баллы.

он продолжал ходить на курсы при академии штиглица. ирина александровна, заметив, что он теперь свободен от школы, предложила ему приходить чаще — не два, а четыре раза в неделю. он согласился, потому что больше нечем было заполнить дни, потому что за мольбертом время переставало быть вязким и обретало какое-то новое качество. он работал над гипсовыми головами — безликими античными масками, которые смотрели на него пустыми глазницами, и чувствовал, как его рука начинает понимать объём, как карандаш учится ложиться не плоско, а вкручиваться в бумагу, создавая иллюзию формы. он перестал бояться ошибок — или, по крайней мере, перестал их замечать в процессе, потому что каждая ошибка была просто шагом в сторону, который можно было исправить, затенить, превратить в часть композиции.

в аудитории было тихо, только шелест бумаги и редкие вздохи, когда кто-то понимал, что испортил работу. здесь не было школьного шума, глупых смешков и перешёптываний. было сосредоточенное дыхание людей, которые искали что-то в себе, и иногда, когда валя поднимал голову, он ловил себя на мысли, что они все похожи на эти гипсовые маски — безликие, сосредоточенные, пытающиеся вылепить себя из ничего.

на одной из таких масок, когда он уже собирал вещи, к нему подошёл парень, которого он видел на занятиях несколько раз. высокий, с длинными светлыми волосами, заплетёнными в тонкую косичку на затылке, и пальцами в синей краске, которую он, кажется, не смывал неделями. он смотрел на валю с лёгкой, почти снисходительной улыбкой.

— ты на дизайн собираешься? — спросил он, кивая на рисунок, на котором уже вырисовывалась голова аполлона.

— не знаю, — ответил валя, чувствуя, как его голос звучит глухо в пустом пространстве аудитории, где уже почти никого не было. — я просто готовлюсь. думал, после одиннадцатого попробовать.

парень усмехнулся — не зло, а скорее понимающе, как человек, который сам прошёл через те же сомнения.

— зачем тебе школа? — сказал он, и его голос был таким же спокойным, как у ирины александровны, когда она поправляла его рисунок. — ты можешь пойти в колледж при академии. они набирают после девятого. дизайн, живопись, скульптура — там реально учат, а не просто готовят к егэ. я сам туда собираюсь.

валя почувствовал, как в груди что-то ёкнуло. он не знал, что так можно. он думал, что академия — это только после одиннадцатого, что нужно сдавать егэ, проходить вступительные, что это далеко и сложно. а тут — колледж. после девятого.

— и что, вступительные там сложные?

— ну, типа, — парень пожал плечами, и в этом жесте было что-то непринуждённое, пренебрежительное. — рисунок, живопись, композиция. но если ты ходишь сюда, ты уже почти готов. ирина александровна, кстати, ведёт там подготовительные курсы. спроси у неё.

он ушёл, оставив валю стоять посреди пустой аудитории, сжимая в руках папку с рисунками, и чувствуя, как мир вокруг него сдвигается, перестраивается, как пазл, который наконец начинал складываться в правильную картинку. он вдруг понял, что всё это время он думал о школе как о неизбежности, как о коридоре, который нужно пройти, чтобы попасть в другую комнату. а оказывается, можно просто повернуть в другой коридор.

он не стал спрашивать у ирины александровны сразу. он боялся, что она скажет что-то, что разрушит эту новую, хрупкую надежду. вместо этого он пришёл домой, сел за стол и открыл ноутбук. он загуглил «колледж при академии штиглица» и просидел до глубокой ночи, читая страницы, вглядываясь в фотографии работ студентов, в списки вступительных испытаний, в сроки подачи документов.

на дизайн нужно было сдавать рисунок, живопись и композицию. на живопись — тоже рисунок и живопись, но плюс ещё историю искусств. он прокручивал страницы, открывал вкладки, чувствуя, как его голова начинает пульсировать от переизбытка информации.

он написал мише в тот же вечер, сидя на подоконнике с телефоном в руках и глядя на двор-колодец, который уже начинал темнеть.

«валентин тимошенко:

миш, тут парень с курсов сказал, что можно поступить в колледж при академии после девятого

я думаю об этом

на дизайн»

«миша вишневский:

ну наконец-то

я всегда говорил, что ты должен быть в художке

а какой там срок подачи? ты успеешь?»

валя смотрел на экран и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое, но не то банальное тепло, о котором он привык думать. это было что-то другое — похожее на предчувствие, на запах олифы и скипидара, который он впервые почувствовал в мастерской, на смесь страха и предвкушения, от которой руки начинали дрожать.

«валентин тимошенко:

не знаю

надо узнать

но я хочу попробовать

мне не нужна эта школа, миш, я не хочу сидеть в классе и слушать про то, как мне готовиться к егэ

я хочу рисовать.»

он отправил сообщение и почувствовал, как внутри что-то отпускает. как будто он произнёс это вслух, и слова перестали быть просто мыслями — они стали реальностью, которую можно было потрогать руками. он снова открыл сайт и начал читать дальше, уже не останавливаясь, зарываясь в информацию, как в чужую жизнь, которая вдруг стала его собственной.

на следующий день он остался после занятий и подошёл к ирине александровне. она стояла у окна, протирала очки, и её лицо было таким же спокойным, как всегда, но в её глазах он заметил лёгкое любопытство.

— ирина александровна, я хочу поступать в колледж при академии. на дизайн. — он сказал это быстро, как будто боялся, что если замолчит, то не соберётся с силами сказать ещё раз. — вы не могли бы мне рассказать, что нужно?

она не удивилась. она просто посмотрела на него тем долгим, изучающим взглядом, который он уже начал узнавать — взглядом человека, привыкшего видеть в учениках не только их рисунки, но и то, что скрывалось за ними.

— я ждала этого вопроса, — сказала она спокойно.

она подошла к столу, взяла блокнот и написала на нём несколько строк — список того, что ему нужно сделать.

— вступительные в конце июля. ты должен принести портфолио — не меньше десяти работ, и сдать три экзамена: рисунок, живопись, композицию. я могу готовить тебя индивидуально, но это будет стоить денег. поговори с мамой. и реши, остаёшься ли ты в школе на следующий год или забираешь документы. колледж даёт среднее профессиональное образование. это не вуз. но после него можно поступить в академию на старшие курсы. если хочешь, конечно.

она протянула ему листок, и валя взял его, чувствуя, как бумага шуршит в пальцах, как слова превращаются в план, в маршрут, по которому он мог идти.

— спасибо, — сказал он, и его голос был тише, чем он хотел.

она кивнула и уже отвернулась, когда он добавил:

— а если я не поступлю? если не пройду?

она остановилась, повернулась и посмотрела на него с материнской улыбкой, которую он никогда раньше на её лице не видел.

— тогда ты попробуешь снова через год. или пойдёшь в десятый класс, как планировал. мир не рухнет. но я не думаю, что это случится. ты умеешь рисовать. теперь ты просто должен научиться показывать это другим.

он вышел из мастерской и стоял в коридоре, глядя на свет, который падал из высоких окон, на пылинки, которые танцевали в нём, и чувствовал, как его руки начинают дрожать — не от страха, а от желания взять карандаш и начать рисовать что-то новое, что-то, что он никогда не пробовал раньше.

он написал мише, когда уже ехал в обратно, сжимая телефон в руке.

«валентин тимошенко:

я решил, миш

я буду пробовать

после девятого

в колледж

мне не нужна школа.»

«миша вишневский:

когда подавать?

я помню, ты хотел поступать в академию»

«валентин тимошенко:

это колледж при академии

почти то же самое

но я думал

я если поступлю, то буду там три года

как раз, когда ты закончишь одиннадцатый, я уже буду на втором курсе

и мы сможем быть в одном городе

если ты поступишь сюда

как думаешь?»

«миша вишневский:

звучит как план

но ты меня не переоценивай

ты серьёзно это обдумал?»

«валентин тимошенко:

да.

я хочу попробовать

иначе буду жалеть всю жизнь»

«миша вишневский:

тогда держись за это

там решим»

он сидел на кухне с мамой, которая пила чай из треснутой кружки. он рассказал ей всё, перебирал пальцами край скатерти, и видел, как на её лице сменяются чувства, как она пытается найти слова, которые не прозвучат как ложь.

— ты уверен, валюш? это же колледж. ты не сможешь потом пойти в нормальный вуз, если не доучишься.

— смогу, мам. это среднее профессиональное. я получу диплом, и потом смогу работать. или поступить в академию на старшие курсы.

— ты хоть знаешь, что такое дизайн? это не просто рисовать картинки, это...

— я знаю, мам. я хочу этим заниматься. я не хочу сидеть в школе два года и готовиться к егэ, которое мне не нужно. я хочу учиться тому, что люблю.

она помолчала. свет от лампы падал на её руки, на старые царапины, которые остались на коже после работы.

— хорошо, — сказала она наконец. — я помогу тебе. но ты должен быть готов к тому, что не всё получится с первого раза. если не поступишь — идёшь в десятый класс.

— хорошо, — ответил он.

они ещё долго сидели на кухне, говорили о документах, о портфолио, о деньгах, о том, сколько будут стоить индивидуальные занятия с ириной александровной. и когда он лёг спать, он чувствовал, как его тело наполняется той странной, почти болезненной лёгкостью, которая бывает, когда ты наконец принял решение, которое долго откладывал.

через несколько дней он начал собирать портфолио. он перебирал свои рисунки — старые, из школьного скетчбука, которые пахли резинкой и временем, и новые, которые он сделал на курсах, когда наконец перестал бояться бумаги. он откладывал одни, возвращал другие, и его комната постепенно заполнялась листами, которые он раскладывал на полу, как пазл, который нужно собрать воедино. он чувствовал, как это просто — выбрать, что он хочет показать. труднее было отбросить то, что он уже перерос.

он почти не говорил с мишей в эти дни, потому что всё свободное время уходило на подготовку. но когда он ложился спать, он смотрел на фотки, которые миша прислал ему с крыши, на свои собственные рисунки, которые были уже совсем другими, не теми, что он рисовал в школе, и чувствовал, как внутри что-то постепенно меняется. он переставал быть просто «бледным» — он становился тем, кто сам выбирает, куда идти.

он перечитывал сообщения от лизы, которые приходили реже, но в каждом из них чувствовалась та же самая теплота, которая была в их разговорах в те времена, когда они были просто одноклассниками. она писала про настю, про то, как они гуляют и строят планы, и про то, что миша стал совсем другим — меньше сидит за компом и больше разговаривает о том, что будет через год. и валя понимал, что между ними что-то происходит, что-то, что не нужно объяснять словами. они просто ждут. и это ожидание было единственным, что делало питерские дни чуть менее серыми, чуть более осмысленными.

результаты пришли, как всегда, неожиданно, хотя он ждал их каждое утро. валя сидел на кухне, пил остывший чай и смотрел на экран телефона, когда сайт наконец прогрузился. цифры были ровными, без провалов — русский пятерка, математика на твёрдую четвёрку, обществознание и литература тоже в зелёной зоне. ничего выдающегося, но и не позорно.

он сразу открыл сайт колледжа при академии — требования по среднему баллу аттестата были невысокими, даже ниже, чем он предполагал. достаточно, чтобы пройти конкурс портфолио и вступительные. он перечитал строчку про средний балл несколько раз, будто боялся, что цифры изменятся, если он отведёт взгляд. но они не менялись.

он написал мише коротко, без лишних слов:

«валентин тимошенко:

сдал

средний балл норм

для колледжа хватит»

ответ пришёл почти сразу, как будто миша ждал этого сообщения, держа телефон в руках.

«миша вишневский:

ЕЕЕ

ТЫ Ж МОЙ ХОРОШИЙ

молодец!!!

теперь только портфолио и вступительные

ты готов?»

«валентин тимошенко:

СПАСИБО МИШ :з

не знаю

наверное

но мне страшно»

«миша вишневский:

бойся, но делай!»

валя усмехнулся, глядя на экран. миша редко говорил такие вещи — слишком прямые, без его обычной усмешки. но иногда он выдавал фразы, которые звучали так, будто он вычитал их в книжке по саморазвитию, и это было смешно, но мило.

он скинул скрин с результатами маме, и она ответила смайликом и коротким «молодец, валь». но валя знал, что она тоже выдохнула с облегчением, хотя никогда не показывала этого. она переживала за его огэ так же сильно, как и он сам, только прятала это за чашками чая и тихим молчанием.

через пару дней лиза написала ему сама.

«лизка вишневская:

бледный, Я СДАЛА!!!

я думала, что завалю математику, но нет, пронесло

представляешь, я набрала больше, чем ожидала

теперь можно спокойно дышать

настя меня хвалила, а я сказала, что это всё из-за того, что она меня вдохновляет

она покраснела, прикинь? такое редко бывает

а ты как? твой миша сказал, что ты тоже сдал

мы теперь все сдавшие, это какой-то праздник

скоро лето, может, приедешь?

