ПРОЛОГ
Восемнадцать свечей.
Я никогда не считала их раньше, но сейчас считаю – раз, два, три... до восемнадцати. Пламя дрожит, и я смотрю на него, чувствуя, как тепло касается щек. Пахнет ванилью и шоколадом — как всегда, как каждый год. Я вдыхаю этот запах, и он кажется мне слишком сладким, почти приторным, будто я уже наелась им до тошноты. Счастье, наверное, и должно быть таким — чуть слишком, чтобы запомнить.
Я делаю вдох, закрываю глаза и загадываю желание. То же самое, что и в прошлом году, и в позапрошлом. Университет, большой город, новая жизнь. Я произношу его про себя так же четко, как если бы читала по бумажке, и на мгновение мне кажется, что в этот раз все будет иначе. Что я уже почти там, что осталось только задуть свечи — и мир подстроится под меня. Смешно, правда? Я уже почти не верю в эти желания, но каждый год я загадываю одно и то же, как будто если перестану — моя мечта окончательно умрет.
Я открываю глаза, и пламя свечей кажется мне ярче, чем было секунду назад. Теплый воздух касается губ, и я чувствую, как внутри что-то сжимается. Вдох — и я задуваю их. Дым тянется к потолку, а моя мечта остается где-то между глоткой и грудной клеткой.
"С днем рождения, Астра!"
Я улыбаюсь, и скулы начинают болеть, но я все равно тяну эту улыбку, потому что вижу, как родителям важно, чтобы я была счастлива. Мама поправляет мне волосы, касается пальцами виска, и в этом жесте столько нежности, что я почти верю, что все хорошо. Она пахнет сандалом и апельсинами — запах из детства, тот самый, который я вдыхала, когда она обнимала меня перед сном. Но видение тает так же быстро, как появляется. Секунда — и я снова здесь, взрослая, стоящая на пороге чего-то, чего не понимаю.
Младшая сестра сидит напротив и даже не поднимает глаз. Она ковыряет вилкой кусок торта, который ей положили, и я вижу, как ее губы сжаты в тонкую линию. Мы никогда не были близки. Она всегда смотрела на меня так, будто я украла у нее что-то важное. Может быть, внимание родителей. Может быть, что-то другое. Я уже перестала пытаться понять.
— С днем рождения, — безразлично бросает Лина, не глядя на меня.
— Спасибо, — отвечаю я, и в моем голосе нет тепла. Его и не должно быть. Между нами всегда было это — холодное, колючее пространство, которое мы обе не пытались преодолеть.
Мама вдруг отодвигает тарелку в сторону и шарит рукой под салфеткой. Я смотрю, как она достает маленькую бархатную коробочку и протягивает ее мне.
— Это тебе, — в ее голосе слышалось едва уловимое волнение. – Нашла его в винтажной лавке. Подумала, что тебе должно понравится.
Мама протягивает мне коробочку, я сразу замечаю, как она тяжелее, чем кажется. Открываю — и внутри, на темном бархате, лежит серебряный браслет. Он старый, с поцарапанной поверхностью, на которой едва угадывается узор по краям. Провожу по нему пальцем — чувствую каждую линию. Я поднимаю его ближе к свету, и где-то внутри меня просыпается странное чувство, будто я уже касалась этого металла раньше, будто он помнит мои руки. На внутренней стороне раньше была надпись, но от нее, остались только тени букв. Я переворачиваю браслет снова и снова, словно от этого появится больше смысла, но свет выхватывает только серебряный отблеск. Отрываю взгляд от него только на секунду, чтобы посмотреть на маму.
— Спасибо, — говорю я, и голос звучит тише, чем я планировала. — Он правда очень красивый.
Она улыбнулась, но я сразу поняла, что что-то не так. Улыбка не дошла до глаз, а взгляд, которым она смотрела на браслет, был слишком долгим, слишком внимательным. Она будто боялась его, хотя и не говорила этого.
Весь этот вечер какой-то странный — слишком теплый свет, слишком сладкий торт, слишком напряженная тишина, которая повисла между нами. Я открываю рот, чтобы спросить ее, что происходит, но в этот момент раздается голос папы.
— У нас есть кое-что еще, — говорит он чужим голосом. Он избегает моего взгляда, смотрит куда угодно — на скатерть, на свои руки, но только не на меня.
