Цепная реакция.

Оставшийся вечер мы провели в тишине.

Мама доставала мои вещи из шкафа — одну за другой. Складывала сначала свитера, потом джинсы, потом платья, которые я надевала всего пару раз. Я могла бы собрать вещи сама, но весь этот абсурд лишил меня способности двигаться. Я просто сидела на полу и смотрела, как моя жизнь упаковывается в картонные коробки.

Папа собирал книги. Он снимал их с полок, протирал обложки и укладывал стопками. Я хотела сказать, что это бесполезно — я же не в ссылку еду, в конце концов. Но он смотрел на каждую книгу так, будто она была живая. Особенно долго он держал в руках потрепанный томик с моей любимой сказкой — я помню, он читал мне ее, когда я болела.

Мама прошлась по столу. Убрала мои тетради, ручки, косметику. Там, где раньше валялись заколки и фантики от конфет, осталась пустая, вытертая поверхность. Я смотрела, как она протирает стол влажной тряпкой, и заметила — она делает это слишком тщательно. Как будто если в комнате останется хоть одна пылинка, меня все еще можно будет вернуть.

— Ты не хочешь взять с собой что-то еще? — спросила мама, не оборачиваясь.

Я посмотрела на комнату. На пустые стены. На коробки, стоящие у двери, перевязанные бечевкой. На них уже была ее надпись: «Астра. Детство». Я смотрела на эти слова, и в груди разрасталась пустота. Ощущение, что родители решили избавить этот дом от любого упоминания меня, доводя каждый уголочек до болезненной стерильности.

— Нет, — ответила я. — Все уже убрано.

Мама остановилась. Положила тряпку на стол. Повернулась ко мне, и я увидела в ее глазах что-то, что заставило меня отвернуться. Она хотела что-то сказать, но вместо этого просто подошла и прижала меня к себе.

— Ты сможешь приезжать домой, — сказала она в мои волосы. — Мы будем видеться.

Я чувствую, как внутри поднимается что-то другое. Злое. Горячее. Оно жгло где-то в груди, поднималось к горлу, и я не могла его остановить.

— Мам, ну что за клоунада? — мой голос сорвался на крик, и я сама не узнала его. — Ты осознаешь, насколько это все бредово? Если вы захотели пошутить в такой день, то это попросту издевательство!

— Астра, я понимаю, что это тяжело принять, — тихо проговорила мама, но я не дала ей договорить. Слова рвались наружу, как лава, которую я сдерживала слишком долго.

— Нет, это ты пойми меня! Вы сейчас собираете всю мою жизнь в картонные коробки! Глупо подписываете каждую из них, словно все заканчивается здесь и сейчас, в этих стенах! — мой голос сорвался на хрип, но я не могла остановиться. — Ты ведь каждый день выслушивала меня! Про то, как сильно я хочу уехать отсюда. Про университет, про квартиру с друзьями, про наши документы, которые мы уже подали! Мы нашли комнату, мама! Мы подали документы! Мы планировали нашу жизнь!

Я замолчала. Воздуха не хватало. В груди кололо, и я слышала, как гулко стучит сердце в ушах.

Мама смотрела на меня. Ее глаза блестели от слез, но она не плакала. Она смотрела так, будто я била ее словами.

— Астрик, — нежно проговорила она. — Я знаю, я знаю, что ты планировала. Я знаю все, что ты мне рассказывала. Я слушала каждый вечер и помню каждое слово.

— И ты молчала, — выдохнула я. — Ты знала, что этого не случится, и ты молчала.

Она медленно кивнула.

— Я хотела, чтобы ты мечтала. Чтобы у тебя была жизнь — хотя бы в мечтах. Потому что я знала: когда ты узнаешь правду — обратного пути не будет.

Я смотрела на нее и не могла понять — это любовь или предательство? Или они так переплелись, что я уже не могла различить их.