я понимаю, что ты там с портфолио, но вдруг найдётся время

мы бы сходили на крышу, как раньше

только теперь без надписи, её закрасили, представляешь? кто-то из жкх закрасил, теперь там просто серая стена

я зла. но это ничего, мы новую сделаем

приезжай, бледный, а?»

валя перечитал её сообщение дважды.

«валентин тимошенко:

МОЛОДЕЦ ЛИЗ!!

я бы приехал, но у меня сейчас подготовка к вступительным, ирина александровна назначила дополнительные занятия почти каждый день

но я подумаю

может, вырвусь на пару дней

как миша?»

«лизка вишневская:

миша? теперь он ходит к репетиторам

серьёзно, бледный

говорит, что будет готовиться к егэ, потому что хочет в питер

я думала, он шутит, но он реально купил сборники и сидит над ними по вечерам

я даже не узнаю его

он стал каким-то другим

более серьёзным, что ли

он тебе не говорил?»

валя замер. миша не говорил ему про репетиторов. они общались почти каждый день, но миша упоминал только то, что сидит дома, играет в доту, иногда гуляет. ни слова про учебники, про подготовку к егэ, про питер.

он написал мише напрямую, не дожидаясь, пока тот сам расскажет.

«валентин тимошенко:

лизка сказала, что ты ходишь к репетиторам

серьёзно? ты не говорил мне»

ответ пришёл через несколько минут, и валя заметил, как миша несколько раз начал печатать и стирал, прежде чем отправить.

«миша вишневский:

хотел сказать, но боялся, что если не получится, это будет выглядеть глупо

я начал ходить пока на математику и русский

два раза в неделю

репетитор строгий, но толковый

я хочу сдать егэ нормально, чтобы поступить в питер

не только ради тебя, но и ради себя

я устал чтоли от этого города, валь

он маленький, серый, в нём нет ничего, кроме доски и старых гаражей

я хочу попробовать что-то новое

и я хочу быть рядом с тобой

но не хочу, чтобы ты думал, что я делаю это только ради тебя

это сложно объяснить»

«валентин тимошенко:

я не думаю, что ты делаешь это только ради меня

я знаю, что ты тоже хочешь уехать

я просто рад, что мы теперь движемся в одну сторону

как будто всё становится реальным»

«миша вишневский:

да

становится

я только боюсь, что если не сдам егэ, то всё рухнет

я не привык учиться, валь»

«валентин тимошенко:

бойся, но делай)»

«миша вишневский:

умный ты, бледный)))»

валя усмехнулся, чувствуя, как уголки губ сами собой поднимаются. он отложил телефон и посмотрел на рисунок, который лежал перед ним — набросок старого питерского двора, который он сделал с натуры, сидя на скамейке. он думал о том, что через год они оба могут оказаться в этом городе. что миша будет ходить по тем же улицам, дышать тем же влажным воздухом, смотреть на те же фасады.

дни потекли ровнее. валя просыпался, завтракал и уходил на курсы — теперь почти каждый день, потому что ирина александровна взяла его под личную опеку и готовила к вступительным, как к собственному экзамену. она была строгой, но справедливой, и её замечания резали по живому, но всегда попадали в цель. он перестал обижаться на критику — или, по крайней мере, перестал показывать это. он просто кивал и начинал заново.

по вечерам он сидел в своей комнате, перебирал рисунки для портфолио, раскладывал их на полу, смотрел. он знал, что это прогресс, но внутри всё ещё сидел тот тихий голос, который шептал: «недостаточно, ты всё ещё не умеешь».

в эти дни он много времени проводил с олей. она была дома чаще, чем раньше, потому что взяла отпуск на лето, и теперь они часто пересекались на кухне — она пила чай, он перекусывал перед занятиями. сначала они говорили о погоде, о бытовых мелочах, о том, что мама купила на рынке. но постепенно разговоры становились глубже, как будто оля постепенно открывала перед ним двери в свою жизнь, которые обычно держала закрытыми.

однажды вечером она застала его за рисованием на кухне. он сидел за столом, набрасывал вид из окна. оля подошла сзади, посмотрела через его плечо, спросила, чем тот занимается, а когда услышала ответ: «рисую», стукнула его по плечу и фыркнула.

— опять рисуешь, — сказала она, и в её голосе послышалось раздражение, которого он не ожидал. — сколько можно? ты же художник, а не рисовальщик. надо говорить «пишу». пишешь картину, пишешь этюд. а не рисуешь.

валя поднял голову, чувствуя, как его щёки начинают гореть. он не знал, что между этими словами есть разница. для него это было одно и то же — карандаш, бумага, линии.

— а какая разница? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

оля вздохнула, села напротив и взяла в руки его карандаш. она покрутила его в пальцах, словно рассматривая что-то незнакомое.

— письмо — это когда ты создаёшь. когда ты вкладываешь в линию что-то своё. когда бумага перестаёт быть просто бумагой. ты понимаешь?

валя не понимал, но кивнул.

— пойдём, — сказала она, вставая. — я покажу тебе кое-что.

она повела его в свою комнату, которую он почти не видел — маленькую, но аккуратную, с высоким шкафом и старым письменным столом у окна. на стене висела фотография мужчины в военной форме, и валя понял, что это, наверное, её муж. оля подошла к шкафу, открыла дверцу и достала старую коробку из-под обуви, перевязанную бечёвкой. она поставила её на стол и развязала узел.

внутри лежали письма. старые, пожелтевшие, сложенные в треугольники, с выцветшими чернилами, которые местами почти стёрлись. оля вытащила одно, развернула его и протянула вале.

— читай, — сказала она. — я писала их мужу, когда он был в армии. мы только поженились, и его отправили на службу за тысячу километров. я писала ему каждый день. это были не просто письма, валь. это были маленькие картины словами. я описывала ему небо, запах дождя, то, как падают листья. я хотела, чтобы он видел то же, что видела я.

валя взял письмо и начал читать. почерк был ровным, аккуратным, с лёгким наклоном вправо, как у человека, который привык писать много и быстро. строки складывались в образы: «сегодня утром небо было таким же, как в тот день, когда мы познакомились. серое, низкое, с редкими просветами, и свет падал на твою форму так, что ты казался мне светящимся». он не знал, что оля умеет писать так. он не знал, что она вообще умеет писать.

— это же стихи почти, — сказал он, поднимая голову.

оля усмехнулась, но в её глазах блеснуло что-то влажное.

— я хотела быть писателем, — сказала она. — когда была молодой. но жизнь сложилась иначе. муж вернулся, мы жили вместе, потом он ушёл. а я осталась с этими письмами и с воспоминаниями о том, что я могла бы сказать, если бы не боялась.

она замолчала, и в комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов на стене. валя смотрел на письма, разложенные на столе, и чувствовал, как они становятся чем-то большим, чем просто бумага. он думал о том, что слова могут быть искусством, таким же настоящим, как линии на бумаге. он думал о том, что оля, возможно, была художником, только её кистью были слова.

— а вы вернулись потом? к нему? — спросил он, хотя знал, что вопрос может быть слишком личным.

оля покачала головой.

— нет. он вернулся другим. не таким, каким я его запомнила. а я, наверное, тоже была другой. мы попытались, но не получилось. я не жалею. он остался в прошлом, а я осталась здесь.

она начала складывать письма обратно в коробку, и валя заметил, как её руки дрожат, когда она перебирает пожелтевшие листы. она убрала коробку в шкаф и повернулась к нему.

— запомни, валь. ты пишешь. не рисуешь. запомни это слово. оно изменит твоё отношение к бумаге. ты не копируешь мир, ты создаёшь его заново.

вечером он написал мише, сидя на подоконнике и глядя на двор, который уже начал погружаться в сумерки.

«валентин тимошенко:

миш, тут оля показала мне свои старые письма

которые она писала мужу в армию

они невероятные

она говорит, что я должен писать, а не рисовать

я думаю, она была художником, только словами

я никогда не думал об этом так»

«миша вишневский:

это та, у которой вы остановились?

ты мне покажешь их когда-нибудь?

я хочу понять, как это звучит

а то я привык, что ты всегда рисуешь, а тут вдруг письмо

это как будто ты становишься другим художником

или писателем

я запутался»

«валентин тимошенко:

я тоже запутался»

«миша вишневский:

хранить такие письма столько лет

я бы не смог»

они ещё долго переписывались, и валя чувствовал, как его мысли становятся глубже, как он начинает видеть мир иначе.

спустя пару дней после того разговора с олей, когда валя уже начал привыкать к мысли, что он не просто рисует, а пишет, случилась ещё одна маленькая, почти незаметная вещь, которая, однако, заставила его остановиться и пересмотреть своё отношение к прошлому.

он сидел на кухне, завтракал, когда мама, которая стояла у плиты и помешивала кашу, вдруг сказала негромко, почти между делом:

— валь, твой отец звонил вчера.

валя замер. ложка застыла на полпути к тарелке, и он почувствовал, как в груди что-то сжалось, но не так сильно, как раньше — скорее, как привычная боль, которая уже почти перестала быть острой.

— зачем?

мама пожала плечами, не оборачиваясь. она сняла кастрюлю с плиты и поставила её на стол, потом села напротив и посмотрела на него.

— он сказал, что хочет забрать свои вещи, которые остались в доме. и спросил, не знаешь ли ты, где ключи от гаража. я сказала, что не знаю. он сказал, что найдёт сам. и всё. он даже не спросил о тебе. не поинтересовался, как ты, как твои экзамены.

— он даже не спросил, как я, — повторил он, и в голосе его послышалось что-то похожее на лёгкую иронию. — странно. я думал, он будет звонить каждый день и требовать, чтобы я вернулся. или угрожать. а он просто спросил про гараж.

мама кивнула.

— он всегда был таким, валь. он не умеет быть отцом, он умеет только быть владельцем вещей.

она взяла его за руку.

— не думай о нём, — сказала она тихо. — он не стоит твоих мыслей. у тебя сейчас своя жизнь. своё дело. ты пишешь, как говорит оля. не дай ему снова войти в твою голову.

валя кивнул. он вспомнил, как отец кричал на него за рисунки, как вырывал листы из рук и сжигал их, называя это бесполезным занятием. а теперь он сам, валя, стоял перед выбором — поступить в колледж, учиться тому, что любит, и начать новую жизнь. и эта простая мысль — что отец даже не спросил о нём, что он застрял в прошлом, в своём гараже и своих вещах — помогла ему почувствовать, что он наконец освободился от его тени.

валя сидел в мастерской, когда телефон завибрировал в кармане. он как раз работал над натюрмортом — старая гипсовая голова, драпировка, свет, который падал из высокого окна и резал тени на бумаге. он отложил карандаш, вытер руки о джинсы и достал телефон.

миша звонил. не писал — звонил.

валя нажал «принять» и прижал телефон к уху, чувствуя лёгкое беспокойство. миша редко звонил посреди дня, обычно они переписывались вечерами, когда он возвращался с курсов и садился за стол.

— слушай, валь, я хотел сюрпризом, но блять, я нихуя не понимаю, куда идти, а такси тут стоит как почка, мне проще пешком дойти, — голос миши был сбивчивым, он явно шёл по улице, в трубке слышался шум города и редкие гудки машин.

валя замер. карандаш, который он держал в руках, выскользнул и упал на пол.

— погоди, что?

— сююрприиииз, — миша растянул слово с той же дурашливой интонацией, с которой он обычно шутил, но голос его дрожал от возбуждения, почти срывался. — я приехал, валь. я обещал ведь.

валя сидел, чувствуя, как кровь отхлынула от лица и прилила обратно, как сердце начинает колотиться где-то в горле. он смотрел на свой рисунок, на гипсовую голову, на свет, который падал на бумагу, и не мог поверить.

— ты серьёзно? ты в питере? сейчас? — его голос сел, и он почувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, паническое.

— серьёзно, бледный. я на вокзале, вышел и понял, что не знаю, куда идти. названия улиц тут все какие-то непонятные, я думал питер попроще будет, а тут пиздец. скажи мне адрес, я просто в навигатор забью и пойду пешком. или ты можешь меня встретить?

валя встал, чувствуя, как его руки дрожат. он посмотрел на ирину александровну, которая стояла у окна и разговаривала с другой студенткой, потом снова на телефон.

— я на курсах, я тебе скину локацию. ты правда приехал? один? как? ты же говорил, что репетиторы, что ты готовишься...

— ну да, готовлюсь, — перебил миша. — но я решил, что могу позволить себе один день. ну, может, два. я купил билеты на вчерашний вечер, переночевал у какой-то тётки в отеле, а сейчас решил тебя найти. я хотел сделать сюрприз, но блять, я в питере и не знаю, где ты. так что давай, скидывай адрес, я иду.