Он ставит на стол передо мной папку. Толстую, черную, из тисненой кожи. На ощупь она кажется грубой, поцарапанной — будто ее таскали с собой годами, прятали, берегли. Она совершенно не похожа на подарок.
— Что это? — я пытаюсь улыбнуться, но чувствую, что выходит криво. — Еще один подарок? Вы меня балуете.
Мама опускает глаза и молчит. Папа смотрит на меня, и я замечаю, как он на секунду задерживает дыхание, будто собирается с мыслями.
— Боже, да открой ты эту папку наконец, — раздается голос Лины. Я поднимаю глаза и вижу, как она закатывает глаза, откидываясь на спинку стула. — Откуда столько драматизма?
Я не успеваю ничего сказать, потому что Лина уже тянется через стол, хватает папку и открывает ее. Документы высыпаются на стол — фотографии, бумаги, какие-то листы, и на мгновение все замирают.
Я смотрю на это и не понимаю, что происходит. Лина откидывается на спинку стула с довольным видом, будто сделала что-то важное.
— Ну вот, — говорит она. — Теперь можно и посмотреть.
Я тянусь к одному из листов, и пальцы находят его сами — раньше, чем я успеваю осознать, что делаю. Когда я переворачиваю его, на меня смотрит моя же фотография — цветная, четкая, как будто ее печатали для паспорта или каких-то важных документов. Я всматриваюсь в собственное лицо, пытаясь вспомнить этот день, эту одежду, этот свет, но память молчит, оставляя только смутное чувство, что я когда-то стояла перед объективом, но не знала об этом.
Я кладу фото на стол и беру следующий лист — там мои данные, все до последней буквы, дата рождения, адрес, номер телефона. Дальше — медицинская карта, вся в печатях и штампах, с записями, о которых я не знала даже сама.
Я переворачиваю еще несколько листов, и там моя жизнь, разложенная по дням, по местам, по именам, — куда я ходила, с кем встречалась, о чем говорила, даже те переписки, которые я удаляла, думая, что они исчезли навсегда. Я смотрю на это и не могу дышать, потому что я не знаю, кто это делал, как долго, зачем, и единственное, что я понимаю, — что моя жизнь никогда не была только моей.
— Вы что, наняли частного детектива? — голос звучит хрипло. — Или у вас там целый отдел по слежке за собственной дочерью?
В самом низу папки лежит письмо. Оно выглядит важным, напечатано на плотной бумаге. Я разворачиваю его, и в голове проносится мысль, что оно может объяснить хоть что-то из того, что происходит.
«Уважаемая мисс Коупленд,
Мы рады сообщить вам о вашем зачислении на первый курс Магистериума — Академии Магии и Древних Практик. Ваше присутствие обязательно для начала занятий.
Пожалуйста, возьмите с собой только самое необходимое. Все остальное будет предоставлено по прибытии.
С надеждой на встречу,
Деканат Магистериума»
Я перечитываю это слово. Маги-сте-ри-ум. Медленно, по слогам, будто от этого оно станет менее абсурдным. Оно звучит как название дешевого фэнтези-сериала, который я бы выключила на середине первой серии. Или как кодовое слово из игры, в которую я никогда не играла. Я пытаюсь представить, как это слово могло бы вписаться в мою жизнь, но оно не вписывается.
— Это розыгрыш, да? — я смеюсь. Смех вырывается из горла, нервный, натужный, царапающий. — Вы меня разыгрываете? Это все шутка, да? Магия, академия, Магистериум — вы просто решили пошутить на мой день рождения?
Я смотрю на них. На маму, которая прикусила губу так сильно, что она побелела, на папу, который смотрит в стол и не моргает. Их лица говорят мне больше, чем слова. Они не шутят. Они боятся.
Я жду, что Лина скажет что-то колкое, что-то, что подтвердит, что это шутка. Но она просто смотрит на меня. В ее глазах нет удивления. Только холодное, колючее спокойствие, будто она знала. Будто она всегда знала что-то, чего не знала я.
— Этого не может быть, — говорю я, и голос звучит глухо, будто я сама не верю в свои слова. — Магии не существует.
— Существует, — проговорила мама, и теперь ее голос звучит устало, но твердо. — И ты — часть этого.
Я смотрю на нее, потом на папку, потом на браслет, который все еще теплеет на моем запястье. И я не знаю, что сказать. Потому что я не хочу этому верить. Но она не врет.
Впервые в жизни я не знаю, чему верить.