Я закрыла глаза. В темноте за веками вспыхнули оранжевые пятна — свечи на моем торте. Я задула их и загадала желание. Я думала, что знаю свое будущее. Я ничего не знала.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я тихо. Голос больше не дрожал. Он был пустым. — Зачем ты позволяла мне мечтать, если знала, что я не смогу этого получить?

Мама медленно поднялась. Она не смотрела на меня — смотрела куда-то в сторону, на пустые полки, на коробки у двери. Потом шагнула вперед. Я чувствовала, как ее рука коснулась моего лица — теплая, чуть влажная от слез, которые она так и не пролила. Я хотела отодвинуться, хотела сказать что-то колкое, но голос пропал. Ее пальцы скользнули по моей скуле, и я поняла — она не извиняется. Она прощается.

— Потому что ты — моя дочь, — сказала она, и голос ее дрогнул. Она замолчала на секунду, будто собиралась с силами. — Я хотела, чтобы ты мечтала. Чтобы у тебя была самая обычная жизнь — та, о которой ты так много говорила. Университет, друзья, переезд, первые серьезные отношения... Все то, что я не смогла прожить сама.

Она провела пальцем по моей щеке, и я почувствовала, как он дрожит.

— Эта школа... Магистериум... — она произнесла это слово так, будто оно жгло ей язык. — Это совсем не то, что я хотела для тебя. Этот мир для меня знаком, но он чужой. И я не хочу, чтобы он стал твоим.

Во мне боролись какие-то две стороны, одна из которых сопротивлялась, кричала и билась, что все это неправда и тихим голосом твердила: "От тебя хотят избавиться". А другая насквозь смотрела в глаза матери и тихо понимала, что мама не стала бы поступать со мной так – не стала бы рушить то, что было для меня так важно.

— Я не хочу этого, — прошептала я.

Мама села рядом и провела рукой по моим волосам. Она ничего не сказала. Ей не нужно было говорить.

Мы сидели так долго, пока за окном не стало темнеть. Комната вокруг нас пустела с каждым движением. Сначала исчезли вещи с полок. Потом — с кровати. Потом — со стен. Остались только белые стены, пустой шкаф, заправленная кровать и коробки у двери. Комната пахла теперь только тряпкой, которой мама все протерла, и чем-то кислым — как слезы, которые я не давала себе пролить.

Мама встала и вышла за новой коробкой.

Я осталась одна.

В этот момент я услышала шаги в коридоре. Легкие, быстрые. Дверь приоткрылась, и в проеме показалась Лина. Ее светлые волосы были распущены, серо-голубые глаза смотрели на меня с той же прохладцей, что и всегда, но в ее позе чувствовалось что-то другое — она пришла сюда не просто так.

— Ну что, накричалась? — Лина облокотилась о дверной косяк, скрестив руки на груди. В ее голосе не было злорадства — только усталое спокойствие. — Теперь моя очередь наслаждаться этой комнатой. Без твоих вещей даже пустые стены выглядят лучше. И знаешь, я давно ждала, когда тут появится свободное пространство.

Она вошла, прошлась по комнате, провела пальцем по пустому подоконнику и оглянулась на меня с едва заметной улыбкой.

— Я всегда знала, что ты не такая, как мы, — сказала она, и я не сразу поняла, о чем она говорит. –– Как минимум, фраза "в семье не без урода" хорошо описывает тебя.

–– А ты с годами ни черта не меняешься, Лин, –– внутри поселилось неприятное чувство горечи от ее сказанных слов. –– Твоя идея была упечь меня в какой-то пансионат для сумасшедших? Да еще и таким образом – придумать Магистериум, магию и даже написать письмо. Может, еще подаришь мне волшебную палочку на прощание?

–– Спасибо за идею, отправлю тебе ее по почте, причем голубиной. Только вот к этой шутке я не имею ни малейшего отношения.

Лина говорила без злости, но в ее голосе слышалась твердость, которой я не замечала раньше.