валя почувствовал, как его губы начинают расползаться в улыбку, которую он не мог сдержать. он скинул локацию в сообщении. убрал телефон и повернулся к ирине александровне. она смотрела на него с лёгким любопытством, заметив, как он изменился в лице.

— всё в порядке, валя? — спросила она.

— да, — ответил он, чувствуя, как его голос дрожит. — да, всё в порядке. можно мне уйти пораньше? у меня... друг приехал. неожиданно.

она посмотрела на его рисунок, потом на него, и в её глазах мелькнула та же тёплая искра, которую он видел, когда она поправляла его работы.

— иди, жизнь нельзя откладывать, — сказала она.

он кивнул, не в силах сказать спасибо, и начал собирать вещи. руки дрожали так сильно, что он дважды уронил карандаш, прежде чем засунуть его в рюкзак. папка с рисунками не хотела закрываться, и он просто прижал её к груди, чувствуя, как края бумаги впиваются в кожу через ткань футболки.

он почти выбежал из мастерской. в коридоре он остановился, прислонившись к стене, и закрыл глаза. сердце колотилось где-то в ушах, и он слышал, как кровь шумит, как дыхание сбивается. он думал о том, что миша здесь. в этом городе. в этом же городе, где он живёт уже несколько месяцев, где он ходит по тем же улицам, дышит тем же воздухом. и от этой мысли внутри всё переворачивалось, как будто земля ушла из-под ног.

он вышел на улицу, и питерское небо было серым, как всегда, но сейчас оно казалось ему другим — более ярким, более живым. он стоял у входа, сжимая в руках рюкзак, и смотрел на противоположную сторону улицы, где среди редких прохожих начинала вырисовываться знакомая фигура.

миша шёл по тротуару, и валя видел его раньше, чем тот заметил его. он был в своей чёрной ветровке, с рюкзаком за спиной, кудри выбивались из-под капюшона, потому что он не натянул его до конца. он шёл и смотрел по сторонам, как человек, который впервые видит этот город, хотя на самом деле он видел его только в фотографиях, которые валя отправлял ему по ночам.

валя стоял и смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается буря эмоций, которую он не мог сдержать. он видел, как миша шагает, как чуть сутулится, как его глаза бегают по фасадам домов, пытаясь найти нужный номер. он узнавал каждое движение, каждую привычную деталь, и от этого становилось одновременно легче и тяжелее — легче, потому что миша был здесь, тяжелее, потому что он не знал, сколько продлится этот момент.

миша наконец увидел его. он остановился на середине улицы, прямо перед лужей, которую не заметил.

— ну чё, бледный, — сказал миша, подходя ближе. — не ожидал, да?

валя хотел сказать что-то умное, но не мог. слова застревали в горле, и он чувствовал, как внутри всё дрожит, как его глаза начинают щипать. он смотрел на мишу, на его растрёпанные кудри, на тени под глазами, которые говорили о том, что он почти не спал.

— не ожидал, — наконец выдавил он, и голос его сел. — ты идиот.

— знаю, — миша усмехнулся, шагнул вперёд, и валя почувствовал, как его руки сжимают его плечи, как он притягивает его к себе, как его дыхание касается его лица.

и в этот момент валя перестал думать. он просто обнял его в ответ, чувствуя, как рюкзак вдавливается в грудь, как мишины пальцы сжимают его лопатки, как его голова наклоняется и касается его виска,. он почувствовал, как слёзы начинают течь по его щекам, и он не мог их остановить. он не хотел их останавливать.

— дурак, — прошептал он в плечо миши. — как ты мог? ты же не знаешь город, ты мог потеряться, ты...

— не бубни, — перебил миша, и его голос дрожал так же сильно, как и руки вали. — валь, я обещал.

валя стоял, прижимаясь к нему, и чувствовал, как его слёзы пропитывают ткань ветровки, как мишины руки гладят его спину, как он пытается успокоить его, хотя сам дрожит не меньше. и в этом объятии было всё, что они не говорили друг другу месяцами.

миша отстранился первым, но его руки всё ещё лежали на плечах вали. он смотрел на него сверху вниз, на его мокрые щёки, на его красные глаза, улыбнулся.

— ну чё, — сказал миша. — я приехал, а ты плачешь. я думал, ты обрадуешься.

— я радуюсь, — ответил валя, вытирая лицо рукавом. — это просто... я не ожидал. ты не писал, не звонил, я думал, ты в городе, готовишься к егэ, а ты... ты просто взял и приехал.

— я хотел сделать сюрприз, — миша пожал плечами. — и я его сделал. ты же удивился?

— удивился.

— ну вот. цель достигнута.

миша убрал руки с его плеч.

— я голодный. с утра только кофе пил, и тот растворимый, который в отеле давали. я уже забыл, что такое нормальная еда.

они пошли по улице, и валя чувствовал, как его шаги становятся легче. миша шёл рядом.

— ты, кстати, нормально выглядишь, — сказал миша, глядя на него сбоку. — я думал, ты за эти месяцы превратишься в какого-нибудь питерского хипстера в чёрном водолазке, а ты всё такой же бледный. только, кажется, ещё бледнее, если такое возможно.

— я не питерский хипстер, — ответил валя, чувствуя, как уголки губ сами собой поднимаются. — я студент курсов. там не учат быть хипстером, там учат держать карандаш.

— ну да, ну да, — миша усмехнулся, засовывая руки в карманы. — я смотрю, ты уже разговариваешь как художник. «держать карандаш». скоро ты начнёшь говорить «свето-теневое решение» и «композиционный центр», и я тебя совсем не пойму.

— ты и так меня не всегда понимаешь, — валя толкнул его плечом.

они повернули за угол, и валя показал рукой на стеклянный фасад торгового центра, который возвышался на углу улицы.

— ну, тут есть бургер кинг, кфс, ещё что-то, — пожал плечами валя, открывая тяжёлую стеклянную дверь и пропуская мишу вперёд. — и один павильон, где делают шаурму, она нормальная. я бы сказал, она даже лучше, чем у нас.

— шаурма? — переспросил миша, и его лицо осветилось. — я за шаурму готов душу продать. я после той вписки у лёхи, помнишь, до сих пор ищу такую же, чтобы с той же текстурой мяса и с тем же соусом. ты только не говори никому, но я даже пробовал делать её дома, и у меня сгорела сковородка.

— ты пробовал делать шаурму дома? — валя поднял бровь, пытаясь представить эту картину: миша на кухне, с мясом, с соусом, и сгоревшая сковородка, которая, видимо, не выдержала этого кулинарного гения. — это, наверное, было эпично.

— эпично — не то слово, — миша закатил глаза, но усмехнулся. — мама тогда полдня проветривала квартиру, а соседи думали, что у нас пожар. я больше не пробую, теперь только в проверенных местах.

они поднялись на второй этаж, и фудкорт открылся перед ними, как небольшой город в городе. он был уже почти пустым — к этому часу обеденный наплыв стих, остались только те, кто работал поблизости или просто задержался за разговорами. валя бывал здесь пару раз, но обычно забегал на пять минут, брал что-то на вынос и уходил, не разглядывая. сейчас же он смотрел на всё через глаза миши — на вывески, на людей за столиками, на свет, который падал из больших окон, на кафель, который блестел под ногами.

— офигеть, — сказал миша, оглядываясь, как ребёнок в парке аттракционов. — тут же целый город.

он указал на павильон с шаурмой, который стоял в самом конце ряда, прямо у окна, откуда открывался вид на улицу и серое питерское небо. они подошли, валя заказал две шаурмы — для себя с курицей, для миши с говядиной, потому что помнил, что тот любит мясо пожирнее.

— ты запомнил, что я люблю говядину, — сказал миша. — я тронут, бледный. серьёзно.

они взяли заказ, и валя повёл мишу к свободному столику у окна. они сели друг напротив друга, и валя смотрел, как миша разворачивает фольгу, как пар поднимается от мяса, как он кусает шаурму и закрывает глаза от удовольствия.

он смотрел на мишу и представлял, как они идут к нему домой. как он открывает дверь в комнату оли, и миша оглядывается, осматривая пространство, которое стало валиным домом за эти месяцы. как он показывает ему свои рисунки, разложенные на столе, и смущается, когда миша хвалит их. как он протягивает руку и касается его пальцев, а потом — как он наконец целует его. по-настоящему. не в спешке, не в темноте, а здесь, в этой комнате, где пахнет бумагой и красками, где свет падает из высокого окна.

он хотел, чтобы этот момент наступил как можно скорее. но он знал, что нужно подождать.

— ты чего так смотришь? — спросил миша, прожевав кусок. — я так вкусно жую, или у меня шаурма по лицу размазалась?

— нет, — быстро сказал валя, отводя взгляд, чувствуя, как его щёки загораются. — просто... я рад, что ты здесь. правда. я не думал, что ты приедешь.

— я обещал, — миша пожал плечами и снова откусил от шаурмы. — я, если честно, сам не верил, что решусь. я купил билеты за две недели, но до последнего не знал, поеду или нет. боялся, что ты будешь занят, или что я отвлеку тебя от подготовки, или что ты передумаешь. но когда я вышел из поезда и увидел этот город... я понял, что правильно сделал.

валя молчал, чувствуя, как его сердце колотится где-то в ушах. он смотрел на мишу, на то, как он ест, как его пальцы держат шаурму, как он иногда облизывает губы, как его глаза блестят в свете из окна, и внутри у него было странное чувство, будто он смотрит на картину, которую сам написал, но никогда не видел её целиком.

— ты не отвлекаешь, — сказал он наконец. — ты главное. остальное — просто шум.

миша замер. он посмотрел на валю с удивлённым выражением, как будто услышал что-то, чего не ожидал.

— серьёзно? — переспросил он.

— серьёзно.

они доели шаурму, и миша смял фольгу в комок, откинулся на спинку стула и посмотрел в окно, на серое небо и редкие облака, которые плыли над городом.

— и что теперь?

валя посмотрел на него, на его руки, которые лежали на столе, и внутри у него что-то дрогнуло. он чувствовал, как его пальцы сами собой начинают теребить край салфетки, и он пытался унять это движение, но не мог.

— поедем ко мне, я покажу тебе, где я живу, где я рисую. отдохнёшь с дороги. а завтра я покажу тебе питер.

валя достал телефон, когда они сели в транспорт, чтобы проверить время, и увидел уведомление от мамы. он открыл его, пробегая глазами по строкам, и внутри у него что-то ёкнуло.

«мама:

валь, мы с олей уехали в область на пару дней, у неё там родственники, надо помочь. ты там как? справишься? ключи под ковриком, если вдруг потеряешь свои. мы вернёмся послезавтра, так что ты не скучай. возьми в холодильнике, там есть котлеты, мы вчера налепили. и не забудь полить цветы на подоконнике, а то засохнут, а оля их любит. целую»

валя перечитал сообщение дважды, потом ещё раз. он чувствовал, как внутри поднимается волна странного чувства, будто кто-то свыше решил подыграть ему. он посмотрел на мишу, который сидел рядом и разглядывал карту на стене, и у него перехватило дыхание.

— миш.

— м? — миша повернулся к нему.

— мама написала. они с олей уехали в область на пару дней.

миша смотрел на него секунду, переваривая услышанное, и на его лице появилась улыбка.

— ну чё, бледный, — сказал он, и голос его был тише, чем обычно. — судьба, да?

валя кивнул.

когда они дошли, миша поднял голову, разглядывая фасад, лепнину, старую дверь с бронзовой ручкой. он ничего не сказал, но валя видел, как в его глазах отражается свет.

они поднялись на третий этаж, валя наклонился, приподнял коврик, и ключ лежал там, как обещано — старый, ржавый, с потёртостями. он вставил его в замок, и дверь открылась с лёгким скрипом.

— проходи, — сказал он, пропуская мишу вперёд.

миша шагнул внутрь и остановился посреди коридора, оглядываясь.

— у тебя тут лампово, как сказала бы настя. я чувствую себя героем какого-то чёрно-белого кино.

валя смотрел на него, на его спину, на его плечи, и чувствовал, как внутри всё замирает. он шагнул вперёд, сокращая расстояние, и когда миша обернулся, он уже был рядом.

— миш.

— что?

валя не ответил. он просто шагнул ближе, и его руки сами собой поднялись, касаясь щёк миши, чувствуя, какая его кожа тёплая под пальцами. он поцеловал его — медленно, как будто хотел запомнить каждое мгновение, каждое движение, каждый звук, который они издавали. миша ответил сразу, без колебаний. его руки скользнули по талии вали, притягивая его ближе, и валя почувствовал, как его тело расслабляется, как напряжение, которое он носил в себе все эти месяцы, начинает уходить.

валя не мог дышать. он стоял и чувствовал, как руки миши сжимают его талию, как его губы касаются его губ, и внутри поднималось что-то горячее, невыносимое. он целовал его и не хотел останавливаться, потому что знал — если остановится, то может не выдержать, может просто сломаться от того, как сильно он скучал. он провёл руками по спине миши, чувствуя ткань ветровки под пальцами, и притянул его ближе, так, чтобы между ними не осталось ни сантиметра. миша ответил, но в его движении была какая-то лёгкая заминка, как будто он не до конца был готов отдаться этому моменту.

валя почувствовал это и усилил поцелуй, словно пытаясь стереть эту неловкость, стереть месяцы разлуки, всё то время, когда он не мог просто прикоснуться к нему. его руки скользнули под ветровку, касаясь футболки, кожи через ткань, и он почувствовал, как миша чуть напрягся.

— валь, — выдохнул миша в его губы, голос был хриплым, неуверенным.

— что, миш? — прошептал валя, не отстраняясь, чувствуя, как его руки уже тянутся к застёжке ветровки, как пальцы дрожат от нетерпения.

миша перехватил его руки, сжал их в своих ладонях и чуть отстранился, заглядывая в глаза.

— стой, валюш, дай хоть ополоснусь.

валя смотрел на него, чувствуя, как внутри всё сжимается от разочарования. он не хотел ждать. он ждал слишком долго — месяцы, которые казались вечностью, когда он сидел в этой комнате, рисовал, думал о нём, писал ему ночами, а потом засыпал с телефоном в руках, перечитывая их переписку.

— миш, я ждал, — сказал он умоляюще. — я так долго ждал. не надо ополаскиваться, ты и так хорошо пахнешь.

он снова потянулся к нему, но миша ловко выскользнул из его рук, отступая на шаг, и валя почувствовал, как его руки опускаются, как внутри поднимается разочарование, смешанное с почти детской обидой.

— валь, ну правда, — сказал миша, и его голос был мягче, но настойчивее. — я с поезда, и пахну как бомж.

он развернулся и пошёл по коридору, оглядываясь по сторонам, как будто он действительно был заинтересован в том, что видит. валя стоял посреди коридора и смотрел, как миша проходит в комнату, останавливается у стены и поднимает голову, рассматривая обои.

— какие обои, кстати, хорошие, — сказал миша, и в его голосе появилась фальшивая серьёзность. — такие старые, с цветочками. как у бабушки в деревне. уютно, валюш.

— миш, — сказал валя, чувствуя, как его голос начинает срываться на смех, хотя внутри всё ещё горело.

миша не обернулся. он продолжал рассматривать стену, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую, как будто это был самый интересный предмет искусства, который он видел в своей жизни.

— о, а это комната, где вы с мамой спите? — спросил он, кивая на дверь, которая была приоткрыта, и в ней виднелась аккуратно заправленная кровать с белым покрывалом.

— маме мешает, что я шуршу по ночам, и она спит с олей, — ответил валя, чувствуя, как его терпение начинает иссякать. он сделал шаг вперёд, пытаясь сократить расстояние между ними. — миш, ты меня сейчас с ума сведёшь.

— а эт че за цветы? — спросил миша, указывая на подоконник, где стояла герань с красными цветами, которая ещё не завяла.

— миша, блин, — валя почти выкрикнул это. — ты специально?

миша наконец обернулся. он стоял у окна, и свет от уличного фонаря падал на его лицо, делая его мягче.

— я не специально, я просто хочу, чтобы ты не спешил. я приехал на два дня, валь. у нас есть время.

— точно на два? — спросил валя.

— на два, — миша кивнул и закатил глаза с такой преувеличенной серьёзностью, будто обсуждал условия международного договора. — я с мамой так договорился. лиза обидится, если я останусь на дольше. она сказала, что если я не вернусь через два дня, она продаст мой комп и купит себе шмот. я не знаю, шутила она или нет, но проверять не хочу.

— завтра мы будем смотреть город, — сказал валя и сделал шаг ближе, чувствуя, как внутри снова начинает что-то разгораться. — где нам... где нам этим заниматься? на лавочке у медного всадника?

миша приподнял бровь.

— валь, тебе сколько лет? — спросил он, и в голосе его появилась наигранная строгость. — «этим»? пока ты это слово не выговоришь, ничем мы с тобой заниматься не будем.

— миш, прекрати.

— «миш, миш, ну миш», — передразнил его миша, и начал медленно, с нарочитой неторопливостью, идти на него, как хищник, который знает, что жертва никуда не денется.

валя сделал шаг назад, упёрся спиной в стену.

миша остановился в шаге от него. он поднял руки, взялся за край своей футболки и медленно, театрально, потянул её вверх, обнажая живот. свет из коридора падал на его кожу, и валя увидел, как мышцы пресса выделяются на бледной коже, как тени ложатся на них, делая рельеф более чётким.

он механически отвернулся, глядя куда-то в сторону, на обои с цветочками, которые миша только что рассматривал с таким притворным интересом.

— я, кстати, пока тебя не было, пресс накачал. хочешь посмотреть? а? а потрогать?

— всё, миш, я понял, — сказал валя сдавленно, потому что он всё ещё не мог повернуться и смотреть на него.

— я не слышу, что ты понял.

— миш.

— м? — миша наклонился чуть ближе, и валя чувствовал его дыхание на своей шее.

— сексом, — еле выдавил из себя валя, голос сорвался. — мы будем заниматься сексом.

миша замолчал на секунду, и валя чувствовал, как его ладошки начинают потеть.

— если это вопрос, то я надеюсь, он риторический.

валя наконец повернул голову и посмотрел на него. миша стоял перед ним, всё ещё держа футболку поднятой, и его живот был так близко, что валя мог бы дотронуться до него, если бы протянул руку. но тот усмехнулся, отпустил футболку, и она упала обратно, скрывая живот. он подошёл ближе и провёл рукой по его волосам, потрепал их, как делал, когда хотел успокоить его.

— успокойся, — сказал он. — покажи, где у вас душ.

валя выдохнул, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. он повернулся и пошёл по коридору, показывая дорогу. открыл дверь ванной и включил свет.

— вот, — сказал он, кивая на душевую кабину, которая стояла в углу. — вода горячая, полотенца в шкафчике, если что.

миша вошёл в ванную и огляделся. она была маленькой, но уютной — с кафелем на стенах, с полкой для шампуней и зеркалом, которое висело над раковиной.

— а одеться мне во что? — спросил миша, поворачиваясь к нему. — я с собой только одну футболку взял, и она уже грязная после дороги.

валя на секунду задумался, потом кивнул.

— я принесу.

он зашёл в свою комнату и открыл шкаф. перебирал вещи, чувствуя, как его руки всё ещё дрожат, и наконец нашёл то, что искал — самую большую футболку, которую он когда-либо носил, и старые шорты, которые ему были великоваты, но мише, наверное, подойдут. он взял их и вернулся в ванную. постучал в дверь.

— можно?

— да.

он приоткрыл дверь и протянул одежду внутрь, не заходя и не глядя.

— держи. это самое большое, что у меня есть.

миша взял одежду, и валя услышал, как он усмехнулся.

— спасибо, бледный. я скоро.

миша вышел из ванной через пятнадцать минут, и валя, который сидел на кухне и пытался сделать вид, что занят чем-то важным, поднял голову. он увидел его в своей футболке — слишком большой, и в своих шортах, которые были мише чуть ниже колена и болтались на бёдрах, держась на честном слове, потому что он был худее. волосы были влажными, тёмные кудри прилипли к вискам.

— тебя там совсем не кормили?  — сказал валя, чувствуя, как уголки его губ поднимаются сами собой.

— спасибо, что подметил, — миша прошёл на кухню и сел за стол, опираясь локтями на столешницу.

валя стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле. он чувствовал, как его руки двигаются сами собой, как он наливает суп в тарелку, ставит её перед мишей, кладёт ложку. он делал это так, будто всегда так делал — как будто они жили вместе месяцы, а не встретились пару часов назад.

— ешь, — сказал он, садясь напротив и ставя перед собой кружку с чаем. — тут котлеты ещё есть, в холодильнике, но я их разогрею, если захочешь. вчера мама налепила, я даже сам ещё не пробовал, если честно.

— я голодный как волк, — сказал миша, беря ложку и снимая пенку с супа. — я в этом отеле вообще не понял, что ел. там была какая-то каша, которая выглядела как строительный материал, и чай, который пах как старая тряпка.

— оля всегда говорит, что в отелях кормят так, чтобы ты быстрее уехал.

— а ты, кстати, тоже ешь, — сказал миша, проглатывая кусок. — я чувствую себя виноватым, когда ты просто смотришь на меня.

— потом. у меня кстати портфолио почти готово, — сказал он, поднимаясь. — я хочу тебе показать. если хочешь.

миша кивнул, продолжая жевать, и валя вышел из комнаты и вернулся с папкой. положил её на стол, открыл и начал переворачивать страницы, показывая рисунки — наброски гипсовых голов, которые он делал на курсах, этюды двора-колодца с разным светом, небольшие натюрморты с предметами, которые оля оставляла на столе.

— это — та гипсовая голова, над которой я работал, когда ты позвонил, — сказал он, показывая на рисунок аполлона, который уже был почти закончен. — там ирина александровна сказала, что тени слишком рваные, но я переделал, и теперь она говорит, что это... ну, терпимо.

миша отодвинул тарелку и склонился над рисунком, рассматривая его. он провёл пальцем по краю бумаги, не касаясь линии, и валя увидел, как его глаза скользят по контурам, как он наклоняет голову, пытаясь рассмотреть детали.

— это аполлон? — спросил он. — я узнал. у нас в школе была репродукция в кабинете истории, я запомнил. но у тебя он какой-то... живой, что ли.

валя почувствовал, как внутри поднимается странное чувство — он не привык, чтобы кто-то так внимательно смотрел на его работы. обычно он показывал их маме, она говорила «красиво». но миша рассматривал каждую линию, и от этого на коже появлялись мурашки.

— а это? — спросил миша, перелистывая страницу и останавливаясь на рисунке двора-колодца. — этот двор? тот самый, который ты показывал на видео?

— да. я его несколько раз рисовал. с разным светом. утром, днём, вечером. здесь я пытался поймать, как меняются тени.

миша долго смотрел на рисунок, не говоря ни слова. потом он хмыкнул, закрыл папку и отодвинул её в сторону.

— ты молодец, валь. я бы так не смог.

— ты тоже молодец, — ответил валя. — ты с репетиторами занимаешься, хотя раньше ненавидел уроки. это тоже требует характера.

— ну, — миша усмехнулся и откинулся на спинку стула. — я ненавижу, но я понимаю, что надо. иначе я не смогу сдать егэ и не смогу поступить в питер. а мне надо в питер.

он замолчал, и валя увидел, как его руки начинают дрожать от этих слов.

— а как там лиза с настей? — спросил он, чтобы сменить тему. — они ещё встречаются?

— ещё как, — миша закатил глаза, но в его голосе слышалась лёгкая улыбка. — они теперь неразлучны. она даже перестала меня доставать, потому что всё время занята. говорит, что настя научила её готовить, и теперь она вместо того, чтобы ходить на вписки, сидит дома и печёт пироги.

валя усмехнулся, представив лизку с настей на кухне, в окружении муки и разбитых яиц.

— а вы с артёмом как?

— артём уехал в москву, — сказал миша с ноткой грусти, которую он почти не показывал. — он сказал, что хочет попробовать поступить в театральный. я думал, он шутит, но он реально подал документы. говорит, что хочет быть актёром.

— он серьёзно? — удивился валя. — я не знал, что он хотел.

— никто не знал, — миша пожал плечами и взял ложку, снова начиная есть суп. — он сам не знал, пока не попробовал. он ходил на какие-то курсы, снял видео, отправил и уехал. я думал, он вернётся через месяц, но он говорит, что останется, если поступит. я даже не знаю, что ему писать, чтобы не звучать как скучающая бабушка.

через минут десять они перекочевали в валину комнату. валя подошёл к столу, где стоял его системный блок с синей подсветкой, и включил его. монитор засветился, и через несколько секунд загрузился рабочий стол — чистый, с минималистичными обоями, с папками, которые он аккуратно разложил по порядку.

— у тебя тут всё как у взрослого человека, — сказал миша, садясь на стул и крутясь на нём, как ребёнок. — папки, файлы, порядок. а чего мы будем делать? в доту поиграем? или что?

— давай лучше в вк посидим, музыку послушаем, — предложил валя. — я тебе свои плейлисты покажу.

он открыл браузер, зашёл в вк и включил музыку. заиграла группа «кино».

— прикольно, — сказал он, когда закончилась одна песня, — у меня мама цоя слушает.