— Но я рада, что ты уезжаешь, потому что хоть теперь родители заметят, что у них есть и вторая дочь. Всегда раздражало, как они обращались с тобой иначе. Словно ты была хрустальной чашей, которую можно разбить одним неловким движением. Ты не замечала этого, потому что для тебя это было нормой. А я видела как они провожают тебя в школу, смотрят тебе вслед, будто боятся, что ты не вернешься. Как каждую минуту в твоем присутствии чуть напряжены, готовые к чему-то.

Я смотрела на нее, и внутри меня становилось не по себе. Я не помнила этого. Но я не могла отрицать, что она говорит правду. Я чувствовала это — их тревогу, их странные взгляды, их неловкость, когда я спрашивала о прошлом.

— Почему ты мне не сказала? — спросила я тихо.

— А что бы это изменило? — она пожала плечами. — Ты бы не поверила. Ты всегда была в своем мире. Смотрела на все с высоты своей привилегии и думала, что это нормально.

Она встала и подошла к окну, спиной ко мне. Я видела, как дрожат ее плечи, и поняла, что она не так равнодушна, как хочет казаться.

— Я не зла на тебя, — сказала она, не оборачиваясь. — Я не зла на них. Я просто устала быть той, кого никто не прячет. Потому что меня не нужно прятать. Потому что я не представляю ценности.

— Лина, — я хотела что-то сказать, но она резко обернулась, и я увидела в ее глазах что-то, чего не видела никогда. Не боль. Не обиду. Что-то похожее на принятие.

— Со стороны даже может показаться, что родители совсем свихнулись под старость лет, — она улыбнулась, и эта улыбка была горькой, но не злой, — Мама с папой советовались со мной, как правильно преподнести эту новость. Столько было переживания в этих взглядах за тебя, а я будто была фоном – обычная, не такая важная, как ты.

— Ты не обычная, — сказала я, и эти слова вырвались сами.

— Я знаю, — она засмеялась, и в этом смехе не было горечи. Только усталость. — Я знаю, что я не хуже. Я просто другая. И это нормально. Я смирилась с этим. Я хочу просто жить без магии, без секретов, без всего этого. А ты... уезжай. Будет здорово, если все-таки родители не сбрендили. Может, даже наколдуешь мне новый телефон.

Она шагнула ко мне, остановилась в шаге, и я почувствовала ее взгляд на себе.

— Я не стану говорить, что буду скучать, потому что это было бы неправдой, — сказала она. — Но я не хочу, чтобы ты думала, что я мечтала избавиться от тебя. Я просто хочу, чтобы ты знала — у тебя есть выбор. Ты можешь уехать и узнать, кто ты на самом деле. Или остаться здесь и никогда не узнать, правда ли то, что тебе сказали.

Она развернулась и пошла к двери. У самого выхода она остановилась, но не обернулась.

— Надеюсь, что ты сделаешь правильный выбор, — тихо сказала она. — Но если ты вернешься — я буду здесь. Я все равно твоя младшая сестра, что бы между нами не происходило.

Она вышла, и я слышала, как ее шаги удаляются по коридору. Я сидела на полу, смотрела на пустую дверь и почувствовала, как внутри меня поднимается что-то теплое, что-то, что я не чувствовала к Лине никогда раньше.

Я поднялась с пола и подошла к коробкам. Надпись «Детство» на одной из них казалась мне теперь не прощанием, а обещанием.

Мама вернулась с новой коробкой и застыла в дверях, увидев меня стоящей у коробок.

— Все в порядке? — спросила она.

Я кивнула.

— Все хорошо, — сказала я, и удивилась тому, что это правда. Не совсем, но почти.

Мама коснулась моего плеча.

— Пора ложиться, Астра.

Я кивнула. Но я знала, что не усну. Я просто буду лежать в темноте, слушать, как стучит мое сердце, и думать о том, что завтра начнется что-то новое. Что-то, чего я боялась. Но что-то, что я должна была сделать.