— теперь и ты начнешь, — ответил валя, и он почувствовал, как его пальцы сами собой начинают искать что-то на странице. он вспомнил, как они раньше сидели в вк и смеялись над старыми фотками, и ему захотелось снова почувствовать это.

— слушай, миш, а у тебя же по-любому были одноклассники? — спросил он, поворачиваясь к нему.

— были, — миша пожал плечами. — ток я пароль не помню уже сто лет как.

— давай я со своего зайду, там угар, может и твою страничку найдем, — сказал валя, и в его голосе появился азарт.

миша закатил глаза, улыбнулся.

— давай, только если что — я не виноват. я вообще не помню, что там.

валя открыл одноклассники и зашёл на свою страницу. там было всё, как он помнил — старая аватарка с джастином бибером и селеной гомес, которую он поставил в пятом классе, и которая висела там всё это время, потому что ему было лень её менять. он пролистал немного вниз, и там были игры — «аватария», «тропикания», «трагедия белок», «строители». он засмеялся, глядя на свою фотку в зоопарке.

— боже, я тут был таким ребёнком.

— ну-ка покажи, — миша пододвинулся ближе, заглядывая в экран.

валя пролистал фотки — там были старые, размытые снимки, сделанные на мыльницу: он маленький, с мамой и отцом в парке, на фоне аттракционов. отец тогда ещё улыбался, держал его на руках, и валя смотрел на это фото и чувствовал, как внутри поднимается что-то странное.

— о, а это че? — спросил миша, показывая на фотку, где был джастин бибер с селеной гомес.

— кумир мой, — ответил валя, чувствуя, как его щёки загораются. — я думал, что они самая красивая пара на свете.

миша ничего не ответил. они пролистали ещё немного, и валя нашёл фотку элвиса и бурундуков, которую он когда-то поставил в качестве заставки.

— это вообще зачем? — спросил миша, глядя на неё с недоумением.

— ты думаешь я помню, миш, — ответил валя, смеясь. — я был ребёнком, мне казалось, это круто.

они посмеялись, и валя вспомнил, что он хотел найти страницу миши. он открыл поиск и ввёл «михаил аверин». страница нашлась почти сразу — она была почти пустой, с той же аватаркой, как сказал миша, которая была у него много лет назад. валя зашёл на неё и начал листать.

— смотри, тут какие-то фотки машин, — сказал он, показывая на экран. — и микки маус, ты серьёзно?

— я был ребёнком, — ответил миша с лёгкой ностальгией. — все дети любили микки мауса.

валя пролистал дальше и наткнулся на одну фотку, которая заставила его замереть. на ней был маленький мальчик, которому было лет пять. он стоял посреди старой квартиры, в колготках, с яблоком в руках, и его кудри были растрёпаны в разные стороны, как одуванчик. он жевал яблоко и смотрел в камеру с легким прищуром.

— боже, — выдохнул валя, чувствуя, как его губы начинают расползаться в улыбку. — ты в колготках. и с яблоком. ты такой маленький.

— закрой, — сказал миша смущённо, но тоже улыбался. — это мама сфоткала.

— я сохраню, — сказал валя, и он нажал «сохранить» прежде, чем миша успел остановить его.

они зашли в друзья, и там было всё, как обычно — «добавлю всех, кидай заявку», какие-то незнакомые люди, фейки марьяны ро, янго, ивангая, артём, лиза, мама. валя пролистал их и вдруг заметил имя, которое заставило его остановиться.

«николай аверин».

— о, — сказал валя. — это кто? какой-то твой родственник? может, дядя?

он повернулся к мише, и слова застряли у него в горле. миша смотрел на экран и не моргал. его лицо было бледным, как у человека, который только что увидел что-то невозможное, что-то, что не должно было существовать в этом мире. его руки, которые лежали на столе, начали мелко дрожать, и он не пытался скрыть эту дрожь.

— миш? — валя коснулся его плеча, чувствуя, как мышцы под его пальцами напряжены до предела. — ты чего? что случилось?

— это... — голос миши сорвался, и он попытался сглотнуть, но у него не получилось. — валь, попробуй приблизить фотку. пожалуйста. я должен увидеть его лицо.

— но как? тут нельзя приблизить, это же просто аватарка, она маленькая... — валя чувствовал, как его пальцы начинают дрожать, когда он пытался найти способ увеличить изображение. он кликнул на аватарку, но она открылась в том же маленьком размере, размытая, с пикселями, которые складывались в смутные черты лица.

— блять, — выдохнул миша, и в его голосе послышалась паника, которую валя никогда раньше не слышал. — блять, валь, ну сделай что-нибудь! увеличь, растяни, я не знаю!

— я пытаюсь, — ответил валя, и его голос дрожал так же сильно, как и руки миши. он открыл настройки, поискал, как увеличить аватарку, но ничего не работало.

— тогда зайди в его фотографии! — миша почти выкрикнул это, и валя увидел, как его глаза становятся влажными. — может, у него есть альбомы, может, он что-то выкладывал!

валя быстро перешёл в профиль «николай аверин». страница была закрыта, но он видел, что пользователь был активен сегодня, несколько часов назад. в альбомах было пусто, только аватарка, которая была загружена несколько лет назад, и когда валя все же приблизил несчастное размытое, нечёткое изображение, можно было разглядеть мужчину лет сорока, с тёмными волосами, с той же линией скул, которую валя видел у миши, когда тот хмурился или был серьёзным.

— боже, — прошептал валя, и он почувствовал, как его руки начинают дрожать, когда он понял, что сходство было слишком очевидным.

миша не двигался. он смотрел на это размытое изображение, и его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, как у человека, который пытается не разрыдаться, но не может сдержать себя.

— это он, — сказал миша, и голос его был глухим, безжизненным. — это он. я узнаю его. мама показывала мне его фото один раз, когда я был маленьким. это он.

валя смотрел на него, и внутри у него всё сжималось. он не знал, что сказать, как утешить, как сделать так, чтобы мише стало легче. он просто стоял рядом и чувствовал, как его рука сама собой ложится на плечо миши, сжимая его, пытаясь передать хоть каплю тепла.

— миш, — сказал он тихо. — так он жив. он жив, и он в питере.

— я вижу, — ответил миша, и его голос дрогнул. — я вижу, блять. он жив, он в питере, он был в сети сегодня, он где-то рядом, а я даже не знал. я думал, он умер, или уехал на другой конец страны, или просто исчез, а он здесь, в этом же городе, где я сейчас стою.

он замолчал на секунду, и валя видел, как его плечи начинают подрагивать.

— он был здесь всё это время, — продолжил миша, и его голос стал тише. — он был в питере, когда я покупал билеты, когда я ехал в поезде, когда я сидел в этом чёртовом отеле и думал, что я наконец-то начинаю новую жизнь. а он просто был здесь. и даже не написал мне.

— миш, — валя повернул его к себе, заставляя посмотреть в глаза. — это не твоя вина. ты не знал. ты не мог знать. он сам не искал тебя. это его выбор, а не твой.

миша смотрел на него, и в его глазах блестели слёзы, которые он пытался сдержать, но не мог.

— я не хочу его видеть, — сказал он, и голос его был твёрже, чем валя ожидал. — я не хочу с ним встречаться. я приехал к тебе, валь. не к нему. он не нужен мне. у меня есть мама, у меня есть лиза, у меня есть ты. мне не нужен какой-то мужик, который бросил нас сто лет назад и даже не написал ни разу.

валя молчал. он смотрел на мишу и видел, как его лицо меняется — как гнев смешивается с болью, как он пытается спрятать эти слёзы, как его пальцы сжимаются в кулаки, чтобы унять дрожь.

— мы не будем к нему идти, — сказал валя, и голос его был ровным. — мы даже не будем думать о нём. мы просто закроем эту страницу и пойдём пить чай, и ты расскажешь мне, как ты собираешься сдавать егэ, и как лиза с настей, и как артём. хорошо?

миша кивнул, но он всё ещё смотрел на экран, на размытое фото, на имя, которое горело на белом фоне.

— закрой страницу, — сказал он наконец, и голос его был почти неслышным. — просто закрой, валь. я не хочу на неё смотреть.

валя закрыл страницу, и экран погас. он повернулся к мише, обнял его, прижимая к себе, чувствуя, как его тело дрожит, как он пытается дышать ровно, но не может.

— я здесь, — сказал валя. — я рядом.

миша обнял его в ответ, уткнувшись носом в его плечо, и они стояли так несколько минут, молча, в тишине, нарушаемой только их дыханием и звуками города за окном.

валя заварил чай. он сделал это почти на автомате, как делал каждый вечер — налил воду в чайник, достал две кружки, положил пакетики. но сейчас каждое движение давалось ему с трудом, потому что он всё ещё чувствовал дрожь в руках, которая не проходила. он смотрел на мишу, который сидел на краю дивана, сгорбившись, и смотрел в пол. его плечи были напряжены, руки лежали на коленях, и он не двигался, как статуя, которую кто-то забыл в этой комнате.

валя поставил кружку перед ним. чай был тёмным, с мятой. пар поднимался над кружкой, и валя надеялся, что этот пар, это тепло, этот привычный запах смогут вернуть мишу обратно, в эту комнату, в этот вечер, подальше от той страницы в одноклассниках, которую они только что закрыли.

— попей, — сказал он. — там мята, оля говорит, она успокаивает.

миша взял кружку, но не стал пить. он просто держал её в руках и смотрел в одну точку — на стену, на обои с цветочками, которые он рассматривал всего час назад. теперь он смотрел на них так, будто они были единственной реальностью, которую он мог контролировать.

— как доехал вообще? — спросил валя, садясь рядом и тоже беря свою кружку. он пытался говорить легко, как будто ничего не случилось, как будто они просто сидят и обсуждают дорогу. — поезд нормальный был? или переполненный?

— норм. свободно было. я даже поспать смог немного.

— а где ты сидел? у окна? я люблю у окна, смотреть, как за окном поля проплывают.

— у окна, — ответил миша, и это слово повисло в воздухе, как пустой звук. — там было холодно, но я не хотел пересаживаться.

валя замолчал. он видел, что миша не хочет говорить, что каждое слово даётся ему с трудом, что он пытается быть вежливым, но его мысли где-то далеко, на той странице, на том размытом фото, на человеке, который был в этом же городе. он хотел сказать что-то ещё, но слова застревали в горле.

— как там лиза? — спросил он, надеясь, что это имя вернёт мишу обратно, напомнит о доме, о том, что у него есть люди, которые его любят. — она ещё не обижается, что ты уехал без неё?

— обижается, — ответил миша, и в его голосе впервые за вечер появилась какая-то эмоция — лёгкая, почти неуловимая, но валя ухватился за неё, как за соломинку. — она сказала, что я предатель, и что она не будет со мной разговаривать три дня. но она всегда так говорит, когда я уезжаю.

— а ты привезёшь ей магнитик, — сказал валя, чувствуя, как его голос становится мягче. — она простит. она же лиза. она не умеет долго злиться.

— да, — ответил миша, и снова тишина.

валя смотрел на него, на его руки, которые сжимали кружку, на его плечи, которые были напряжены, и чувствовал, как внутри поднимается та самая обида — за ребёнка, который стоял посреди старой квартиры в колготках, с яблоком в руках, и который сейчас сидел здесь, взрослый, но такой же растерянный, как и тогда. он хотел сказать что-то важное, что-то, что могло бы утешить, но он не знал, что.

— миш, — сказал он тихо. — я здесь. ты знаешь, что я здесь, да?

миша кивнул, но ничего не сказал. он отпил чай, и валя заметил, как его руки слегка дрожат, когда он подносит кружку к губам. он допил, поставил кружку на стол, и на его лице появилась усталость, которая была глубже, чем просто физическая.

— я хочу спать, — сказал он, и голос его был таким же глухим, как и всё, что он говорил в этот вечер. — можно мне лечь?

валя кивнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого вопроса.

— конечно, — сказал он, вставая. — я постелю.

он зашёл в комнату и начал расстилать простыню. поправлял край одеяла, взбивал подушку, стараясь сделать всё как можно лучше, как можно уютнее. он хотел, чтобы мише было тепло, чтобы он мог расслабиться, чтобы забыть о том, что случилось. но он знал, что это не так просто. миша зашёл в комнату и остановился у порога. он смотрел на кровать, на одеяло, которое валя только что заправил.

— ложись, — сказал валя, отступая на шаг. — я сейчас.

он вышел, выключил свет в коридоре, проверил, закрыта ли дверь, и вернулся в комнату. миша уже лежал на кровати, на боку, лицом к стене. он был неподвижен, и валя не знал, спит он или просто притворяется. валя разделся до футболки и шорт, выключил свет в комнате и лёг рядом. он чувствовал, как тепло от тела миши доходит до него, как его дыхание становится ровнее, но не глубоким.

через несколько минут миша повернулся. он не сказал ничего, не спросил разрешения, просто положил голову ему на грудь, уткнулся носом в его футболку, и замер. и валя замер тоже. он чувствовал, как голова миши лежит на его груди, как его дыхание касается ткани, как его руки, которые раньше были напряжены, постепенно расслабляются. он медленно поднял руку и начал перебирать его волосы — мягко, невесомо, как делал это раньше. кудри были все еще влажными после душа, и они путались в его пальцах, но он не останавливался.

он чувствовал, как миша дышит — тяжело, прерывисто, как будто он сдерживает что-то, что вот-вот вырвется наружу. и валя знал, что он сдерживает слёзы. он чувствовал это по тому, как дрожит его плечо, как его пальцы сжимают край его футболки, как он пытается дышать ровно, но не может. и внутри у вали поднималась огромная, невыносимая обида. за того маленького мальчика, который стоял посреди старой квартиры в колготках и жевал яблоко, не зная, что его отец однажды исчезнет. за подростка, который привык быть сильным, потому что больше некому было. за человека, который сейчас лежал у него на груди и пытался не плакать, потому что не хотел показывать слабость.

валя не знал, что с этим делать. он не знал, как утешить, как сказать что-то, что сделает боль меньше. он просто перебирал его волосы, чувствуя, как его пальцы становятся влажными от слёз, которые миша не мог сдержать. миша прижался ближе, и его плечи начали дрожать сильнее. и валя понял, что лучшего, что он может сделать, — просто быть здесь. быть тишиной, в которой можно раствориться.

свет пробивался сквозь шторы, делая комнату бледной и неуютной. валя проснулся от того, что его рука затекла, а голова миши всё ещё лежала у него на груди. он не шевелился, боясь разбудить его, но через пару минут понял, что миша не спит — его дыхание было слишком ровным, слишком контролируемым, как у человека, который притворяется.

— ты не спишь? — спросил валя тихо, и его голос был хриплым после сна.

— нет, — ответил миша, и в его голосе всё ещё была та же глухота, что и вчера.

валя осторожно поднялся, чувствуя, как его тело затекло от неудобной позы. он прошёл на кухню, включил чайник, достал кружки. руки двигались привычно, но внутри всё дрожало от ощущения, что миша рядом, но при этом где-то далеко. он нарезал хлеб, положил сыр и колбасу, сделал бутерброды, как делала оля, когда он только приехал и ещё не умел готовить.

он вернулся в комнату с подносом, на котором стояли две кружки с чаем и тарелка с бутербродами. миша сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку на стене. его глаза были красными, под ними залегли тени, и он выглядел так, будто не спал всю ночь, хотя валя чувствовал его дыхание и знал, что он уснул под утро.

— я принёс чай, — сказал валя, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — и бутерброды. оля налепила котлет, но я подумал, что утром лучше что-то лёгкое.

миша посмотрел на поднос, но не взял ничего. он просто смотрел на чай, на пар, который поднимался над кружкой, и его лицо было пустым.

— спасибо, — сказал он, и это слово прозвучало так механически, что у вали внутри всё сжалось.

— ты не будешь? — спросил валя, чувствуя, как его голос становится тише. — я старался, честно. даже масло не пожалел.

— позже, — ответил миша. — я не голоден.

валя поставил поднос на столик у кровати и сел рядом. он смотрел на мишу, на его руки, которые сжимали край одеяла, и чувствовал, как внутри поднимается то самое чувство, которое он испытывал вчера — обида за этого человека, за его боль, которую он не мог выразить словами.

— мы сегодня пойдём смотреть город, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — я уже всё спланировал.

миша поднял на него глаза, и в них мелькнула тень улыбки, но она исчезла так быстро, что валя не был уверен, что увидел её.

— ты же сам тут всего пару месяцев. точно хотя бы что-то запомнил?

— я знаю явно больше, чем ты, — ответил валя, чувствуя, как внутри становится легче от того, что миша хотя бы говорит, хотя бы пытается шутить. — я ходил на экскурсии с курсами, мне ирина александровна рассказывала про архитектуру. я теперь почти искусствовед.

— почти, — повторил миша.

они оделись и вышли из дома. питерское небо было низким, серым, но без дождя, и это уже было хорошо. валя вёл мишу по набережной, показывая на дома, на фасады с лепниной, на колонны и арки.

— это исаакиевский собор, — говорил он, и его голос звучал почти как у настоящего гида, хотя он сам не был уверен в том, что говорит. — его строили сорок лет, и он весит столько, что если его уронить, то он продавит землю до самого центра.

— до центра? — переспросил миша, и в его голосе появилось лёгкое удивление. — ты серьёзно?

— ну, — валя запнулся, — может, я немного преувеличиваю. но он реально огромный.

они прошли мимо медного всадника, и валя остановился, указывая на памятник.

— это пётр первый. говорят, что когда он скачет на коне, то он указывает на швецию. или на финляндию. я точно не помню.

— ты ужасный гид, — сказал миша, подкалывая валю. — я думал, ты знаешь всё.

— я знаю, что это красиво, — ответил валя, чувствуя, как внутри становится теплее от того, что миша хотя бы разговаривает. — этого достаточно.

они прошли по невскому, и валя показывал на дома, рассказывал про писателей, которые там жили, и про то, что здесь снимали фильмы. миша слушал, иногда кивал, но валя видел, что он всё ещё где-то далеко, что его мысли возвращаются к той странице в одноклассниках, к тому имени, к размытому фото.

они остановились у ларька, и валя купил две шаурмы. он протянул одну мише, но тот покачал головой.

— я не хочу.

— миш, ты с утра ничего не ел, — сказал валя, и голос его стал настойчивее. — ты должен поесть.

— я не голоде.

валя вздохнул, развернул шаурму и начал есть сам. он чувствовал, как мясо и соус смешиваются во рту, но почти не чувствовал вкуса. он смотрел на мишу, который стоял рядом, смотрел на толпу, на прохожих, на машины, и понимал, что больше не может просто смотреть и ничего не делать.

— миш, — сказал он.

— что?

— давай его найдём.

миша резко повернулся к нему. его глаза расширились, и в них появился гнев, который валя видел вчера, когда они закрывали страницу.

— ты ебанулся, валь? — сказал он, и его голос стал громче, чем он, наверное, хотел. — я же сказал, я не хочу с ним встречаться. я приехал к тебе, не к нему.

— ты много чего сказал, — ответил валя, и его голос был ровным, хотя внутри всё дрожало. — лучше сделать и знать, чем не сделать и жалеть. ты уедешь завтра, и будешь думать об этом всю дорогу. будешь гадать, а вдруг он хотел тебя найти, а вдруг он просто не знал, как. давай лучше сразу решим эту проблему.

миша молчал. он смотрел на валю, и в его глазах боролись гнев и растерянность.

— я напишу ему со своей страницы, — продолжил валя, чувствуя, как его голос становится твёрже. — попрошу скинуть номер. если скинет — мы пойдём. если нет — значит, не судьба. и ты уедешь с чистой совестью.

миша смотрел на него долго. так долго, что валя начал думать, что он сейчас развернётся и уйдёт.

— ты реально хочешь это сделать? — спросил он наконец, и его голос был тише, чем обычно.

— я хочу, чтобы тебе стало легче, — ответил валя. — если для этого нужно найти его — значит, найдём.

они стояли посреди невского, и вокруг них текла обычная питерская жизнь — люди спешили по своим делам, машины сигналили на перекрёстках, где-то играла уличная музыка. но для них обоих мир сузился до этого момента, до этого решения, которое валя только что произнёс вслух.

миша смотрел на него долго. так долго, что валя начал думать, что он передумал, что сейчас скажет «нет» и развернётся, и они пойдут дальше, как будто ничего не случилось. но миша не уходил. он стоял и смотрел на валю, и его лицо медленно менялось — гнев уходил, оставляя место чему-то другому.

— давай попробуем, — сказал он наконец. — но если он не ответит или пошлёт — мы закроем эту тему, и я уеду завтра, как планировал.

— договорились, — ответил валя, чувствуя, как внутри поднимается облегчение. он взял мишу за руку и потянул его в сторону скамейки, которая стояла у памятника. — садись, я сейчас напишу.

они сели на холодную скамейку, и валя достал телефон. его пальцы дрожали, когда он открыл приложение одноклассников и зашёл на страницу «николай аверин». он посмотрел на аватарку, на это размытое фото, и почувствовал, как внутри снова поднимается холод.

— что писать? — спросил он, поворачиваясь к мише.

— не знаю. я не думал об этом. просто напиши что-то нейтральное. типа «здравствуйте, это сын вашего старого знакомого». и спроси номер.

валя кивнул и начал печатать. пальцы дрожали, и он несколько раз стирал написанное, прежде чем отправить.

«здравствуйте! извините за беспокойство. я сын человека, который когда-то знал вас. не могли бы вы скинуть номер телефона для связи? есть важный разговор. спасибо»

он перечитал сообщение три раза, потом показал мише.

— так нормально?

миша прочитал, и его лицо осталось непроницаемым.

— да. отправляй.

валя нажал «отправить» и почувствовал, как его сердце начинает колотиться где-то в горле. он убрал телефон в карман, и они сидели молча, глядя на прохожих, на голубей, которые клевали крошки у их ног.

— может, он не ответит, — сказал миша, и в его голосе появилась странная смесь надежды и страха. — может, он просто проигнорирует.

— может быть, — ответил валя.  — но мы попробовали.

через десять минут телефон завибрировал. валя достал его, и у него перехватило дыхание. на экране горело уведомление из одноклассников — «николай аверин» ответил на ваше сообщение.

он открыл его, и они оба уставились на экран.

«Привет. Не подскажешь, кто именно? У меня много знакомых, не всех помню. Если это важно — напиши подробнее. Номер давать просто так не хочу, мало ли кто пишет»

валя прочитал вслух, и миша замер. он смотрел на экран, и его лицо стало бледным.

— что теперь? — спросил валя.

миша молчал. он смотрел на сообщение, и валя видел, как его руки сжимаются в кулаки.

— напиши, что это я, — сказал он наконец, и его голос был таким тихим, что валя едва расслышал. — напиши, что это миша аверин.

валя посмотрел на него.

— ты уверен?

— да. пиши.

«это миша. миша аверин. ваш сын. пишу с чужого телефона. я хочу с вами встретиться и поговорить. можете скинуть номер телефона? мы можем встретиться где-нибудь в городе. я в питере до завтра»

он отправил и убрал телефон. они сидели молча, и время тянулось медленно, как патока. прохожие шли мимо, кто-то смеялся, кто-то разговаривал по телефону, но они оба смотрели на экран, ожидая ответа.

через несколько минут телефон снова завибрировал.

«Привет, Миша. Давай встретимся. Я сейчас живу на петроградской, могу подойти к метро «горьковская». Через час. Номер кидаю, как подойдешь позвони.»

валя прочитал сообщение вслух, и миша замер.

— через час, — повторил он. — у метро «горьковская». я даже не знаю, где это.

— я знаю, — сказал валя, вставая. — это недалеко. мы успеем, если поедем сейчас. пойдём, я провожу тебя.

миша стоял у входа в метро «горьковская» и пинал носком кеда мелкий камень, который выбился из асфальта. камень перекатывался туда-сюда, и миша смотрел на него, потому что смотреть на отца, который стоял в трёх метрах от него, он не мог. он не хотел. он чувствовал, как внутри всё сжимается, как сердце колотится где-то в горле, и как руки начинают потеть, хотя на улице было прохладно.

отец стоял и смотрел на него. он был выше, чем на той размытой фотографии, и старше — седина уже тронула виски, лицо было покрыто морщинами, которые не было видно на аватарке. он был одет в старую куртку, которая уже потеряла форму, и в джинсы, которые были вытерты на коленях. он выглядел уставшим, как человек, который давно перестал заботиться о себе.

— здравствуй, михаил, — сказал отец, и голос его был низким, хрипловатым, как у курильщика. — отчество ещё не сменил?

миша поднял глаза, но не на него. он смотрел куда-то в сторону, на прохожих, которые шли мимо, на машины, которые проезжали по набережной. он хотел сказать что-то колкое, что-то, что поставит этого человека на место, но слова застревали в горле.

— а должен был? — ответил он, и голос его прозвучал безразлично.

отец усмехнулся — коротко, как будто услышал что-то забавное.

— ну, — сказал он. — ты же меня ненавидишь, или я не прав?

миша наконец посмотрел на него. он встретился с ним глазами, и внутри у него всё сжалось. он видел того же человека, который был на размытом фото — те же глаза, та же линия скул, которая была и у него самого.

— думаю, мне есть за что тебя ненавидеть, — ответил миша, и голос его был твёрже, чем он ожидал.

отец снова усмехнулся, и эта усмешка была почти такой же, как у миши, когда он дразнил валю или шутил с лизкой. но в ней было что-то другое — что-то горькое, как будто он сам не верил в то, что говорил.

— это было давно, — сказал он. — и неправда.

миша смотрел на него, и внутри у него поднималась волна, которую он не мог сдержать. это было давно. целая жизнь. и этот человек смеет стоять перед ним и шутить? «неправда», как будто всё, что случилось, можно было стереть одним словом.

он не знал, что сказать. он просто смотрел на отца, и в его взгляде было столько холода, что отец перестал улыбаться и опустил глаза.

— ну, — сказал отец, и голос его стал тише. — рассказывай. какими судьбами тут? как меня нашёл? где учишься? сколько тебе там лет уже, пятнадцать?

миша почувствовал, как внутри у него что-то обрывается. он смотрел на этого человека, который не знал, сколько его сыну лет, и чувствовал, как гнев смешивается с чем-то другим — с пустотой, с усталостью, пониманием, что человек перед тобой — чужой.

— мне восемнадцать.

— ну вот, — отец кивнул, как будто это была важная информация, как будто он записывал её в свою голову. — почти. чего хотел, признавайся? денег спросить? я на мели, у меня кредиты и бизнес погорел, так что не получится, сынок, с батька денег стрясти.

миша замер.

— не называй меня так, — сказал миша, и голос его дрогнул. — и деньги мне твои не нужны. я посмотреть на тебя хотел, а ты о деньгах.

отец замолчал. он смотрел на мишу, и на его лице появилось что-то новое — может быть, удивление, может быть, что-то другое.

— а зачем? — спросил он. — зачем тебе смотреть на меня?

миша молчал. он смотрел на отца, на его уставшее лицо, на его руки, которые дрожали, когда он засовывал их в карманы куртки.

— я хотел понять, почему ты ушёл. почему ты даже не пытался найти меня. почему тебе было всё равно.

отец смотрел на него, и его лицо стало серьёзным. он убрал руки из карманов и провёл ладонью по лицу, как будто пытался стереть усталость.

— я не знаю, что тебе сказать. я был молодым, глупым, я не умел быть отцом.

— мама работала на двух работах, чтобы прокормить меня. я рос без отца. ты даже не звонил. ты не знаешь, сколько мне лет. как я выгляжу. чем я занимаюсь. и ты думаешь, что ты можешь просто стоять здесь и говорить «я был молодым»?

— я не могу ничего исправить, я знаю. я не могу вернуть эти годы. но я могу сказать тебе, что я сожалею. если ты хочешь знать, почему я ушёл — я не знаю, что тебе сказать. я просто, ну.. сломался.

— я не знаю, что мне делать с этим. я не знаю, как простить тебя. я даже не знаю, хочу ли я прощать. но я хотел увидеть тебя. чтобы просто знать, что ты существуешь. и чтобы ты знал, что я вырос без тебя. и что я справился.

он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. он слышал, как отец что-то сказал ему вслед, но не разобрал слов. он шёл быстрым шагом, чувствуя, как слёзы начинают застилать глаза.

он прошёл мимо вали, который стоял в стороне, и даже не остановился. он просто шёл, пока не оказался на скамейке у набережной, где сел и уставился на воду. через несколько минут рядом с ним сел валя. он ничего не сказал. он просто положил руку на его плечо, и они сидели молча, глядя на невскую воду, которая текла мимо них, такая же тёмная и холодная, как всё, что было внутри миши.

они сидели на скамейке у набережной почти полчаса. миша смотрел на воду, на серые волны, которые лениво накатывали на гранит, и молчал. валя сидел рядом, не прикасаясь к нему, не заговаривая, просто чувствуя его дыхание, его присутствие. он знал, что слова сейчас не нужны. что мише нужно время, чтобы переварить то, что случилось. чтобы понять, что он чувствует.

и когда миша наконец поднял голову и посмотрел на него, в его глазах уже не было той пустоты, которая была утром.

— а знаешь что, — сказал миша. — пошёл он нахуй. ещё портить день из-за него. пошли.

он резко подскочил со скамейки, и валя почти не успел среагировать. миша уже шёл вперёд, быстрым шагом, не оглядываясь, как будто хотел оставить всё позади — и отца, и этот разговор, и эту скамейку у набережной. валя встал и пошёл за ним.

они шли по набережной, и миша смотрел по сторонам, иногда останавливаясь перед каким-нибудь зданием или памятником. он комментировал всё, что видел.

— смотри, — сказал миша, показывая на старый дом.  — это же пиздец, как красиво.

— там, наверное, коммуналки, — ответил валя, идя рядом. — или квартиры дорогие. я слышал, в центре питера цены такие, что можно душу продать.

они проходили мимо маленьких магазинчиков, мимо кафе, из которых доносился запах кофе и выпечки. миша вдруг остановился у витрины аптеки и посмотрел на неё с таким видом, будто увидел что-то важное.

— стой, я ща, — сказал он и направился к двери.

— аптека? — переспросил валя, чувствуя, как его брови поднимаются от удивления. — зачем?

— за гематогенкой, валь.

валя хотел сказать что-то ещё, но миша уже скрылся за дверью аптеки.

через пару минут миша вернулся и сделал вид, что ничего не произошло.

— ну чё, пошли дальше? — спросил он невинно.

— ну.. пошли.

они гуляли до самого вечера. сначала пошли к стрелке васильевского острова, где миша смотрел на воду и говорил, что хочет когда-нибудь увидеть, как разводят мосты. потом пошли по набережной, и миша рассказывал про школу, про лизку, про то, как она однажды случайно заперла его на балконе и забыла о нём на три часа. он смеялся, рассказывая это, и валя смотрел на него и чувствовал, как внутри становится легче.

— она была маленькая, ей было лет семь, — говорил миша, — и она просто забыла, что я там. я сидел на балконе, смотрел на закат, и думал, что умру от голода. а потом она вспомнила и открыла дверь, и сказала «ой, прости, я заигралась». я на неё не злился, потому что она смешно выглядела, когда бежала открывать.

— ты слишком добрый к ней, — сказал валя, чувствуя, как его губы растягиваются в улыбку.

— она моя сестра, — ответил миша, и в его голосе появилась та теплота, которая появлялась, когда он говорил о лизке. — я не могу на неё злиться.

они прошли мимо множества магазинов, и валя смотрел на мишу, который иногда останавливался перед витринами, разглядывал что-то, комментировал, иногда просто улыбался своим мыслям. и валя видел, как он становится легче, как та тяжесть, которая была в нём утром, постепенно уходит.

когда начало темнеть, они вернулись домой. валя открыл дверь ключом, и они зашли в прихожую, пахнущую старым деревом и цветами, которые оля оставила на подоконнике.

— устал? — спросил валя.

— немного, — ответил миша. — но хорошо. я рад, что мы погуляли.

— я тоже рад.

они прошли в комнату, и миша снова сел на край кровати, глядя на стену с обоями, которые он так усердно рассматривал вчера. но сейчас его взгляд был другим — более спокойным, как будто он наконец перестал искать что-то, что не мог найти. валя подошёл к столу, включил настольную лампу, и комнату залил мягкий жёлтый свет. он повернулся к мише и увидел, как тот смотрит на него с лёгкой улыбкой.

— ты молодец, валь. спасибо.

— за что? — спросил валя.

— за то, что помог мне встретиться с ним. я не знаю, правильно ли я сделал, что пошёл, но я знаю, что если бы не ты, я бы не пошёл. и я бы жалел.

валя подошёл ближе и сел рядом.

— ты бы справился и сам, — сказал он. — но я рад, что был рядом.

миша ничего не ответил. он просто наклонился и поцеловал валю в щёку — так легко, как будто это было самое естественное движение в мире. а потом улыбнулся и откинулся на кровать, глядя в потолок.

— так чем мы там планировали заниматься? — спросил миша.

валя растерянно смотрел на него. слова застряли где-то в горле, и он чувствовал, как его щёки начинают гореть. снова.

— ты думаешь, ты сейчас готов?

— а по-твоему, зачем я в аптеку бегал?

— за гематогенкой, разве нет?

миша закатил глаза, будто валя сказал что-то невероятно глупое.

— валь, ты совсем дурак?

валя растерянно смотрел на него минуту, пытаясь переварить услышанное.

а потом миша поднялся.

он сделал это так резко, что валя не успел среагировать. миша наклонился к нему, и в следующую секунду его губы уже были на его губах — властно, жадно, как будто он ждал этого весь день, как будто он сдерживался всю прогулку, все эти часы, пока они бродили по городу и говорили ни о чём.

валя не успел ничего понять. он просто почувствовал, как руки миши скользят под его футболку, как его пальцы касаются его кожи, и внутри у него всё оборвалось. он чувствовал, как ладони миши движутся по его спине, по рёбрам, по пояснице, и каждое прикосновение оставляет за собой след.

он почувствовал, как миша отрывается от его губ и начинает целовать его шею, ключицы, плечи. и он понял, что ему больше не нужно думать. он просто отпустил себя, чувствуя, как его руки сами собой скользят по спине миши, как пальцы впиваются в его кожу, как он пытается притянуть его ближе, ещё ближе.

миша отстранился на мгновение и посмотрел на него сверху вниз. его глаза блестели, и он тяжело дышал.

— теперь ты веришь, что я готов?

валя не ответил. он просто притянул его обратно, впиваясь в его губы, чувствуя, как внутри поднимается волна, которую он не мог сдержать.

миша наклонился, и его рука скользнула под его футболку, сжимая его талию, притягивая его ближе. валя почувствовал, как его тело выгибается навстречу, как его ладони касаются горячей кожи, как он теряет ощущение времени. валя чувствовал, как его руки сами собой тянутся к краю футболки миши, как они приподнимают её, касаясь кожи, тёплой и живой под его пальцами.

миша помог ему, стянул футболку через голову и отбросил её в сторону, и свет от настольной лампы упал на его плечи, на ключицы, на кожу, которая была бледнее, чем он запомнил, но такой же родной. валя провёл рукой по его груди, чувствуя, как его сердце бьётся под его пальцами, как его дыхание становится глубже от каждого прикосновения.

— я так долго ждал этого, — прошептал валя. — так долго.

— знаю, — ответил миша, и он наклонился, целуя его в шею, чуть ниже уха.

миша двигался медленно, но валя чувствовал, что он не может ждать. он не мог больше ждать. он притянул его ближе, его руки скользнули по спине миши, сжимая кожу, и он почувствовал, как его дыхание сбивается, как мир вокруг них перестаёт существовать.

всё произошло быстро. слишком быстро. они оба ждали этого слишком долго, и их тела не могли сдерживаться, не могли тянуть время, потому что каждая секунда была наполнена тем, что они копили месяцами. и когда всё закончилось, миша замер. он лежал на вале, его лицо было спрятано в его плече, и его дыхание всё ещё было сбивчивым, прерывистым. валя чувствовал, как его сердце колотится, как он пытается унять дрожь, которая всё ещё не проходила. он провёл рукой по спине миши, чувствуя кожу, влажную от пота, и мышцы, которые постепенно расслаблялись.

— ой, — сказал миша.

— что? — спросил валя, чувствуя, как его голос дрожит от смеха, который он пытается сдержать.

— я, ну, — миша поднял голову, и его лицо было красным. — это было, типа, быстрее, чем я планировал, если честно.

— быстрее? — переспросил валя, и он почувствовал, как его губы расплываются в улыбке.

— да, — ответил миша, и его лицо стало ещё краснее. — я просто хотел сказать, что... ну, я не ожидал, что это будет так...

— быстро? — повторил валя.

миша зарылся лицом в его плечо, пытаясь спрятаться.

— закройся.

— миш, всё нормально, — валя обнял его, притягивая ближе, чувствуя, как его тело всё ещё дрожит от того, что только что произошло.

миша поднял голову и посмотрел на него.

— я люблю тебя, — сказал он.

— я тоже люблю тебя, — ответил валя, и он поцеловал его в лоб, чувствуя, как его руки сжимаются на его плечах.

они лежали, обнявшись, и валя чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как напряжение, которое было в нём все эти месяцы, начинает уходить. он перебирал волосы миши, чувствуя, как его пальцы скользят по кудрям, как он постепенно расслабляется в его объятиях.

— ты знаешь, — сказал миша, и его голос становился сонным. — я, наверное, никогда не забуду этот вечер.

— я тоже, — ответил валя, и он чувствовал, как его веки становятся тяжелее.

они лежали в тишине, слушая, как за окном шумит город, как где-то вдалеке слышны редкие машины, и валя думал о том, что это только начало. что завтра миша уедет, но он вернётся. и они будут вместе. в этом городе. в этом доме. в этой жизни, которую они начинали строить.

утро наступило слишком быстро. валя проснулся от того, что кто-то целовал его плечо, потом шею, потом уголок губ. он открыл глаза и увидел мишу, который лежал рядом, опершись на локоть, и смотрел на него с улыбкой.

— ты чего?

— ничего, — ответил миша, и он снова поцеловал его, уже в губы. — просто смотрю на тебя.

валя улыбнулся в поцелуй. потянулся, и его руки сами собой обвились вокруг шеи миши, притягивая его ближе.

— ты же знаешь, что у тебя поезд, — сказал он, но его голос звучал не очень убедительно.

— знаю, — ответил миша, и он снова поцеловал его, уже настойчивее, как будто хотел забыть о времени, о поезде, о городе, который ждал его.

они целовались, и валя чувствовал, как его руки скользят по спине миши, как его пальцы касаются его кожи, как он снова начинает терять контроль над собой.

миша был везде — на кухне, когда валя пытался налить чай и чуть не пролил его, потому что миша подошёл сзади и начал целовать его в шею.

— миш, я сейчас чай пролью, — сказал валя, смеясь, но не отстраняясь.

— проливай, — ответил миша, и его голос был приглушённым, потому что он уткнулся носом в его волосы. — я потом уберу.

они целовались в коридоре, когда миша собирал вещи, и валя помогал ему, но каждый раз, когда их руки встречались, они забывали о том, что делали. миша пытался упаковать рюкзак, но валя снова притягивал его к себе, и они целовались, пока рюкзак не падал на пол.

— валь, я сейчас вообще не уеду, — сказал миша, отрываясь от его губ и пытаясь дышать ровно.

— а я и не против, — ответил валя, и он снова поцеловал его.

в какой-то момент миша отстранился, но его руки всё ещё лежали на талии вали. тот покачал головой, чувствуя, как его щёки начинают гореть.

— миш, правда, не надо, — сказал он, — мы и так уже опаздываем. ты не успеешь.

— успею, — ответил миша, и он уже начал опускаться на колени, но валя перехватил его руки, останавливая.

— нет, миш, — сказал он, и его голос был твёрже, чем он ожидал,

миша смотрел на него, и его глаза блестели. он хотел возразить, но валя снова поцеловал его.

— хорошо, — сказал миша наконец. — но я тебе это ещё припомню.

— припоминай, — ответил валя, улыбаясь. — я буду ждать.

они снова поцеловались, и в этот момент телефон миши зазвонил. он достал его из кармана, посмотрел на экран, и его лицо изменилось. он  прижал телефон к уху.

— да, мам, — сказал он, и его голос звучал немного виновато, как у подростка, которого застали за чем-то не тем. — да, я помню, что поезд через два часа. я уже собираюсь. да, я всё помню.

валя стоял рядом и смотрел на него, чувствуя, как его губы сами собой растягиваются в улыбку.

— мама, всё, пока, — сказал миша, и его голос стал тише, почти шёпотом. — я не могу говорить.

— она что-то заподозрила? — спросил валя.

— не знаю, — ответил миша, и он провёл рукой по своим растрёпанным волосам, пытаясь привести их в порядок. — но она спросила, почему я так тяжело дышу. я сказал, что бежал.

— и она поверила?

— не знаю, — повторил миша. — но она сказала «ну-ну», и я понял, что она не поверила.

валя засмеялся, подошёл к мише и поцеловал его в щёку.

— собирайся, — сказал он. —  опоздаешь.

миша кивнул, но прежде чем взять рюкзак, он снова обнял валю, прижимая его к себе так крепко, как будто хотел запомнить это ощущение.

они шли по городу, и время сжималось, как резинка. воздух был влажным, тяжёлым, и валя чувствовал, как каждая секунда становится плотнее, как песок в часах, который сыплется слишком быстро. миша шёл рядом, его шаги были ровными, но валя знал, что он тоже чувствует это — неизбежность, которая приближалась с каждым шагом.

он смотрел на него сбоку, на его кудри, которые ветер шевелил, на его руки, которые сжимали лямки рюкзака, на его профиль, который он рисовал столько раз, что мог бы нарисовать с закрытыми глазами. он думал о том, что всего несколько часов назад они лежали в одной кровати, и он чувствовал его дыхание на своей коже. и теперь они шли по городу, и каждый шаг приближал их к концу этого короткого, невозможного времени.

— ты знаешь, — начал миша. — я, наверное, запомню этот город по-другому. не по памятникам, не по мостам. я запомню его по тому, как ты смотрел на меня сегодня утром.

валя почувствовал, как внутри что-то сжимается. слова казались слишком маленькими для того, что он чувствовал.

— ты, наверное, запомнишь его по тому, как я чуть не пролил чай, — сказал он, и его голос дрогнул от лёгкой усмешки.

они дошли до места, где дорога расходилась, и вокзал был уже виден — большое здание с колоннами, которое казалось таким чужим и холодным. валя смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается волна, которую он пытался сдержать. он не хотел, чтобы этот момент заканчивался. он не хотел, чтобы миша уходил.

миша остановился. он смотрел на вокзал, потом перевёл взгляд на валю.

— иди сюда.

он взял валю за руку и потянул его в сторону, в узкий переулок между двумя старыми домами. стены были покрыты мхом и сыростью, и воздух здесь был холоднее, как будто этот переулок хранил тени и время, которое никто не считал.

валя позволил увести себя. он чувствовал, как пальцы миши сжимают его запястье, как он ведёт его вглубь, подальше от шума города, подальше от вокзала, подальше от того, что ждало их впереди. миша остановился в середине переулка, где свет падал на стены так, что тени ложились длинными полосами.

— я не хочу, чтобы ты думал, что это конец, — сказал миша, каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — это не конец. это только начало. но я хочу, чтобы ты запомнил этот момент. я хочу, чтобы ты запомнил, как я смотрю на тебя сейчас.

он шагнул вперёд, и его руки легли на плечи вали, сжимая их, как будто он хотел запомнить их форму. он смотрел на валю так, как будто видел его впервые, как будто хотел впитать каждую деталь его лица — линию губ, изгиб бровей, тени под глазами, которые были ещё заметнее после ночи, когда они почти не спали.

валя смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное, что-то, что не умещалось в слова. он хотел сказать что-то, что могло бы остановить время, но знал, что это невозможно. он просто стоял и смотрел в ответ, позволяя мише видеть всё — его страх, его надежду, его любовь, которая была слишком большой для этого маленького переулка.

миша наклонился, и его губы коснулись губ вали. поцелуй был медленным, невесомым, как будто они оба боялись, что будут слишком настойчивыми. но он становился глубже, и валя закрыл глаза. он чувствовал, как его руки сами собой поднимаются, как они касаются щёк миши, как его пальцы скользят по его скулам, запоминая каждую линию. он чувствовал, как ветер дует в переулке, как он шевелит их волосы, как он касается их кожи.

миша отстранился первым, но не убрал рук.

— я люблю тебя, — сказал миша, и его голос был таким тихим, что валя едва расслышал его за шумом города. — запомни это. я люблю тебя, и я вернусь.

валя кивнул, чувствуя, как его глаза начинают щипать. он смотрел на мишу, на его лицо, на его губы, которые всё ещё помнили их поцелуй, и внутри у него было чувство боли, которое разрывало на части.

— я буду ждать, — сказал он, и его голос дрогнул. — я всегда буду ждать.

миша улыбнулся — той самой улыбкой, которую валя запомнил, когда они сидели на крыше и смотрели на закат. он ещё раз поцеловал его — коротко, в лоб — и отступил на шаг. его руки скользнули с плеч вали.

— мне пора. пока, валюш.

он развернулся и пошёл к выходу из переулка. его шаги были быстрыми, почти решительными, но валя видел, как он задержался на секунду перед тем, как свернуть за угол. он обернулся, посмотрел на валю, и его лицо было серьёзным, но в глазах блестел тот самый свет, который валя запомнил навсегда.

потом он ушёл.

валя стоял в переулке, чувствуя, как воздух становится тяжелее, как тишина заполняет всё пространство вокруг него. он стоял и смотрел на то место, где только что был миша, и чувствовал, как его руки начинают дрожать. он прикоснулся к своим губам, которые всё ещё помнили его поцелуй, и внутри у него было странное чувство — смесь боли и надежды, которая была слишком большой, чтобы уместиться в его груди.

он стоял так долго, что время перестало существовать. и когда он наконец вышел из переулка, город был таким же, как и раньше — серым, шумным, живущим своей жизнью. но валя знал, что теперь этот город стал другим. потому что здесь осталась часть его, которая ушла вместе с мишей.

осень в питере была длинной и тягучей. валя сидел на подоконнике, смотрел на двор-колодец, и серое небо отражалось в лужах, которые не высыхали уже неделю. он думал о том, как всё изменится, когда наступит зима.

мама и оля сблизились. они вместе ходили на рынок, вместе готовили ужины, вместе пили чай на кухне и обсуждали старые фильмы. оля стала той сестрой, которой у мамы никогда не было, и валя видел, как мама улыбается чаще, как её плечи расправляются, как она перестала оглядываться на прошлое. однажды вечером, когда они сидели на кухне, мама сказала оле: «ты как сестра мне, оль. я никогда не думала, что у меня будет сестра». оля ничего не ответила, просто сжала её руку.

валя поступил в колледж при академии штиглица. он сдал вступительные, и ирина александровна, которая готовила его, только кивнула, когда он принёс ей результаты. он ходил на занятия, рисовал, делал проекты, и каждый раз, когда он заканчивал новую работу, он фотографировал её и отправлял мише.

«смотри, миш, я сегодня написал этот этюд. он ещё сырой, но мне кажется, я начинаю понимать, что такое свет».

миша отвечал не всегда сразу, но отвечал всегда. его ответы были короткими, иногда сбивчивыми, потому что он готовился к егэ и почти не вылезал из-за учебников.

«я горжусь тобой, валь. ты станешь настоящим художником. а я пока сижу над этой грёбаной математикой и чувствую себя дебилом».

они переписывались ночами, когда город засыпал, и валя держал телефон в руках, пока его веки не становились тяжёлыми.

чуть позже настя поступит в тот же колледж, что и он. она приедет в питер в конце лета, и валя встретит её на вокзале. она будет стоять с рюкзаком и с выцветшей розовой прядью в волосах, и он обнимет её как сестру. а потом лиза наконец сдаст все экзамены, соберёт свои старые вещи и сядет в поезд, который везёт её в тот же город, где уже будут ждать настя и валя. она будет писать ему в дороге: «бледный, я еду», и валя будет смотреть на телефон и улыбаться, потому что город станет чуть живее, когда она приедет.

а потом, когда город устанет от дождей и начнется вторая валина осень в питере, приедет миша. он приедет с тем же рюкзаком, с которым уже приезжал однажды — летом, когда валя стоял на васильевском и ждал его. только теперь он приедет насовсем. он сдаст свои экзамены, купит билет на поезд, и будет смотреть в окно, как за окном проплывают поля, деревни, города, приближая его к тому, чего он ждал так долго. валя будет стоять на перроне, чувствуя, как ветер дует в лицо, и как внутри поднимается то самое чувство, которое он носил в себе все эти месяцы — тёплое, живое, настоящее.

они обнимутся. и не отпустят друг друга.

валя смотрел на свои руки и думал о том, как всё будет. как они будут вместе жить в этой старой квартире у оли, где пахнет деревом и цветами. как настя с лизкой будут смеяться на кухне, а иногда и ссориться, но никогда не перестанут любить друг друга. как леха, который поступил в военное училище, будет приезжать в отпуск и рассказывать истории, от которых они будут смеяться до слёз. как артём из москвы будет присылать им фотографии и писать: «я скоро буду, встретимся?».

он думал о том, как однажды они соберутся все вместе — в этом городе, в этой квартире, за этим столом. как будут говорить о том, что было, и о том, что будет. как будут чувствовать, что расстояние — это просто цифры, которые не могут разорвать то, что соединялось годами.

а миша будет сидеть рядом, и валя будет чувствовать его тепло, его дыхание, его присутствие. он будет знать, что этот момент — не конец, а начало. что всё, что было — экзамены, разлука, слёзы в подушку, — это просто дорога, которая привела их сюда.

валя оторвался от подоконника и посмотрел на свои рисунки, которые были разложены на столе. на одном из них был тот самый переулок, в котором они целовались. и он знал, что это не последний их рисунок. он знал, что будет ещё много — линий, теней, цветов. потому что у них было время.

и они умели ждать.

он улыбнулся своим мыслям и взял телефон, чтобы написать мише:

«валентин тимошенко:

я так жду тебя, миша

приезжай скорее»

и в ответ пришло:

«миша вишневский:

я ведь обещал, валюша

я тебя дождался, и ты меня дождись».